Текст книги "Генштаб без тайн. Книга вторая"

Автор книги: Виктор Баранец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

Были и другие серьезные факторы, которые негативно влияли на спешно формируемую систему информационного прикрытия действий нашей Объединенной группировки на Кавказе. Генштаб разрабатывал план военной операции в условиях политического раздрая в обществе. Впрочем, и в руководстве армии не было единства: раскол в рядах высшего генералитета привел к отставке целой группы известных военачальников.

Общий драматизм ситуации заключался в том, что расчет Кремля на возможность усмирения взбунтовавшейся республики с помощью жестокой военной силы под видом «наведения конституционного порядка» изначально был авантюрным. Однако ни протесты парламента и политических партий, ни открытое отвержение войны народом, ни разлад в рядах армейского командования не смогли предотвратить трагедию.

Наши дивизии и части подкрадывались к границам Чечни, сомневаясь в правоте приказов, которые отдали им президент и министр обороны. Двойственные чувства в душах офицеров и солдат порождала и пресса: одни СМИ яростно протестовали против зреющей войны, другие, ангажированные Кремлем, безудержно, но малоубедительно вдохновляли военных «до конца исполнить долг». Ко всему этому добавлялась изощренная и мощная чеченская контрпропаганда, которую активно поощряли и поддерживали иностранные спецслужбы.

Чеченские агитаторы еще задолго до того, как прогремели первые выстрелы, развернули целеустремленную и эффективную информационную войну против России и ее армии и все полтора года прочно держали инициативу в своих руках. Москва же противопоставляла всему этому разлаженную, «стреляющую в разные стороны» информационную машину, беспомощность и неразворотливость войсковых спецпропагандистов.

Преступная глупость войны вынуждала «кремлевские рупоры» чаще всего пользоваться малоэффективными аргументами – лукавыми лозунгами и примитивной ложью…

* * *

Еще месяца за три до начала войны Минобороны и Генштаб совместно с другими силовыми ведомствами России начали секретную операцию, главная цель которой заключалась в усилении так называемой антидудаевской оппозиции нашими военными специалистами, оружием и техникой. Офицеры ФСК в ряде соединений Московского военного округа активно вербовали наемников из числа офицеров и старослужащих солдат.

В контрактах, которые подписывали наши волонтеры, говорилось, что в их обязанность входит «обслуживание боевой техники в экстремальных условиях». Подразделения контрактников Кантемировской танковой дивизиии и Солнечногорского гарнизона перевозились на машинах на Чкаловский аэродром, а оттуда самолетом доставлялись в Моздок. Затем под покровом ночи на вертолетах или окольными дорогами на бронетехнике личный состав перемещался в Надтеречный район Чечни, где концентрировались вооруженные отряды оппозиции, представлявшие собой сборище плохо обученных людей, многие из которых и не помышляли воевать с земляками: одни были чем-то вроде дудаевских шпионов-перебежчиков, другие, получив оружие, часто исчезали в неизвестном направлении.

Операция, имевшая целью создать в Чечне мощную ан-тидудаевскую вооруженную «колонну», проводилась до того неуклюже, что уже в самом ее начале информация о секретных телодвижениях наших спецслужб в подмосковных гарнизонах попала в печать. Один за другим в газетах начали появляться разоблачительные материалы. Всплыли подробности вербовки наемников в Кантемировской танковой дивизии (вплоть до того, что открыто указывалось, какое именно управление ФСК занималось этим и под чьим руководством).

Затем появились статьи о том, что в знак протеста подал в отставку командир дивизии генерал Борис Поляков – он не соглашался с тем, что его подчиненных противозаконно (и якобы без ведома командования соединения) загоняли в «горячую точку». Вскоре в газетах промелькнуло сообщение, что между командованием дивизии и высокопоставленным кремлевским чиновником генералом Александром Котенковым возник на этой почве серьезный конфликт (по этой причине подразделение контрактников, уже прибывшее на Чкаловский аэродром, было возвращено в расположение соединения). Котенков был вынужден жаловаться начальнику Генштаба генерал-полковнику Михаилу Колесникову.

Пресса начала мусолить эту тему. Грачев публично отрицал факты нашей военной помощи антидудаевской оппозиции. Пресс-служба Минобороны в унисон министру сделала официальное заявление: ни наших солдат, ни нашей боевой техники в Надтеречном районе Чечни нет.

А через несколько дней после этого заявления газета «Сегодня» рассказала о прибытии наших военнослужащих в Надтеречный район. И в подтверждение этому поместила снимок наших добровольцев. Вскоре Грачев был вынужден признать эти факты…

Что ни день – новая засветка «тайной» операции в прессе.

Даже не посвященные в ее детали арбатские офицеры уже догадывались, что Центр намеревается завалить режим Дудаева с помощью силовых операций «изнутри и снаружи». Но и среди силовых министров не было согласия: одни на заседаниях Совета безопасности подстраивались под Ельцина и высказывались за «решительные меры», другие (в том числе и Грачев) говорили о том, что еще далеко не все политические методы урегулирования конфликта исчерпаны. Но Павел Сергеевич кардинально изменил эту свою позицию, после того как Верховный выразил недовольство ею, заявив, в частности, что пришла пора «действовать смело и радикально». Николай Егоров поддержал Ельцина язвительной репликой:

– Наши генералы уже не могут одолеть каких-то пастухов…

Чеченская разведка в Москве работала блестяще: уже через три часа после заседания СБ России (последнего перед войной) чеченские информаторы по своим каналам передавали в крупнейшие агентства мира такие сведения, о которых многие еще не знали даже в ГРУ и ФСК: «Стенограммы выступлений на СБ не велись, решение о вводе войск в Чечню принималось келейно, с множеством нарушений федеральных и международных законов, без консультаций Ельцина с лидерами поддерживающих его политических партий».

Чеченцы в своих сообщениях из Москвы резонно напоминали читателям, слушателям и зрителям, что именно на этой почве у Ельцина произошла первая и очень серьезная размолвка с Егором Гайдаром, открыто заявившим о своей оппозиции Кремлю, после того как к чеченским границам были брошены российские танки. Весьма резко свое несогласие с Ельциным и СБ высказывал Явлинский.

Не из Кремля и не из российских СМИ, а из материалов радиоперехватов передач иностранных радиостанций, непрерывно осуществляемых ФАПСИ (Федеральным агентством правительственной связи и информации), генералы и офицеры Генштаба узнавали о том, что в ходе обсуждения силового варианта разрешения конфликта с Чечней президент «выкручивал Грачеву руки», что генерал Андрей Николаев якобы воздержался от голосования на СБ, что самым активным сторонником «войны против пастухов» был Николай Егоров.

Армия готовилась к операции, слыша за спиной яростные разборки политиков: одни настаивали на том, чтобы Ельцин искал политический выход из кризиса и сел за стол переговоров с Дудаевым, другие подталкивали Кремль к применению силы против непокорной республики.

За несколько дней до начала войны по Генштабу пошли разговоры, что Грачев и командующий войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-полковник Алексей Митюхин во время встреч с Дудаевым убеждали его не призывать народ к оружию и попытаться найти мирный выход из положения. Дудаев ответил, что «уже поздно». И признался, что самая большая обида у него на Ельцина, который так и не соизволил встретиться с ним с глазу на глаз.

– Если бы Борис Николаевич хоть раз пригласил меня в Кремль, а тем более сам приехал в Чечню, все было бы по-другому, – говорил-Дудаев, – а сейчас я не могу взять назад слова, которые дал своему народу. Он меня не поймет.

Мосты были сожжены.

В ночь на 11 декабря 1994 года в штабном вагончике на краю Моздока Грачев поставил свою подпись под словом «Утверждаю» на оперативной карте. Он сделал на ней единственную поправку: на час позже сдвинул время начала операции. И сказал при этом генералу Митюхину:

– Пусть бойцы побольше отдохнут. День будет тяжелый…

* * *

Уже к концу первого дня войсковой операции стало ясно, что пресс-служба Президента России была не осведомлена даже об элементарных вопросах организации ее информационного обеспечения. Об этом можно было судить по характеру вопросов, которые чиновники из Кремля задавали начальнику Управления информации Минобороны, дежурным офицерам. Они, например, долго выясняли, каков порядок поступления информации в Минобороны и Генштаб из войск, есть ли у нас «ответственные люди», которые «обеспечивают правильное построение информационной стратегии и тактики». Высокопарная заумность их слов и наивные вопросы указывали на то, что эти люди беспомощны.

Уже после войны бывший пресс-секретарь Ельцина Вячеслав Костиков признался:

– События в Чечне выявили полную неадекватность планирования, принятия решений и их реализации. В информационной сфере была проявлена полнейшая некомпетентность и безграмотность. Пресс-служба президента была полностью отключена от информации по Чечне. Пресс-служба Совета безопасности самоустранилась. Правительство попыталось латать информационные пробоины от точных попаданий дудаевской пропаганды, но эти меры были не подготовлены, грубы и вызвали лишь раздражение в СМИ. Меня поразило, что в преддверии ввода войск в Чечню никто не удосужился собрать главных редакторов крупнейших газет, конфиденциально проинформировать их об истоках чеченского кризиса, о целях и договориться о взаимодействии. Неудивительно, что даже в дружественной президенту и правительству прессе начался полный разнобой оценок. В результате информационная и психологическая война с Чечней (я не касаюсь военно-политических аспектов этой трагедии) при наличии у России таких информационных гигантов, как ИТАР-ТАСС, РИА «Новости», двух государственных телевизионных каналов и мощнейшего в мире радио, была полностью и позорно проиграна. Большинство информационных выпусков оказались заполненными сведениями со ссылкой на источники в Чечне. Это было настоящее «информационное Ватерлоо»…

Эти признания Костикова на редкость точны и правдивы.

Переваривая эти признания, я вспоминал, с каким алчным стремлением многие десятки наших информационных чиновников рвались к высоким начальственным креслам, когда шла их дележка, и какая безнадежная профессиональная их импотентность вдруг открылась Кремлю, когда настал час серьезной работы.

На Совете безопасности в конце ноября 1994 года уже был утвержден план силового варианта «восстановления конституционного порядка». А средства массовой информации, которые, казалось бы, должны были активно формировать общественное мнение в соответствующем направлении, вели безудержные дискуссии, надо или нет вводить войска в Чечню.

Этот раздрай был недобрым знамением.

Потом будет много разговоров: мол, Ельцина подставила его свита, в которой Егоров и Шахрай наиболее активно подталкивали президента к роковому решению. Словно у Бориса Николаевича не было своей головы на плечах…

* * *

Когда пришло время включиться в дело армейской идеологической машине, многие на Арбате увидели, что она стала похожей на ржавый трактор.

До 1991 года в Главном политическом управлении Советской Армии существовало управление спецпропаганды, в обязанности которого входило информационное и психологическое противодействие противнику. В управлении работали высококлассные специалисты. Затем в ходе реформирования ГлавПУра многих из них уволили, перевели в другие подразделения. Функции управления спецпропаганды были переданы в ГРУ.

Идеолог такого новшества – военный советник президента генерал Дмитрий Волкогонов был противником терминов «информационная война» и «психологическая война» и настаивал на том, чтобы агрессивное слово «война» было заменено на более спокойное – «оборона». Дмитрий Антонович считал, что таким образом в условиях потепления международного климата мы создадим новый облик спецпропаганды. Противостоять этой пустой идеологической казуистике никто не мог: боялись попасть в немилость такому «признанному авторитету», как Волкогонов, находившемуся на короткой ноге с Верховным.

Когда начала вызревать чеченская заваруха, между Главным управлением воспитательной работы и ГРУ пошла дискуссия о том, кто и в какой степени должен заниматься информационным прикрытием силовой акции на Северном Кавказе. Руководство ГРУ явно не горело желанием ввязываться в это дело, мотивируя свою позицию тем, что подразделение его спецпропагандистов не предназначено для проведения информационных акций на территории своей страны, да еще и против «нестандартного» противника.

Руководство ГУВРа, в свою очередь, кивало на гээруш-ных спецпропагандистов. Дело дошло до того, что в этот спор пришлось вмешиваться руководству Генштаба.

Почти по тому же сценарию пошла дискуссия и между Минобороны и МВД. Сначала спорили о том, чьи войска должны играть решающую роль при проведении силовой операции. Затем пошла другая свара – можно ли использовать войска МО для боевых действий на территории собственной страны – даже для так называемого «наведения конституционного порядка». Многие в МО и ГШ считали, что это – функция войск МВД.

Долгое время было непонятно, кто играет главную роль в управлении информационной работой непосредственно в районе боев. По этой причине на начальном этапе войны главным считался мобильный пресс-центр Минобороны, затем все переиначили и отдали приоритет сотрудникам пресс-службы правительства, фамилии их мне не удалось запомнить по той причине, что они уже вскоре оттуда умотали, перепоручив все свои функции одному из старших офицеров Управления информации МО. Наш офицер при этом остался наедине с кучей проблем: не было транспорта, не было факса, не было прямой связи с Москвой. Все эти проблемы приходилось решать на ходу.

Работа мобильного пресс-центра стала более-менее налаженной лишь тогда, когда его возглавил представитель Управления информации МВД полковник Владимир Ворожцов. С ним появились московский прямой телефон, факс, кинокамера, видеомагнитофон, съемочная группа.

* * *

Когда в 1996 году на коллегии Минобороны России обсуждались военные уроки Чечни и зашла речь об информационном обеспечении боевых действий, начальник Генерального штаба Михаил Колесников угрюмо сказал:

– Мы проиграли информационную войну Дудаеву со счетом одиннадцать – ноль. Колесников признал, что к решению этой задачи «Генштаб и Минобороны оказались не готовыми».

Сидящие в зале четыре десятка высших генералов дружно кивали головами в знак согласия.

Элементарное информационное прикрытие войсковой операции наше военное ведомство было не в состоянии организовать.

Не были отработаны даже простейшие вопросы – обеспечение личного состава задействованных на Кавказе войск газетами.

Долгое время не вылезавший из районов сосредоточения частей Грачев (после того как наслушался жалоб солдат и офицеров на отсутствие информации) был вынужден связаться с начальником Генерального штаба по телефону и потребовать от него наладить доставку газет в Объединенную группировку.

В тот день было воскресенье, на хозяйстве в нашем Управлении информации был мой сослуживец полковник Владимир Коржавых. Генерал Колесников приказал ему связаться с руководством Главного управления воспитательной работы МО и добиться, чтобы уже к вечеру в Моздок самолетом были переправлены по две тысячи экземпляров «Красной звезды» и «Российской газеты».

– И так должно быть каждый день! – раздраженно сказал в заключение НГШ.

Если начальник Генштаба лично занимается такими вопросами, это значит, что дальше плыть некуда…

Распоряжение НГШ было немедленно передано дежурному по ГУ В Ру. Сидя в кабинете Коржавых, я слышал его телефонный разговор и уже представлял, как засуетятся «воспитатели» – не каждый день им дает распоряжения сам начальник Генштаба. Тем более по вопросу, какой они обязаны решать без чьих-либо напоминаний и указаний.

Однако я сильно ошибался.

Через два часа один из старших офицеров ГУВРа позвонил полковнику Коржавых и стал выяснять, в чьи функциональные обязанности входит доставка газет в Объединенную группировку. И заключил: поскольку ваш департамент называется Управлением информации и печати, то вам и карты в руки.

Еще примерно час Коржавых убеждал несговорчивого «воспитателя» в том, что контроль за доставкой прессы на передовую в функциональные обязанности нашего управления не входит. Это святая задача ГУВРа.

Через полтора часа тот же офицер ГУВРа вновь позвонил Коржавых и стал допытываться, кто будет оплачивать редакциям «Красной звезды» и «Российской газеты» две тысячи экземпляров газет сверх тиража. Ему было сказано, что это головная боль его начальства.

Еще через два часа офицер ГУВРа очень радостно сообщил, что приказ начальника Генштаба не может быть выполнен, поскольку в выходной день редакции «Красной звезды» и «Российской газеты» не работают.

Такая вот была канитель.

Доставку газет с великим трудом удалось наладить лишь дня через три. За это время не один десяток офицеров и генералов у нас на Арбате схватился за сердце.

По такой же тяжелой бюрократической схеме прорабатывалась и доставка радиоприемников в действующую группировку.

Решение элементарных вопросов информационного обеспечения уже вышедших к линии фронта частей шло со скрипом. И я с завистью вспоминал время, когда нашей армейской пропагандистской машиной управляли классные организаторы-профессионалы, которые, наверное, застрелились бы, если бы узнали, что министр обороны и начальник Генштаба уже дошли до того, что лично хлопочут о доставке газет на передовую.

Растерянность и беспомощность руководства информационно-воспитательных структур МО были еще одним доказательством того, что они в результате псевдореформ почти полностью пришли в негодность.

Пока в Минобороны долго соображали, каким образом доставить газеты в боевые порядки частей, на головы наших солдат и офицеров густо сыпались чеченские листовки и газеты, в которых ясно и доходчиво объяснялось, что ввод войск в республику – преступная кремлевская авантюра, что вся Чечня от мала до велика взяла в руки оружие и что многие русские солдаты найдут смерть на этой земле.

Пока в Минобороны и Генштабе мозговали, каким образом наладить радиоинформирование наших частей, чеченские пропагандисты входили в наши радиосети, лезли на наши войсковые частоты, выгоняли на горные высоты громкоговорящие установки и яростно обрабатывали «оккупантов».

Каждое их слово глубоко впивалось в мозги наших солдат и офицеров и порождало в них сомнение в правоте того дела, за которое они взялись.

Обращение Президента России, которое было доставлено в группировку с большим опозданием, не вызывало у наших людей никакого интереса – его пачками продрогшие на холоде солдаты бросали в костры или использовали по другому назначению.

Когда чеченцы захватили первых наших пленных, они заставили их писать письма родителям, однополчанам, выступать по радио и телевидению. Один наш плененный солдатик, размазывая слезы по грязным щекам, жалобно говорил в телекамеру:

– Мамочка, забери меня отсюда, я хочу домой!

Кассеты с этим и другими эпизодами чеченцы в огромных количествах вскоре стали распространять по России через свои диаспоры, которые были почти в каждом городе с населением от 50 тыс. человек.

Узнававшие своих сыновей матери и отцы бросали все и через всю страну неслись в Чечню, прорывались через линию фронта и искали плененных детей в чеченских вооруженных отрядах.

Почти все аналогичные приемы чеченцев стреляли в «десятку».

А наши воспитатели и спецпропагандисты квело и с большим опозданием начали рассеивать над чеченскими позициями и селениями листовки с примитивными текстами лишь после того, как получили втык от Грачева.

К тому времени у многих наших офицеров и солдат уже сильно сдали нервы – пошли случаи применения оружия против мирного населения. Следователи военных прокуратур начали допросы подозреваемых в уголовных преступлениях.

В боевых порядках наших частей замелькала листовка:

«Солдаты и офицеры Российской армии!

Помните! В соответствии с Указом Президента Российской Федерации, вас направили в Чеченскую Республику для установления Конституционного порядка, а не для карательных акций.

Помните! Вы действуете на территории Российской Федерации и подчиняетесь ее законам.

Помните! Подавляющая часть населения видит в вас спасательную (так в тексте. – В.Б} силу, призванную обеспечивать законность и правопорядок. Поэтому проявляйте выдержку и не поддавайтесь на провокации. Отдельные случаи нелояльности по отношению к вам не могут служить оправданием для применения оружия с вашей стороны.

К сожалению, уже имели место случаи обстрела жителей, оказавшихся на пути продвижения боевых колонн. Не допускайте повторения этих инцидентов – они могут подорвать доверие к вам и спровоцировать ответные действия.

Помните! Каждый случай применения вами оружия в невоенной обстановке будет расследоваться российской военной прокуратурой и не останется без последствий.

Помните! Ваша главная задача – защитить мирное население от произвола незаконных бандформирований Дудаева.

Помните! В Чечне вы представляете Россию. Не уроните ее чести в глазах многонационального (так 8 тексте. – В.Б.) народа Чеченской Республики».

* * *

Все чаще командиры уличали своих подчиненных в воровстве и мародерстве. По этому поводу бойцы шутили:

– Баран, отваливший от стада на 20 метров, считается диким!

Да, бывало, что измученные голодом солдаты пытались и таким способом добывать еду.

Чеченцы ловко использовали эти факты для того, чтобы вбить клин между частями Минобороны и МВД. Когда в селение заходила армейская колонна, чеченцы распускали провокационные слухи о грубости и воровстве эмвэдэшников. Они якобы врывались в дома, переворачивали все вверх дном, палили из автоматов по шкафам и погребам, забирали скотину и птицу, издевались над людьми. Появлялась колонна подразделения МВД – то же самое рассказывалось о частях МО.

* * *

А Кремль и правительство лихорадочно пытались выправить положение на фронте информационной войны.

От председателя Госкомпечати Сергея Грызунова потребовали монополизировать распространение всей официальной информации о боевых действиях в Чечне. Для этого был создан Временный информационный центр (жалкое подобие Совинформбюро образца 1941–1945 годов).

Московские журналисты сразу же остроумно прозвали Центр ВРИЦем и были во многом правы. ВРИЦ часто искажал информацию, передергивал факты. А порой – просто врал.

Офицеры Управления информации и печати Минобороны полковники Виталий Лаптев и Павел Норенко, прикомандированные к ВРИЦу, рассказывали мне, как гражданские информационщики «варили кашу». Когда был подбит российский военный вертолет, один из сотрудников ВРИЦа превратил его в вертолет… дудаевской армии. То же самое было с количеством убитых и раненых. Из Чечни поступала информация – уничтожен российский танк. ВРИЦ сообщал – подбит танк боевиков…

Вот почему с первых дней работы ВРИЦа ни одна из серьезных редакций не верила ему и сама занималась добычей правдивой информации.

Уже после начала войны в Минобороны поступила правительственная шифровка, в соответствии с которой Управление информации и печати МО РФ не имело права самостоятельно сообщать в СМИ какие-либо сведения о ходе операции. Эти сведения надо было направлять во ВРИЦ.

Создавалась совершенно дурацкая ситуация, при которой головная организация была напрочь отрезана от самостоятельного информирования общественности. Телефоны дежурной службы Управления информации МО накалялись от звонков российских и иностранных журналистов. А мы откровенно врали людям, говоря им, что «не располагаем информацией», хотя перед дежурным лежала самая свежая сводка Центрального командного пункта Генштаба.

Такую сводку мы обязаны были ежедневно направлять во ВРИЦ. Но перед тем как она попадала туда, ее визировало генштабовское руководство. Происходили забавные фокусы: прежде чем передать очередную сводку на ЦКП Генштаба, оперативный дежурный Объединенной группировки в Чечне визировал ее у своего начальства. Начальство это было хорошо ученое и понимало, что если передать в Москву всю правду о количестве погибших и раненых, уничтоженных единиц бронетехники, то там сделают вывод: если большие жертвы, командиры плохо организуют боевые действия. И потому урезало данные о потерях, которые передавались на Арбат.

На Арбате, в свою очередь, руководствовались той же логикой: большие жертвы – плохо управляем армией. И тоже урезали данные о потерях, прежде чем они попадали во ВРИЦ. А во ВРИЦе тоже занижали данные о потерях. Таким образом происходило многоступенчатое искажение правды о войне. Но ложь была не только с минусом, но и с плюсом. Особенно это проявлялось тогда, когда шли сообщения о количестве погибших или плененных «дудаевских боевиков», захваченного или уничтоженного оружия.

Я уже не удивлялся, когда, например, в сводке, поступившей в Генштаб из Чечни, сообщалось, что уничтожена банда, в которой было 10 человек, а на следующий день в газетах обнаруживал, что к этой цифре каким-то образом «прирос» еще один ноль. А если, например, по нашим позициям наносила внезапный удар группа чеченцев, включавшая примерно 20 человек, то кому-то этого казалось мало, и российского читателя информировали о сражении с двумя сотнями головорезов.

Поначалу даже не был налажен порядок посещения российскими и иностранными журналистами наших действующих частей. Многие из них добывали информацию так, как считали нужным. Часто случалось, что с утра московский газетчик брал интервью у одного из наших командиров в штабе Объединенной группировки, а вечером делал то же в штабе дудаевской армии. Некоторым журналистам в течение дня удавалось побывать по обе стороны фронта и нередко их оценки происходящего зависели от внимания армейского начальства, количества выпитого спиртного или съеденных шашлыков в месте ночевки дудаевского отряда…

Корреспондент газеты «Московский комсомолец» Юлия Калинина или репортер НТВ Елена Масюк добирались до штаба Д. Дудаева и брали у него интервью, а в это время наши офицеры на Арбате все чаще раздраженно задавали вопрос: почему такое «интервью» у чеченского лидера не может взять офицер ФСК или ГРУ?

А по конфиденциальным каналам со всего мира в Генштаб и МИД поступала информация о том, что лидеры и правительства многих десятков стран все чаще и резче высказывают свое негативное отношение к политике Кремля на Кавказе. От одного из знакомых офицеров, служащих в Кремле, я узнал, что посол Великобритании в России Эндрю Вуд явился в Кремль и попросил объяснить, «что происходит».

Убедившись, что деятельность ВРИЦа неэффективна, Кремль и кабинет министров приняли решение изменить организацию информационной работы по освещению ситуации в Чечне. В Управление информации Минобороны поступила конфиденциальная телеграмма, в которой говорилось:

«В соответствии с постановлением правительства РФ службы Временного информационного центра переданы в распоряжение вице-премьера правительства РФ Сергея Шахрая. Теперь информацию о событиях на территории Чеченской Республики будет распространять Пресс-служба правительства РФ, которой руководит Валентин Сергеев».

Однако эта реформация нисколько не улучшила качество информационной работы. Менялись ее дирижеры – фальшь оставалась…

* * *

Во время войны ложь и правда становятся сестрами. И тогда информационная война (как составная часть реальной) становится особенно кощунственной. Любое понятие о нравственности исчезает: торжествует циничный принцип – для достижения цели все средства хороши.

Чеченское телевидение показывало передачи «о зверствах русских солдат» с душераздирающими рассказами родственников пострадавших, с соответствующими съемками, подлинность которых невозможно было доказать.

Управление военной контрразведки ФСК РФ Документ

«10 января 1995 г.

По оперативным данным контрразведки, продолжают иметь место факты бесчинства чеченских боевиков в отношении мирных жителей Грозного. 6 января с.г. на одной из улиц города зафиксирован факт сожжения боевиками ребенка 5–7 лет. Причем бандиты совершили убийство в форме солдат российских войск. Убийство записывалось ими на видеопленку. По этому факту Федеральная служба контрразведки располагает свидетельскими показаниями очевидцев убийства…»

Кассеты с видеоматериалами нередко попадали в руки иностранных журналистов, которые с большой охотой пользовались таким материалом.

Попадали такие материалы и в наши части. И порой случалось так, что чеченские пропагандисты побуждали наших офицеров и солдат к безоглядной мести.

В штаб одного из наших авиационных полков попала чеченская пленка: кинокамера запечатлела момент гибели российского вертолета. Пылающая боевая машина разбивается о землю… Обгоревшие трупы летчиков… Хорошо видимый бортовой номер…

Вскоре звено боевых российских вертолетов внезапно ушло на боевое задание.

И мало кто знал, что целью его была месть чеченцам…

Наши специалисты-информационщики часто не использовали выгодные возможности даже там, где они были очевидны. Например, захваченные в плен пакистанский и иорданский наемники были быстро переправлены в тыл наших войск. Но, вместо того чтобы представить российским телезрителям этих иноземцев, взять у них интервью, нашим репортерам лишь дали возможность снять документы наемников, что, естественно, резко снизило эффект и доказательность передачи.

Длительное время на экранах телевизоров командиры чеченских отрядов, уничтоживших сотни наших солдат и офицеров, появлялись в десятки раз чаще, чем российские командиры.

* * *

Таковы законы информационной войны: каждая из противостоящих сторон старается утаивать поражения и раздувать даже крохотные победы. Выпячивается лишь то, что выгодно.

Имея доступ к генштабовской информации о количестве убитых и раненых среди наших военнослужащих, я вскоре убедился, что нельзя верить тем данным, которые ежедневно сообщались в наших и чеченских СМИ. Из Москвы звучало: «Жертв среди российских военнослужащих нет». А на столе дежурного по ЦКП лежала сводка о гибели десяти военнослужащих с нашего блокпоста.

Чеченцы, в свою очередь, сообщали: «Наши отряды уничтожили более трех десятков оккупантов».

Чеченцы таким образом навязывали российским зрителям и слушателям свое видение ситуации, часто передергивая факты и придавая им выгодную для себя окраску. Но даже и при этом убедительно выглядел их самый главный аргумент: российские войска пришли на их родную землю с мечом, и противодействие им будет беспощадным (такую информационную агрессивность – да нашим бы СМИ, когда банды Басаева и Хаттаба летом и осенью 99-го терзали Дагестан).