Текст книги "Генштаб без тайн. Книга вторая"

Автор книги: Виктор Баранец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Такие советы и соображения у многих в Кремле и на Арбате вызывали зубовный скрежет. Никто не хотел мириться с тем, что России предлагается «сдаться в плен». И снова перед страной, как и сто, и двести лет назад, неотвратимо вставали роковые и проклятые вопросы: «Что делать?» и «Куда идти?»

Сильно сдавший вожак уже не мог самостоятельно давать на них ответы. Он все чаще лишь озвучивал тексты, которые кремлевские спичрайтеры писали ему. Он все чаще болел, «дотягивая» свой второй президентский срок то в ЦКБ, то в Сочи, то на Валдае.

Многие политики в стране и за рубежом уже без стеснения делали громкие заявления о том, что Ельцин «неадекватен».

Но кремлевская свита поила его наркотиками комплиментов и вдохновляла «собрать силы на третий срок», потому как нет и не предвидится достойных преемников…

Его вывезли всего на несколько часов в Кельн, где решались стратегические, политические, экономические и военные вопросы на рубеже веков. Российские министры и дипломаты стыдливо опускали очи долу, когда иностранцы интересовались у них здоровьем президента. Когда он поехал в августе в Киргизию на встречу “шанхайской пятерки”, мне показалось, что Ельцин посвежел. Он и сам сказал: «Я в отличной форме и готов к бою». С кем? За что? Перед концом его президентства еще больше открылась циничная воровская суть режима, верхушка которого ненасытно грабила Россию – американцы начали разматывать дело об утечке из Москвы десятков миллиардов долларов. Мелькали фамилии членов “семьи” и всех тех, кто был или остался у кормушки. Раскормленные физиономии этих ворюг стали то и дело появляться в телевизоре. Они сверкали плутоватыми глазами и твердили: «Это ложь!» А в западных газетах публиковались уже документы с их подписями. Знакомые фамилии этих тайных миллиардеров уже внесены в списки тех, кто мечтает прорваться к власти снова на парламентских и президентских выборах…

А от наших резидентов в странах НАТО идут в МИД, в СВР и Генштаб шифровки, в которых сообщается, что руководители государств альянса рекомендуют своим послам «заблаговременно и точно» определить, на кого именно надо делать новые ставки в России…

Глава 2

ТЕНИ ПУТЧА

ВОСЬМАЯ ПУЛЯ

…Вскоре после октябрьского мятежа 1993 года с Лубянки в Генштаб поступил документ с грифом «Совершенно секретно». То было донесение Управления военной контрразведки ФСК о попытках вооруженных военнослужащих столичного и некоторых подмосковных гарнизонов прорваться к осажденному парламенту и встать на его защиту. Я видел этот документ. Из десятка эпизодов сильнее всего запомнился один.

…Вечером 3 октября командир батальона подполковник Беличенко построил подчиненных, рассказал им о происходящем в Москве, а затем скомандовал:

– Кто готов выступить на защиту Конституции и Верховного Совета – шаг вперед!

Добровольцев набралось человек тридцать. Получив оружие и боеприпасы, они на крытом брезентом «Урале» двинулись к Москве.

Далее в совсекретном лубянском документе сообщалось, что вооруженная группа во главе с подполковником была остановлена в районе военного аэродрома Чкаловский совместным постом военнослужащих МВД и ФСК. Комбат и его подчиненные не подчинились приказу сдать оружие и вернуться в расположение части. Завязалась потасовка, переросшая в перестрелку. Несколько человек были ранены и убиты, остальные окружены и арестованы. Некоторые офицеры, отказавшиеся сдаться, покончили с собой.

В районе аэродрома Чкаловский, там, где случилась эта трагедия, с тех пор летом и зимой на деревьях и кустах алеют красные матерчатые ленты (я много раз видел их, когда вместе с министром обороны улетал в командировку из Чкаловского или возвращался домой). А рядом, на заборе из железобетонных плит с облупленной известью, висит обернутая целлофаном и выгоревшая на солнце фотография красавца офицера, который погиб здесь. Он дал тут свой последний бой с пистолетом в руке и восемью патронами в «магазине». Семь пуль он выпустил в тех, кто встал на его пути в столицу. Восьмую – себе в висок.

Он тоже хотел защитить Конституцию.

Управление информации Минобороны, в котором я в то время служил, ежедневно отслеживало сообщения СМИ о развитии кризиса. Моему заместителю, полковнику Ивану Сасу, было поручено подготовить аналитическую записку для министра обороны. Иван был въедливым и честным аналитиком.

Перелистывая огромную кипу разномастных газет, он наткнулся на материал о вооруженной стычке у аэродрома. Прочитав его, угрюмо сказал мне:

– Черт ногу сломает! Хасбулатов с Руцким называют себя защитниками Конституции. Ельцин называет себя защитником Конституции. Офицеры рвались защищать Конституцию. А кто же тогда на нее нападает?

Иван умел задавать вопросы, на которые никто не знал ответов.

Одно было ясно – лучше защитил Конституцию тот, у кого аргументы оказались крупнее калибром. У капитана был пистолет «Макарова». У Ельцина были танки Т-72 и Т-80. Он и оказался «прав».

После октябрьской заварухи я пытался выяснить детали трагедии у Чкаловского. Но разыскать мятежный батальон не удалось – его уже не было. По приказу министра обороны подразделение расформировали. А президенту доложили «о принятых мерах и наказании виновных».

Кремль замалчивал количество жертв в Белом доме и в Москве в целом, число военных, с оружием в руках выступивших против высшей исполнительной власти. А многие газеты, особенно оппозиционные, начали вести свои расследования, чтобы установить истинное число погибших. Стали появляться сенсационные материалы о тайном исчезновении трупов из БД, о переполненных моргах городских больниц и военных госпиталей, о безымянных свежих братских могилах в подмосковных лесах. Чтобы погасить разрастающееся муссирование этой темы, Кремль выпустил официальное сообщение о числе октябрьских жертв – 142 погибших.

Но этим данным на Арбате мало кто верил. Почти все знали, что еще в день расстрела Верховного Совета один из комментаторов американской телекомпании CNN, снимавший прямой репортаж о бойне в центре Москвы (тот самый, который сказал: «Извините, даже когда русские убивают друг друга, мы не можем пропустить ланч»), проговорился, что, по сведениям, полученным от военного советника Президента России генерала Дмитрия Волкогонова, в Белом доме – около 500 трупов.

В аппарате Волкогонова работали офицеры, некогда служившие у нас на Арбате. Кто-то из генштабистов позвонил им и поинтересовался, верно ли сообщение американца, сославшегося на Волкогонова?

– Дмитрий Антонович знает что говорит, – такой был ответ.

Но и этот довод выглядел неубедительно. Можно ли было верить Волкогонову, даже если он советник президента? Как он мог получить такие сведения в самый разгар расстрела парламента? К тому же нельзя было исключать, что данные о потерях, полученные от матерого идеологического волка, были специально выпущенной из Кремля пропагандистской уткой, рассчитанной на то, чтобы защитники Белого дома быстрее прекратили сопротивление и сдались.

Однако вскоре всплыла другая информация, которая заставила генштабистов всерьез отнестись к сообщению Волкогонова.

Из секретариата министра просочились сведения, что существует письмо трех силовых министров (Ерина, Грачева, Степашина) Президенту России, в котором значилось точное число погибших – примерно такое же, какое было названо Волкогоновым. Когда информация об этом выплеснулась за стены Минобороны и Генштаба, российские и иностранные журналисты устроили яростную охоту за сенсационным документом.

Зарубежный репортер, побывавший в Минобороны на пресс-конференции, намекнул одному из наших офицеров, что готов выложить три тысячи долларов за документ. Слух об этом заманчивом предложении быстро растекся по многим кабинетам, не минуя и обиталище помощника начальника Генштаба по контрразведке.

И все-таки нашелся очень рисковый подполковник, возгоревшийся желанием отхватить толстую пачку баксов. Он стал подбираться к документу. По этому случаю была даже затащена в койку машинистка-секретчица, которая видела копию письма силовиков президенту. Но, получив удовольствие от новоиспеченного любовника, бдительная «жрица любви» сдала его контрразведчикам…

«ДИГГЕРЫ»

Сыщикам ФСК было хорошо известно, что почти двум сотням отставных и кадровых военных удалось пробраться в Белый дом и влиться в ряды его защитников (из них был сформирован добровольческий полк, списки личного состава которого оказались вскоре на Лубянке и в МВД, там же появились и сделанные скрытой камерой съемки бойцов добровольческого полка, марширующих в старой военной форме по внутреннему дворику БД).

Но руководство Минобороны и Генштаба категорически отрицало наличие кадровых офицеров среди защитников Верховного Совета. Я давно привык к тому, что наше военное ведомство во имя защиты чести мундира порой делало заявления, не соответствующие действительности. И в те дни Управление информации МО распространило в СМИ официальное сообщение, что ни один офицер МО или Генштаба среди мятежников не был замечен.

А в это время на рабочем столе министра лежала докладная записка Управления военной контрразведки, в которой утверждалось иное. Более того, уже вскоре нескольких кадровых и отставных офицеров тихо уволили. Но разоблачили далеко не всех. Многие из них до сих пор служат на Арбате…

Подполковник Генштаба был в отпуске, когда коллеги из Союза офицеров позвали его в Белый дом. Он рассказывал мне, что, когда перед решающим штурмом БД стало ясно, что его защитникам не продержаться, было принято решение в первую очередь вывести по подземным коммуникациям женщин и кадровых офицеров. Многие из них категорически отказывались уходить. И даже тогда, когда поступил приказ Руцкого, некоторые его не выполнили.

Но большинство все же приказу подчинились. Им удалось уйти, хотя не все остались в живых. Одну группу, пытавшуюся выбраться на свободу по подземке, ведущей в сторону Филевской линии метро, заблокировали омоновцы и приказали сдаться.

В группе было человек пятнадцать офицеров и один прапорщик. Старшим был подполковник по кличке «Завхоз»: в добровольческом офицерском полку он был замом командира по тылу.

– Эй, «диггеры», только без дурости, – крикнул в черный туннель омоновец. – Сдавайте оружие и уматывайте отсюда к еханой матери! Мочить вас не будем! Даю слово офицера!

«Диггеры» долго совещались.

Решили, что сопротивляться бессмысленно. Возвращаться назад тоже рискованно – там уже могла быть засада. Стали выходить по одному, бросая оружие под тоннельным фонарем.

Омоновцы оказались людьми слова. Перекрестив выбравшихся из подземелья офицеров крепким матом, отпускали их на волю, даже не требуя документов, – все-таки свой брат, военный.

Последним должен был выходить «Завхоз».

Но он оказался человеком недоверчивым.

Застрелился.

– Етит твою мать! – орал командир омоновцев. – Кто теперь докажет, что не мы его замочили?!

– Я докажу, – сказал прапорщик, выходивший предпоследним, – у подполковника именной пистолет. Мы с ним из одной части. Проблем у вас не будет.

Мертвого «Завхоза» приволокли к выходу из коллектора.

Прапорщику ввиду того, что он был заросшим сильнее всех и одетым в старые лохмотья, приказали играть роль бомжа-свидетеля. Ему дали стакан водки и бутерброд. Прапорщик выпил и попросил еще. Так было достовернее.

Прибывшие вскоре сыщики и врачи оформили «Завхоза» как самоубийцу. Читая в некоторых газетах страшные заметки о зверствах омоновцев в октябрьские дни 1993 года, я не раз вспоминал этот рассказ генштабовского подполковника.

У нас есть разные омоновцы.

НЕВОЛЬНЫЕ КИЛЛЕРЫ

В 1993 году история напомнила нам жестокую аксиому: когда власть несправедлива, она неизбежно раскалывает общество на враждующие лагеря. А вместе с ним и армию. И тогда военные люди тоже вынуждены делать выбор.

Мне до сих пор помнятся угрюмые лица генералов Грачева, Колесникова, Кондратьева, других наших военачальников, которых вечером и ночью 3 октября я видел на пятом этаже Генштаба. Они тоже делали свой выбор, когда долго тянули резину, не решаясь бросить войска против мятежников.

Эта медлительность наших арбатских полководцев, приведшая Ельцина в лютую ярость, была в сущности протестом против опасной заварухи, в которую втягивал армию президент. Наши генералы отлично понимали, какой страшный грех они возьмут на душу, если прикажут войскам огнем подавить бунтующих депутатов и их сторонников.

Возможно, глубже и острее других понимал это Грачев – его слово было решающим. Он в армии – высший единоначальник. Над ним – только Верховный Главнокомандующий. Грачев приказал собрать коллегию Минобороны, чтобы выслушать соображения генералитета. Это давало министру возможность обрести хоть какое-то алиби: окончательно решение Грачева на ввод войск в столицу опиралось на коллегиальное мнение, и таким образом он страховался на случай наихудшего варианта развития событий.

Но по строгому счету в ту ночь коллегии Минобороны не было: вместо почти четырех десятков ее членов в зале собралось человек пятнадцать. Не было зама Грачева генерал-полковника Бориса Громова, Главнокомандующего Сухопутными войсками генерал-полковника Владимира Семенова, некоторых других военачальников.

Было очевидно, что странное отсутствие большой группы высокопоставленных генералов на Арбате в столь важный момент вызвано их нежеланием ввязываться в «мокрое» дело. И это тоже был протест.

Странно вел себя и командующий войсками Московского военного округа генерал-полковник Леонтий Кузнецов (позже Грачев скажет о нем, что он «проявлял некоторую нерешительность»). Таманскую мотострелковую дивизию на марше к Москве штаб округа несколько раз по непонятным причинам тормозил (комдив, генерал-майор Валерий Евневич, доложил об этом в рапорте на имя заместителя министра обороны генерал-полковника Георгия Кондратьева).

Не понимая, почему такое происходит, Евневич не выдержал и послал к министру своего заместителя с жалобой. После его доклада Грачев вынужден был взять управление дивизией на себя.

Когда стало ясно, что побоища в центре Москвы уже не избежать, войска, повинуясь приказам командиров, с лютой ненавистью крестили матюками Верховного Главнокомандующего и всех, кто подвигал их к черте, где прозвучала команда «Огонь!».

Есть приказы, которые армия выполняет с глубоким отвращением к тем, кто их отдал. И тем ближе военные подступают к невидимой грани, у которой они могут повернуть штыки в обратную сторону.

Долгое, длящееся с весны противостояние президента и Верховного Совета, предшествовавшее танковому расстрелу, раздражало армию и усиливало ее недовольство Кремлем.

Летом и осенью в арбатских кабинетах часто шли острые дискуссии. Генералы и офицеры спорили о том, правильную ли тактику избрал Ельцин, заявляя о «жаркой осени» и «артподготовке». Опасное предчувствие, что «дело пахнет порохом», усиливалось по мере того как Ельцин зачастил в «придворные дивизии», а группы офицеров Генштаба и Минобороны стали выезжать раз за разом в войска, чтобы в соответствии с указаниями министра «правильно сориентировать людей».

Командующие войсками военных округов и флотов почти ежедневно звонили в Москву, стараясь держать нос по ветру. Некоторые лезли из кожи вон, чтобы лишний раз прогнуться перед «самим» – слали телеграммы со словами решительной и горячей поддержки президента, призывали его «покончить с болтающим парламентом». Случалось, поступали и забавные шифровки: «В соответствии с указаниями министра обороны о поддержке президента, докладываю, что поддерживаю…»

И все же большинство войсковых и флотских военачальников оказались людьми, не способными на подобную проституцию. После выхода президентского указа № 1400 многие командующие в своих обращениях к Ельцину советовали отменить его и «вернуться к нулевому варианту».

Сторонников президента в Минобороны и Генштабе резко поубавилось, когда в Белом доме отключили телефонную связь, свет и воду, а само здание обвязали огромной пружиной из новенькой колючей проволоки (кстати, и в Генштабе были отключены все городские телефоны: наше начальство боялось «разлагающей агитации мятежников»).

Я был в числе офицеров МО и Генштаба, которым было приказано «челночным методом» ходить к БД на разведку.

Мне было противно смотреть на шныряющих возле «парламентского гетто» российских и иностранных журналистов, которые на этом позоре России делали свои сенсации. Один из них с большим любопытством рассматривал хищно торчащие острые металлические лепестки и восхищенно говорил:

– Тут не то что депутат – муха яйца порежет!

Вокруг колючей проволоки ездил бронетранспортер с громкоговорителем, из которого раздавались страстные призывы к депутатам сдаваться и переходить на сторону Ельцина. Когда агитатор умолкал, врубалась бодрая музыка советских композиторов. Над колючей проволокой очень экзотично звучал душевный голос Бернеса: «Я люблю тебя, жизнь…»

Наверное, ничто так не развивает у военных людей злое отношение к власти, как ее иезуитское и агрессивное отношение к своим противникам.

Доставалось от генштабистов и парламенту, не сумевшему грамотно и корректно построить принципиальный спор с Кремлем. Среди арбатских сторонников президента, оказавшихся в явном меньшинстве, чаще всего были люди, сидящие в высоких начальственных креслах. Их можно было понять: им было что терять в случае падения режима.

И после расстрела Белого дома среди генштабистов наблюдался явный раскол. Были разные этажи, кабинеты, компании, чины. Но суть споров оставалась одинаковой: одни осуждали тех, кто согласился расстреливать БД, другие доказывали, что все было в рамках правил. И вспоминали при этом, что еще после августовских событий 1991 года, во времена маршала Шапошникова, в уставе появилось принципиальное дополнение: «Командир, отдавший приказ, несет ответственность перед законом за его правомочность».

Но приказы бывают разными. Одно дело – всаживать автоматную очередь или снаряд в мишень на полигоне, другое – в живых людей, твоих сограждан.

Танкисты-кантемировцы на итоговых стрельбах порой показывали дохлые результаты. А на мосту у БД творили чудеса – всего лишь один снаряд не попал в окна парламента. О том, что было с его защитниками после обработки танковым огнем, можно было судить по страшным фотографиям, попавшим в Генштаб…

Наши частые дискуссии сводились к самому трудному для военных людей вопросу: надо ли безоговорочно выполнять приказ командиров на применение оружия против людей или поступать в соответствии с собственным пониманием правомочности такого приказа? Да и разве против такого «противника» должна воевать армия?

В арбатских кабинетах шли горячие споры:

– Когда приказ преступный, офицер вправе не выполнить его.

Чтобы разбить этот аргумент «гуманистов», так называемые «уставники» выкатывали на прямую наводку артиллерию своих доводов:

– Это что же получается? Получив приказ старшего начальника, офицер, вместо того чтобы тут же приступить к его выполнению, должен с Генеральным прокурором советоваться?

– С башкой своей надо советоваться!

– А что, в этой башке Уголовный кодекс содержится?

– На крайний случай там есть мозги!

– Если я каждый раз буду соображать, законный это или преступный приказ, то мне не в армии, а в Главной военной прокуратуре служить надо!

– Когда приказывают стрелять в людей – думать надо!

– А если это преступники?

– А если окажется, что преступник тот, кто отдал приказ стрелять?

– Так что, по-твоему, президент и министр?..

– Эй, петухи, хватит! Так знаете, до чего можно договориться?

Офицеры расходились разгоряченные и злые.

Сегодня диспут закончен.

Но завтра он повторится.

Так мы до сих пор и живем – каждый со своей правотой. Но только кому она теперь нужна? Что, у нас у каждого на лбу написано, кто стрелял, кто нет? Мы – АРМИЯ. И все теперь замазаны.

Это сейчас в газетах и книжках пишут, что «верные президенту войска восстановили конституционный порядок». Пройдет время, и совсем по-другому напишут. Может быть, вот так: «Президент отдал армии преступный приказ расстрелять восставший парламент. И она его выполнила».

Пока Ельцин у власти, вряд ли можно рассчитывать на то, что октябрьским событиям 1993 года (как и чеченской войне) крепко «схваченная» Кремлем российская Фемида сумеет дать честную оценку. Но Суд Совести еще впереди. Он обязательно будет. Он нужен всем нам – стрелявшим по взбунтовавшимся белодомовцам или с разинутым ртом наблюдавшим побоище со стороны. Он особенно нужен и тем, кто будет жить и служить после нас.

Такое озверение власти никогда не должно повториться. Ельцинский режим канет в Лету с «родовыми пятнами» засохшей человеческой крови как уродливое недоразумение отечественной истории.

…Однажды мой внук Данила придет из школы после урока истории и спросит:

– Дед, ты тоже в Москве воевал?

И я ему отвечу:

– Воевал… Был такой правитель – Борис. Мы много с ним навоевали. И в Москве, и на Кавказе…

Наверное, мы и сами пока не поняли, что натворили.

Для одних – «защита конституционного порядка», для других – уничтожение взбунтовавшихся народных депутатов и их сторонников.

Эх, была бы возможность отмыться в бане от всего этого позора, как шахтеру от угольной пыли! Только нет таких средств, чтобы отстирать нечистую совесть.

И такая сука-мука простреливала насквозь душу, словно коренной зуб без наркоза из меня тащили.

– Киллеры проклятые! – Такие «комплименты» были тогда в моде на Арбатской площади. Они предназначались тем, кто носил погоны. Так «благодарный» московский народ под стенами Генштаба приветствовал свою любимую армию, избавившую его от «бандитов» с депутатскими мандатами.

А кто-то счастлив был тем, что Грачев отметил его усердие в октябрьские дни японским ширпотребом, денежной премией, орденом, новой должностью или новым званием. Я хорошо знал этих «героев октября». Под пули они не ходили и даже не показывали носа за двери Генштаба. А когда вечером 3 октября поступила весть, что повстанцы якобы взяли уже Останкино, дружненько переоделись в старую советскую форму, завалявшуюся в шкафах.

А кто-то бдительно следил за тем, чтобы начальник не занес его фамилию в списки офицеров для поощрения президентом и министром. Некоторые генералы и полковники отказывались не только от «Панасоников», «Грюнди-гов» и премий, но и от орденов. Были и такие, которые и от Героя отмахивались (генерал Кондратьев). Есть награды, которые приносят человеку больше позора, чем чести. Министр от ордена Мужества не отказался. Счастливый генерал Виктор Ерин вышел из Кремля с Золотой Звездой Героя России на груди…

А кто-то думал, что поступил бы так же, как тот капитан у каменного забора с облупленной известью, недалеко от Чкаловского аэродрома…

Легко было тому, кто, еще не отмыв руки от пороховой гари, садился кушать генштабовскую севрюжинку и, горделиво оглядывая новенький орден, провозглашал тост «За верность президенту!».

Говорят, что армия – тупая, бездумная сила, всегда готовая смиренно идти туда, куда ее пошлет власть. Знала бы власть, куда ее в последние годы посылали люди в погонах…

Возле Генштаба меня остановил корреспондент «Советской России». Стал расспрашивать, что думает арбатский офицер о «победе над мятежниками». Я сказал, что это очень черная победа, что мне после нее стыдно ходить в форме по городу. После того как материал был опубликован, старый шахтер, по-моему, из Кузбасса, прислал в «Советскую Россию» письмо, в котором упрекал меня в трусости и демагогии. Он писал, что настоящие офицеры были вместе с защитниками Белого дома с оружием в руках, а кисейные – вздыхали по углам Генштаба.

Я не знал, что ему ответить. У него была своя правота. «Если вы такой патриот, – писал он, – то почему не взяли оружие и не пошли на помощь парламенту? Надо не рассусоливать, а смести с лица земли преступную власть».

Были такие мысли.

И не у одного меня.

Но вовсе не трусость и не боязнь потерять насиженное место удерживали от такого шага. И что началось бы в России, если бы в те дни пошли друг против друга батальоны, полки и дивизии, ведомые генералами и полковниками?

Мы уже хорошо знаем, чем заканчивается деление на «красных» и «белых».

ОПАСНЫЕ ПРИЗНАКИ

Еще с лета 1992 года стало заметно, как в армии вызревает клан тех, кто явно или скрыто противился Кремлю. Критических выпадов облеченных большой властью военачальников в сторону высшего руководства страны и армии становилось все больше.

С язвительной дерзостью делал публичные заявления командующий 14-й армии генерал Александр Лебедь. Он все чаще позволял себе похлопывать по плечу президента и министра обороны, призывая их: «Хватит ходить по миру с сумой. Как козлы за морковкой. Хватит. Пора за дело браться и державность блюсти».

Во время командировки в Тирасполь осенью 1992 года я был поражен бунтарским духом Офицерского собрания армии Лебедя: выступающие открыто несли по кочкам президента, министров обороны и иностранных дел России из-за их маловнятной политики в регионе. И особенно – в отношении дальнейшей судьбы объединения (через некоторое время дойдет до того, что офицеры армии устроят коллективное обсуждение директивы министра обороны, разнесут ее в пух и прах и будут даже грозить игнорированием приказа).

Почти в том же духе проходило и Офицерское собрание Черноморского флота, когда обсуждался вопрос о его разделе с Украиной и местах базирования. Собрание приняло обращение к президенту и правительству, в котором прямо и между строк выражалось недовольство черноморцев политикой российских властей.

И здесь, в Минобороны и Генштабе, становилось все больше людей, которые заявляли о своем несогласии с решениями президента, правительства, министра. «Не согласен – пиши рапорт, и до свидания!» – так советовал своим самым строптивым генералам и офицерам Павел Грачев.

Служил у нас в центральном аппарате МО полковник Роберт Быков, человек с безоглядной смелостью в суждениях и страсть как не терпящий несправедливость. Когда однажды вышел президентский указ и «во исполнение» его – приказ министра обороны, которые ущемляли интересы военных пенсионеров, Быков написал открытое письмо «верхам», а затем в одной из телепередач сказал властям все, что про них думает. Полковника признали «опасным». По распоряжению министра он был сначала убран из Минобороны в Главкомат ОВС СНГ, а затем его и вовсе уволили из армии.

Не всем у нас на Арбате хватало смелости писать открытые письма президенту, премьеру или министру обороны.

Однако среди тех, кто все чаще высказывал на совещаниях несогласие с некоторыми решениями Ельцина или Грачева, были уже и заместители министра обороны, Главкомы видов Вооруженных сил и родов войск. Но эти арбатские «семейные» раздоры у нас старались не разглашать. Зато в прессу все чаще стали просачиваться сведения о росте негативного отношения армии к высшей исполнительной власти.

Некоторые газеты опубликовали выдержки из конфиденциального документа Центра социологических исследований Минобороны РФ, содержащего итоги опроса, проведенного в войсках и на флотах. Утверждалось, что почти 90 % личного состава крайне отрицательно оценивают деятельность президента и правительства. Из Кремля и кабинета министров раздался громкий окрик. После этого на документы Центра был наложен гриф «Не для печати».

Для власти, будь она царской, советской или демократической, всегда неприятно, когда на нее ворчит армия. Но тем не менее каждая власть обязана знать о себе правду. Однако флаги на Кремле поменялись, а его нелюбовь к критике осталась.

К тому же информаторы Минобороны и Генштаба, которым вменялось в обязанность доносить до уха Кремля «глас военный», сделали выводы после неприятного инцидента, связанного с разглашением результатов социологического опроса в войсках: информация о настроениях военнослужащих, попадавшая на стол Верховному, жестко фильтровалась. Наверное, поэтому Ельцин с большой уверенностью заявлял:

– Я знаю, что армия поддерживает своего президента. Президент сильно заблуждался.

Армия отворачивалась от своего Главнокомандующего. Еще осенью 1993 года в документах спецслужб все чаще стал появляться термин «антипрезидентские настроения». Накануне декабрьских выборов в парламент эти настроения достигли пика. То была своеобразная месть армии за то, что высшая власть втянула ее в кровавую разборку. Кремль в то время делал ставку на «Демократический выбор» Егора Гайдара. Руководству Минобороны и Генштаба было рекомендовано «ориентировать» армию в том же направлении.

Однако командующие войсками военных округов и флотов, получившие из Генштаба соответствующие директивы, отнеслись к их выполнению без горячего энтузиазма. Словно предчувствуя неладное, Павел Грачев дал указание Центру социологических исследований провести в ряде частей «легкий зондаж» общественного мнения. За «Демвыбор» собирались голосовать чуть более 8 % военнослужащих.

И даже жесткие требования руководства МО в оставшееся до выборов время «сориентировать военнослужащих и их семьи в правильном направлении» успеха не принесли. Армия почти 30 % голосов отдала за ЛДПР – ее победа ошеломила Кремль и руководство МО. Кремлевские аналитики в те дни писали: «Армия на выборах ушла за Жириновским».

Ельцин был разгневан. На пресс-конференции, состоявшейся вскоре после выборов, он мрачно сказал: «Это очень серьезно. Выводы будут сделаны».

Провал партии власти в целом по стране, а в армии в частности, сильно насторожил Ельцина. Для укрепления своих пошатнувшихся позиций в армии президент подписал указ о присвоении генеральских званий многим десяткам высших офицеров. Но щедрый звездный дождь, выпавший на погоны высшего офицерского корпуса, лишь частично пригасил недовольство армии властью.

Вооруженные силы в массе своей продолжали испытывать стойкую антипатию к Ельцину. Даже многие наши минобороновские социологи в то время считали, что однозначно президента поддерживали лишь 7 % генералитета и 3 % старшего и младшего офицерства.

Выводы, о которых говорил Ельцин, были действительно сделаны: в руководстве управления Минобороны по работе с личным составом были проведены кадровые рокировки. Но ни антипрезидентские, ни антиправительственные настроения в войсках от этого не ослабли. И на то были новые причины: задержки выплат денежного содержания военнослужащим увеличились с трех до шести месяцев. В некоторых военных академиях Москвы и Санкт-Петербурга офицеры устраивали уже «молчаливые забастовки» на строевых плацах и отказывались идти на занятия. Перепуганному начальству еле-еле удавалось гасить конфликты экстренным выколачиванием денег в финансовых органах.