Текст книги "Генштаб без тайн. Книга вторая"

Автор книги: Виктор Баранец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

В частности, Центр изучал психологические и нравственные установки военнослужащих различных категорий. Однажды мне удалось раздобыть конфиденциальный документ об отношении военнослужащих к выполнению своих служебных обязанностей. Материал показывал мрачную картину: очень многие люди в погонах не видели смысла усердствовать при выполнении воинского долга и признавались, что делают это недобросовестно. Более 50 % солдат и сержантов признавались в своем нежелании служить. Каждый третий офицер мечтал уволиться…

Я хорошо запомнил, какие страшные слова сказал однажды в телекамеру офицер после штурма Грозного 1 января 1995 года:

– Я не знаю, кто именно и зачем послал меня и моих сослуживцев на эту войну. Но когда я возвращусь домой, я буду мстить всем, кто довел нас до такой жизни.

А у десантников слово железное…

ТОЧКА ОПОРЫ

…Между арбатскими генералами и офицерами снова идут горячие споры о том, почему гниют нравственные устои армии. «Старый идеологический волк», мой друг и духовный наставник запасной полковник Владимир Петрович Дроздов, сказал однажды:

– Армия осталась без идеи.

Наша генштабовская молодежь закудахтала: а как же тогда «главная идея – защита России»? Полковник Владимир Уватенко съязвил:

– Лично мой священный долг – полтора миллиона. Соседу.

Я слушал эти и серьезные, и юморные дискуссии и думал о том, что в последние годы армия утратила какую-то очень важную точку опоры. Армия напоминала мне собаку, которую еще недавно хозяин холил, а сейчас обрек на полуголодное существование. Но служебная обязанность и «главная идея» для этой собаки остались прежними – охранять хозяина.

Разница лишь в том, что раньше хозяином был народ, а сейчас…

Раньше…

В поисках истины я возвращаюсь в это «раньше», чтобы сравнить его с «теперь» и понять, что же с нами произошло.

В той армии, что была раньше, я прослужил более 25 лет и хорошо знаю, что у нее всегда были совесть и идея.

Мощный идеологический аппарат брался за мозги солдата с первой минуты, как он ступал на территорию части. Это ложь, что было тупое и тотальное оболванивание коммунистической пропагандой. Чувство долга перед Родиной произрастало из музейной тишины, из ветеранских рассказов, из потрепанной киноленты в солдатском клубе, из строгих командирских приказов и теплых родительских наказов.

Сегодня даже самые ярые демократы признают, что бывшие политорганы, парткомы, партийные и комсомольские организации, суды офицерской чести, комитеты партийного и народного контроля, офицерские собрания, идеологические совещания и активы служили тем мощным духовным обручем, который сдерживал, скреплял военный организм от разрушительных процессов. Да, было много формализма, начетничества, показухи, но и при всем при этом военный люд ясно понимал, зачем надо крепко держать в руках оружие.

Весь этот механизм после 91-го с варварским невежеством был разрушен, а новое военное руководство оказалось не способным создать новый, отвечающий духовным целям армии демократического государства. Да новую идею для армии и нельзя было искусственно создать по президентскому указу или по директиве министра обороны. Идея, произрастающая из лозунгов, а не из жизни, похожа на картонное дерево.

Армию, как и собаку, нельзя накормить пластмассовой костью.

Еще летом 1992 года нетрудно было заметить, что наше высшее армейское руководство видело свой главный идеал в преданности не государству, а «государю» (чего стоила, например, идея заставить офицерский состав Российской армии, принимавший с свое время советскую Присягу, «переприсягнуть» Президенту – Верховному Главнокомандующему – хорошо, что от нее вовремя отказались). Была в то время у нас на Арбате группа высших генералов во главе с Грачевым, которая редко упускала случай лишний раз продемонстрировать президенту избыток верно-подданничества.

Но для сотен армейских и флотских гарнизонов были чужды придворные игры в политическую конъюнктуру. И тем не менее офицерам, прапорщикам и солдатам нужны были четкие идеологические ориентиры. А для этого нужны были профессионалы, нужна была хорошо отлаженная система. Но ее не было.

Новые идеологические генералы, занявшие место «упраздненных» политработников, уныло бродили по развалинам бывших политорганов и парткомов, смутно представляя, как же можно вывести армию из всей этой порухи. Они лишь в угоду новым властям то и дело бросали яростные упреки в адрес старой системы воспитания, обвиняя ее в тоталитаризме и раздутости. В советские времена в наших почти четырехмиллионных Вооруженных силах было 80 тыс. политработников. К 1992 году их число уже составляло чуть более 36 тыс. Наши новые военные идеологи страсть как любили кивать на западные армии и брать их за эталон.

Для справки.

В США на 2,5 млн военных приходится 8 тыс. капелланов и 62 тыс. офицеров службы информации (считай, те же политработники).

После массовой чистки нашей армии от политработников и понижения их должностного статуса мы получили резкое падение уровня морально-психологической готовности личного состава добросовестно выполнять обязанности; значительное падение качества боевой подготовки; бурный рост числа грубых нарушений воинской дисциплины.

Люди в казармах и матросских кубриках все чаще оставались лицом к лицу с духовной грязью, бескультурьем, жестокостью «дедов», телевизионными идолами Запада и письмами «братков» с гражданки, которые расписывали прелести свободной и богатой жизни…

ПОД РАЗВАЛИНАМИ ГЛАВПУРА

…Группа офицеров-генштабистов возвратилась из командировки в Сибирь. Все в один голос твердят: в войсках моральное разложение – и все чаще начинают вспоминать ГлавПУр.

В Советской Армии за политико-моральное состояние («польморсос») военнослужащих головой отвечало Главное политическое управление, опиравшееся в своей работе на мощную систему политических органов, большой отряд политработников частей и подразделений, партийных и комсомольских организаций (в СА было свыше 1 млн коммунистов и почти 2 млн комсомольцев).

Даже самые рьяные противники тоталитаризма признают сегодня, что в советскую пору в Вооруженных силах партийно-политические органы оказывали серьезное влияние на моральную атмосферу и на уровень дисциплины в войсках и на флотах.

Тот, кто непредвзято способен судить об этой проблеме, не может не признать, что даже солдат с восемью классами образования за годы службы был неплохо натаскан в политграмоте: два раза в неделю только ядерная война могла сорвать политзанятия. Знал солдат, зачем его призвали в армию, кого он охраняет, кто у него вероятный противник, а кто союзник, кто геройски воевал в его полку в годы войны и кто совершил подвиг в мирное время.

Политически подкованным был солдат. А уж офицеру и подавно было предписано «сечь в политике», иначе стыдно будет перед подчиненными. Для офицеров существовала так называемая марксистско-ленинская подготовка, в ходе которой вопросы иногда рассматривались не хуже, чем сегодня в каком-нибудь университете (хотя и тут было нередко немало начетничества по части конспектирования «первоисточников»)…

Была своя «политика» и у прапорщиков, и у мичманов. Замполиты и пропагандисты как на преступников смотрели на начальников, иногда стремившихся подменить политзанятия разгрузкой вагонов или покраской заборов.

А нарушил дисциплину солдат – отдубасил однополчанина, напился, заснул в карауле, проворовался, нагрубил начальнику – тут тебя продерут на служебном, партийном или комсомольском собрании. Вызовут в партийный или комсомольский комитеты, в политотдел или на партко-миссию, а уж сколько раз по душам поговорят командир с замполитом – считать было бесполезно.

Была неплохая управа на командиров-самодуров и протекционистов – офицерское собрание.

Были тысячи солдатских и гарнизонных клубов, Домов офицеров, библиотек с миллиардными книжными фондами, кинофильмы два-три раза в неделю, тысячи шефских концертов, встреч с писателями, артистами, учеными, ветеранами войн… Все это с той или иной мерой эффективности «работало» на мораль военных.

В 1991 году отлаженная индустрия воспитательной работы в Вооруженных силах рухнула. Пришедшие к власти демократы обозвали ГлавПУр «осиным гнездом КПСС в армии» и стали разгонять опытнейшие воспитательные кадры.

Генерал-полковник Дмитрий Волкогонов, бывший главный идеолог КПСС в армии, долгие годы упорно вдалбливавший в головы военнослужащих необходимость свято блюсти верность идеям партии, возглавил комиссию по разгрому «осиного гнезда» и при этом нещадно поносил КПСС и те идеи, в которые еще недавно яростно призывал подчиненных свято верить.

Несколько лет спустя даже генерал Сергей Здориков, начальник Главного управления воспитательной работы Минобороны, которого никак нельзя заподозрить в нелояльности к новому режиму, и тот вынужден был сделать беспрецедентное по откровенности признание:

– Когда после августовского путча политорганы волевым решением ликвидировали, в армии многие вещи обесценились. В результате в воинских коллективах началось то брожение, которое привело к окончательной потере политических ориентиров…

А вот что говорил об этой же проблеме Евгений Шапошников:

– Вместо упраздненных военно-политических органов мы стали создавать в Вооруженных силах систему органов по работе с личным составом. Их возглавили помощники командиров, командующих, те, кто полностью ответственен за воспитание людей, но лишен властно-распорядительных полномочий.

Разгром идеологических структур в армии привел к тому, что военнослужащие лишились последней надежды на то, что их кто-то может защитить от произвола некоторых самодуров-командиров и беспредела «дедов». Они уже ни на кого не оглядывались. Ставший в августе 91-го министром обороны СССР маршал авиации Шапошников, давно был известен в войсках своей «утонченной нелюбовью» к политработникам. Когда партийно-политические органы в армии и на флоте упразднили, Евгений Иванович считал, что таким образом устранен и разрыв между обучением и воспитанием личного состава.

Результаты такой новации министр очень скоро почувствовал, как говорится, на собственной шкуре. Однажды его пригласили на съезд движения солдатских матерей. Евгений Иванович с большим желанием откликнулся и приехал. А там его до того «забомбили» вопросами, жалобами, просьбами, что расчувствовавшийся маршал решил на следующий день провести личный прием желающих.

Шапошников сдержал слово и, работая почти 18 часов, принял около 200 посетителей. После этого он признался:

– В этот день я окончательно понял, какой это страшный, живучий, многообразный враг – формализм, бездушие, пренебрежение к человеку…

Вскоре министр направил в войска и на флоты директиву, в которой строго требовал от командиров и начальников «решительно и твердо искоренять» черствость, грубость, бездушие. Тогда же его осенила идея создать при Минобороны специальный Комитет по правовой и социальной защите военнослужащих. Но это его предложение не вызвало интереса в Кремле, там посоветовали «не изобретать велосипед» и более эффективно строить работу органов по работе с личным составом, созданных вместо партийно-политических.

Реализация этой задачи началась с того, что ее исполнители, испытывающие острый дефицит собственных созидательных идей, стали воровать их у американцев. У них они слямзили и новое название ГлавПУра – Комитет по работе с личным составом. Во главе его был поставлен генерал Николай Столяров, преподаватель одной из авиационных московских академий, который в августе 1991 года мелькал в рядах защитников Белого дома.

Он умел красиво говорить и демонстрировал активность в работе, но испытывал, на мой взгляд, недостаток организаторского таланта. Мне показалось, что Столяров не упускал возможности «засветиться» в эпицентре какой-нибудь акции, которая проводилась под прицелами телекамер. Так было, когда глава Комитета в сопровождении группы тележурналистов вылетал в Армению для поиска пропавшего солдата, так было и тогда, когда с участием генерала Столярова была организована пресс-конференция по случаю прибытия в Москву сильно избитых в одной из республик ближнего зарубежья российских офицеров.

Во времена Столярова в Комитете по работе с личным составом происходило то же, что и в других управлениях Минобороны и Генштаба – каждый новый начальник стягивал под свои знамена «нужных» людей. Хотя некоторых больше привлекали не души солдат, а возможность заиметь широкие красные лампасы.

Кадровая чехарда, начавшаяся после августа 1991 года, происходила у нас на Арбате безостановочно, и это тоже отрицательно сказывалось на том, что устойчивая система влияния на духовную сферу армии так и не была создана. Все это не могло не сказываться и на уровне дисциплины в войсках и на флотах.

Чем сильнее раскручивалась кадровая карусель, тем чаще в высоких креслах оказывались случайные люди и, наоборот, «выпадали» из них настоящие профессионалы. В то время многие арбатские генералы и полковники были поражены тем, что оказался «непригодным» один из авторитетнейших профессионалов воспитательной работы в армии, бывший замначальника ГлавПУра генерал Г.Стефановский. Ему приклеили ярлык «пособника ГКЧП», хотя Геннадий Александрович в период августовских событий был в отпуске и находился далеко от Москвы.

С той поры в бывшем ГлавПУре стали редеть ряды профессиональных военных воспитателей, их место занимали случайные люди – временщики и откровенные карьеристы. Некоторые, чтобы доказать верность новой власти и получить кресло повыше, напоминали новым хозяевам о том, что когда-то имели выговоры по партийной линии.

Все это должно было свидетельствовать о «глубокой демократической приверженности» новых армейских воспитателей. Припрятанные партбилеты совести при этом не мешали.

Пока в Комитете по работе с личным составом шла дележка кресел и чертились заумные схемы новых концепций воспитательной работы в войсках, она тихо давала дуба. Бывшие политические занятия откровенно похери-лись командирами как необязательная «трепаловка». Новой форме политзанятий долгое время никак не могли даже придумать название. Ранг заместителей командиров по воспитательной работе снизили до статуса помощников, наделив их функциями «старшего куда пошлют».

Бывшие политработники стадами уходили на командные, технические, тыловые должности и на гражданку, не перенеся унижений и издевательств некоторых самодурствующих командиров. Такому отношению к бывшим политрабочим в немалой степени способствовал, мне кажется, Павел Грачев, собственноручно подписавший несколько, как говаривали в войсках, «террористических» директив в отношении бывших партийно-политических офицеров и генералов. Это тоже была одна из форм демонстрации верности новым демократическим властям.

Бывшую Военно-политическую академию имени В.И. Ленина, кузницу профессиональных воспитателей, с подачи генерала Волкогонова на западный манер переименовали в Гуманитарную. Грачев, рассказывали, и тут не упустил случая поиздеваться над «комиссарским вузом», сказав однажды: «Такой академии я не знаю». И этого было достаточно, чтобы через некоторое время академию слили с Военной академией финансов и права, обозвав Военным университетом.

Реформаторский бардак продолжался.

И опять не везло бывшему ГлавПУру: недолго просуществовал созданный на его месте Комитет по работе с личным составом. Его начальника Грачев сместил. Возможно, из-за того, что генерал Столяров имел в советское время отношение к идеологическим структурам, был преподавателем-гуманитарием.

Видимо, чтобы раз и навсегда изгнать комиссарский дух из стен бывшего «осиного гнезда КПСС в армии», Грачев решил назначить главным воспитателем в армии строевого командира, командующего армией генерала Константина Богданова, порядочного человека, но имеющего свое, командирское представление о тонкостях профессии «инженера человеческих душ».

Но и на этом реформаторский бардак не закончился. Вскоре Комитет в том же, американском духе переименовали в Главное управление по работе с личным составом. Было заметно, что профессиональный командир Богданов мучился в кресле начальника. Он так же, как и Столяров, продолжал тасовать кадры, подбирая своих людей. И пока вся эта чехарда продолжалась, воспитательная работа в войсках продолжала хиреть…

В такой обстановке, разумеется, руководство главного идеологического подразделения Минобороны не способно было эффективно контролировать политико-моральное состояние войск, активно влиять на него. Ведь даже такой стратегический участок работы, как укрепление воинской дисциплины, у него отобрали и передали Управлению службы войск Генштаба, которое лишь фиксировало количество и типы нарушений уставного порядка в войсках и готовило соответствующие директивные документы.

У бывших замполитов отобрали их родной хлеб. И хотя был он черным и горьким, все же благодаря именно им сотни тысяч матерей и отцов дождались из армии сыновей живыми, миллионы носов и черепов оказались непроломанными. Теперь же дисциплина часто укреплялась не живым словом профессионального воспитателя, а мертвым и безликим «требую», приходящим к солдату из Москвы в виде приказа, директив или шифрограммы (вскоре, когда стала понятна бесполезность такого подхода, проблемы дисциплины вновь возвратили воспитателям).

В армии сами по себе нарождались новые идеология и психология, круто менялась политическая ориентировка людей. Мало кто в МО и ГШ не понимал, что новой армии нужны были соответствующие новым условиям пропаганда и агитация, но хиреющий воспитательный механизм еле-еле проворачивал свои ржавые шестерни, выбрасывая в унылые солдатские массы лишь мертвые лозунги и плакаты.

А эксперименты продолжались. Статус Главного управления по работе с личным составом снова был понижен. Оно стало называться просто управлением воспитательной работы. Игра слов имитировала реформу и «серьезные выводы». Штаты управления были сокращены почти наполовину. Это еще больше ударило по воспитательным структурам в армии, еще сильнее отразилось на ее моральной деградации.

Арбат услужливо докладывал Кремлю, что армия «ориентируется в правильном направлении».

Очередная «кастрация» наследника ГлавПУра и развал воспитательной работы в армии приняли до того опасные масштабы, что Госдума решила заслушать министра обороны по этому вопросу. Грачева депутаты попинали. Министр отреагировал немедленно, вновь возвратив воспитательному управлению статус Главного и даже задумал нарастить его штаты. Был сделан и еще один «реформаторский» прорыв: помощников командиров по воспитательной работе… вновь превратили в заместителей.

И, казалось, никому не было дела до души солдата. Да и как могло быть по-иному, если воспитательные органы то и дело перекраивались, если то и дело менялись и корректировались их функции и задачи, если воспитатели чувствовали себя униженными и бесполезными?

И все же справедливости ради следует сказать, что были и в воспитательном управлении, и в руководстве Минобороны люди, которые не мирились с таким положением и били в колокола. Одним из них был бывший заместитель министра обороны генерал-полковник Валерий Миронов, курировавший в то время воспитательные органы. Многие члены коллегии МО до сих пор помнят его глубокий аналитический доклад в конце 1992 года. Тогда замминистра с беспрецедентной для его положения смелостью вскрыл причины нравственного кризиса армии и четко обозначил пути выхода из него.

Но вместо поддержки своей программы Миронов услышал в ответ лишь плохо скрываемый зубовный скрежет со стороны тех, кто постоянно вдалбливал руководству страны мысль о здоровом политико-моральном состоянии войск. А тем временем кадровые перетасовки входили в новый вираж.

Ушел генерал Богданов в академию Генштаба. Серьезно напуганное моральным загниванием армии, руководство МО дало задний ход и доверило руль бывшего Глав-ПУра профессиональному политработнику генералу Ивану Микулину.

Ему досталось сильно разрушенное хозяйство, и он был вынужден вновь собирать под свои знамена тех людей, которые были способны вдохнуть жизнь в «полутруп» воспитательной работы. Судя по всему, не лежала только у него душа к заместителю начальника управления полковнику Сергею Здорикову, еще в 1992 году «выписанному» Грачевым аж с Сахалина, где он служил в должности помощника командира корпуса. Микулина явно не устраивал скромный профессиональный потенциал Здорикова, и он добился, чтобы обязанности зама исполнял генерал Анатолий Чумаков, уважаемый в управлении человек.

Чувство затаенной обиды Здорикова на Микулина ни для кого не было секретом. И по растущему раздражению Грачева в оценках работы Микулина нетрудно было догадаться, откуда дует этот злой ветер. Было ясно, что близится развязка. Она наступила раньше, чем ожидалось…

Когда на концерте в Доме Российской армии Иосиф Кобзон призвал генералов и офицеров «к борьбе с кликой Грачева, унижающей генерала Бориса Громова», Микулин демонстративно покинул зал. Но Грачеву было доложено, что Микулин якобы в нетрезвом состоянии учинил разборку с собственной женой на ступеньках ЦДРА, вместо того чтобы выступить в защиту «доброго имени» министра обороны.

Дальнейшая судьба генерала Микулина была предрешена. Начальником управления воспитательной работы стал Здориков.

ПЕСТАЛОЦЦИ С САХАЛИНА

Когда полковник Здориков впервые появился в центральном аппарате военного ведомства на должности зам-начуправления, многие с большим любопытством поглядывали на него: если офицера взяли в министерство аж с Сахалина, значит, или очень талантливый работник, или очень блатной.

Тогда еще немногие на Арбате знали, что в Москве у Здорикова была сильная «рука». И принадлежала она самому Павлу Сергеевичу. Министр хорошо помнил бывшего сокурсника по академии Генштаба, секретаря парторганизации курса.

Все получилось именно так, как уже много раз бывало при Грачеве: на высокую должность назначался человек не потому, что он был самым лучшим из десятков кандидатов на престижный пост. Тут был иной критерий – новый назначенец считался «своим». Именно так в центральном аппарате военного ведомства появлялись люди, которых у нас на Арбате в шутку называли «парашютистами» – они будто с неба внезапно сваливались в высокие кресла…

Так расширялся и креп клан «особо приближенных» начальников, которые быстро росли в должностях и званиях. Они легко двигались по служебной лестнице там, где честные пахари шли от ступеньки к ступеньке долгими годами. Некоторые выдвиженцы министра, получив высокие посты и большую служебную власть, часто мучили подчиненных неумением профессионально наладить работу. Они своим дилетантством дискредитировали покровителя, что еще сильнее подчеркивало, на кого именно опирается министр.

Начиная с 1991 года, в бывшем ГлавПУре повторяется одна и та же картина: каждый новый начальник стягивает под свое крыло знакомых сослуживцев, бывших однополчан или даже родственников. При этом профессиональные качества учитываются не в первую очередь. Из-за этого страдало дело. Такие циклы многократно повторялись, и Здориков не стал здесь исключением. Следом за ним вскоре появился еще один дальневосточник – с Камчатки перевели начальника штаба корпуса генерал-майора Сергея Нужина. О нем на арбатских этажах поговаривали, что он умел хорошо строить войсковые колонны и караульные помещения, оборудовать опорные пункты и узлы связи, но имел, мягко говоря, слишком общее представление о тонкостях работы с человеческой душой. Про Нужина офицеры-дальневосточники рассказывали, что отличался он своеобразным пониманием манеры обращения с солдатами, за что и был якобы прозван «Лютым».

Так начинался на Арбате очередной этап реформирования системы воспитательной работы.

Надо вытащить из дальневосточной «рыбно-икровой» дали своего хлебосольного человечка – вытащили. А пахари и умницы оставались в тени. Не сумел почему-то Здориков из сотни своих полковников и подполковников найти стоящего начальника группы. Словно все бездари. И вот уже назначается приказом министра новый подполковник. И тоже – аж с Дальнего Востока. Еще на одного человека увеличилась более чем семитысячная очередь бесквартирных офицеров в Москве…

Нередко на ключевых должностях в управлении воспитательной работы появлялись люди, которых у нас никто не знал. Начальство подбирало их по собственным критериям – старый знакомый, хороший пробивала, полезный человек, преданный оруженосец…

При весьма странных обстоятельствах в кресле начальника одного из отделов оказался специалист по следственной работе подполковник Мамонтов.

Появление в рядах воспитателей профессиональных военных сыщиков придавало воспитательному департаменту генерала Здорикова неповторимый колорит.

Кто такой начальник Главного управления воспитательной работы? Это самый главный в армии воспитатель. Это, если хотите, военный Макаренко, Песталоцци или Сухомлинский. Умный и тактичный политик, психолог, интеллигентный, тонкий педагог.

В начальнике ГУВРа, как мне казалось, все было наоборот. Мысли частенько излагал так, что и с бутылкой не разберешь, а речь порою производила впечатление набора бессвязных фраз – Черномырдин с его легендарным косноязычием выглядел бы Цицероном.

Невозможно было понять, что хотел сказать шеф армейской воспитательной работы российским и иностранным журналистам на пресс-конференции в Минобороны после поездки в Чечню. Его речь местами казалась мне непереводимой. Посудите сами – цитирую стенограмму дословно:

«…Я вам скажу, 31 декабря (1994 года. – В.Б.), где-то примерно около двух часов, в час ночи первого числа, правильно сказать, линия командира второго батальона 81-го полка, когда на командном пункте все эти линии, они передают все…»

Побывавший на войне Здориков переполнен впечатлениями. Люди, затаив дыхание, ждут от него интересных деталей, глубокого видения происходящих событий. Ведь с ними говорил не зеленый, перепуганный войной лейтенант, а главный военный идеолог армии. И вот что они услышали:

«…Вот буквально недавно летел один генерал-лейтенант, который пробыл в Грозном две недели, прошел афганскую войну очень, практически по боевым точкам, и летели иностранные корреспонденты в этом самолете. Я, честно говоря, я, например, отключился, я спал так, что, а гляжу, открываю, а он угощает ее, женщину-корреспондента, соком с консервного завода. И такое впечатление, что она говорит: «Ой, какой вкусный сок». Значит, он потом рассказывает, что он с консервного завода, там, кстати, много, правда, старая продукция. И он рассказывает ей о том, что, впечатлениями делится о том, что это не афганский вариант, это пострашнее. У меня есть вещественные доказательства, которые говорят о том, что… есть Коран, есть амулеты на пушту, дари языках, что люди там, конечно, профессионалы».

Был задан Здорикову вопрос о потерях сторон. И вот – ответ:

– Знаете, я вам так скажу. Вот когда 31-го я был в Грозном, то создавалось такое впечатление, что море огня и море пожаров, и масса людей, которые бегают на перехват БТРов, БМП, и притом бегают очень профессионально. Почему? Потому, что когда увидел, когда побежала группа, то я сказал: огонь. Бегали некрасиво… по антеннам.

Еще один вопрос, что называется – под дых:

– Сергей Михайлович, что вы говорите своим солдатам и офицерам перед тем, как посылаете их на второй, на третий штурм, когда выясняется, что армия не подготовлена? Как вы считаете, это провал планов Генерального штаба и Министерства обороны?

В ответ – «фирменный» пассаж:

– Прежде всего так никто не ставит вопрос: иди вперед и так далее. Ставятся задачи, и людям оказывается помощь для того, чтобы, во-первых, он вместе и рядом, этот воспитатель идет. Много не надо слов, нужно сказать, 80 % офицеров выведены из строя…

Наконец, любопытные припирают Здорикова острейшим вопросом непосредственно по его департаменту – о качестве информационного обеспечения войск в Чечне.

Ответ:

– Я вам скажу, что, понимаете, вот как ни парадоксально, самая любимая газета, которую сегодня хают, это «Красная звезда»… Я вам скажу, они нуждаются в хорошей информации. Она есть. Телевизора на передовой нет. Там стрельба. Приемники есть, и нужно, чтобы больше о них говорили…

Однажды в прессе появилось одиозное коллективное письмо военнослужащих из Чечни. Оно было адресовано высшим властям государства. Авторы письма просили их защитить армию, которую «с фронта и тыла бьют свои же СМИ».

Но такого письма вообще-то не было. Его изготовили в недрах ГУВРа. Эта липа называлась «борьбой за армию». Хотя ее, по строгому счету, надо было защищать от Верховного Главнокомандующего и Совета безопасности РФ, «по ошибке» затолкавших наши части в кровавый чеченский котел.

Где наиболее серьезно проверяется эффективность работы войсковых воспитательных структур? В боевой обстановке. А что мы видели в Чечне? О качестве работы воспитательных органов лучше всего дают представление откровенные высказывания солдат и офицеров. Как же армейские воспитатели сумели донести до сознания военнослужащих пламенное обращение Верховного Главнокомандующего? Что думали они обо всей этой заварухе? Вот что рассказал мне о своих впечатлениях Олег Блоцкий, бывший в ту пору военным обозревателем «Литературной газеты» (он находился непосредственно в боевых порядках наступающих на Грозный российских войск):

– Многие из моих собеседников были свято уверены, что они оказались в Чечне исключительно из-за мафиозных «разборок» в Москве, из-за того, что еврейская и чеченская мафии в интересах не сошлись. «А подыхать нам», – заключали офицеры и крыли Кремль такими ма-тюками, что там в этот момент определенно икалось всем, вплоть до последней уборщицы… Другой офицер добавил не менее красочно: «Сидим здесь, как идиоты, и непонятно, война это или не война. Кажется, что наверху и сами еще не разобрались, что это».

Вот таким бьш морально-политический настрой личного состава российской военной группировки, за что головой отвечал департамент генерала Здорикова. Но возвратившись в Москву, Сергей Михайлович рассказывал журналистам совсем о другом: «Что меня потрясло? Я вам скажу, величайший дух россиянина, которому, наверное, больше всего понятны интересы государства и за что он воюет, выполняет задачи»…

В дни боев за Грозный генерал Здориков, видимо, как и министр обороны, свято верил, что для полной «замочки» чеченской столицы потребуется немного времени. Справедливости ради стоит сказать, что в первые дни приступа он находился в боевых порядках войск. Там замы командиров по воспитательной работе достойно показали себя. И хотя у них язык не поворачивался толкать лицемерные лозунги в солдатские массы, они находили самый эффективный способ доказать свое право на уважение сослуживцев: дрались против чеченцев с оружием в руках, спали вместе с солдатами в наполненных водой окопах, вместе с ними ходили в разведку и выручали раненых на поле боя. Были среди замполитов и те, кто возвратился домой в цинковом гробу…