Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

Прутик поскользил дальше. Через зелёные пятна лесов. Я следил за ним и думал о том, что предлагал Горбатюк: путь по лесам, через старые гати, в обход деревень. Да, там, может быть, меньше немцев. Но телеги с ранеными, гружённые под завязку, по лесу не пройдут, как и наш трофейный БТР, на чьём закопчённом борту что-то чертили палочками детишки. Он для гатей и мостиков тяжёл, и в первом же болоте мы его утопим. Мысль о том, как наш отряд будет вынимать уходящий в топь Ганомаг, заставила вздрогнуть. И я замотал головой. Поднял другую веточку. Посмотрел, как она ходила ходуном, и отбросил. Взял правую руку левой и повёл пальцем над просёлком, прямо через деревни. Не касаясь бумаги, опасаясь порвать.

Горбатюк начал что-то говорить, горячо, наверняка твёрдо и уверенно. Но совершенно бестолку. Исправился быстро: показал семь пальцев на обеих руках, скрестил руки и махнул правой. Семеро «двухсотых» после вчерашнего боя. Сложно не догадаться. Выкинул девять пальцев и обвёл полянку. Провёл ладонью параллельно карте, показал восемь пальцев. Жест «груди», рука над землёй в полуметре, жест «очки», кружочки из больших и указательных – и ещё двадцать семь пальцев. Тоже ясно: девять бойцов, в конвое восемь лежачих, остальные почти три десятка – бабы, дети и мы, не комбатанты. Расклад перед боем не наш, конечно, как пел Владимир Семёнович Высоцкий. Но это только если допустить бой. Так что мы будем играть. Несмотря на то, что вариантов было только три: лечь всем сразу в одном месте, бросить раненых и мирняк или пробовать вывести всех. Первые два варианта мне не нравились

Горбатюку, наверное, тоже. Но он, кажется, был уверен в том, что третьего варианта не было. Попытка вывести всех, наверное, казалась ему одной из разновидностей первого. И он наглядно это продемонстрировал, скривив лицо, сделав его тупым, как у глухого, и тыча в карту трясущимися руками. Вышло грубовато, по-военному, но вполне наглядно: если не лесами, то положим всех, понимаешь ли ты это своей тупой глухой башкой, сержант⁈ Он швырнул веточку, будто ставя точку. «Ещё я с младшими по званию не спорил! С глухими придурками!» – читалось в его глазах. Усталых, смертельно усталых глазах человека, которому не с кем было разделить груза ответственности. Но он и не пытался. А ещё в них я увидел глазах то, чего ни разу не замечал раньше: не только злость и усталость, а что-то вроде беспомощности, которая была опаснее ярости.

Как мы оказались на ногах, друг напротив друга, я не понял. Его рука сжимала воротник моей гимнастёрки, моя тряслась на ремне его портупеи. Рядом появился бледный до зелени Загорский и Сироткин, лица которого я не видел. Они положили руки на плечи капитана, который орал что-то, брызгая слюной. На моих плечах лежали руки Кати и Оксаны, а в глаза смотрели перепуганные серые и тёмно-карие, в которых была какая-то обречённая горечь. Я сделал шаг назад, выпуская тонкий кожаный ремень. Рядом была крайняя телега с ранеными. Дождавшись, пока Степан Маркович поднимет взгляд на меня, я тряхнул борт, вцепившись двумя руками, едва не рухнув.

Я не слышал стонов. Но их слышали все вокруг, их слышал Горбатюк. Нагляднее объяснить невозможность перехода лесами я не мог. Но этого и не потребовалось. Опустив плечи, капитан только рукой махнул. И кивнул, признавая мою правоту. А потом сделал сперва приглашающий жест мне, садясь обратно к карте, и успокаивающий – всем остальным. Давая понять, что схватки вожаков не будет. «Глухой пень» убедил «сапога». И чертить маршрут мы начали вместе. А потом так же вместе пошли заниматься каждый своими делами – выходить на просёлок и даже просто двигаться белым днём по вражьим тылам было нельзя.

Лагерь жил. Оксана, вся в саже, как чёрт или Баба Яга, помешивала палкой в котле над самым большим котлом. Но там было не ведьмино варево, а бинты, те, что смотали на утренней перевязке. Материал расходовался с удручающей скоростью, нового взять было негде, кипячение оставалось единственным выходом. Рядом, морщась время от времени из-за дыма, что лез в глаза, сидели Галя с Марусей, сматывая уже высохшие на летнем тёплом ветерке бинты в тугие рулончики. Пальцы их мелькали почти незаметно, профессионально. Сколько, интересно, километров бинтов сматывают-разматывают за жизнь медсёстры? Две длины экватора или три?

Евсеич, судя по напряжённой позе и выражению лица, снова ругался. Стоя возле гнедой кобылы, которую скорее всего пугал, он тыкал ей в холку, обводя поляну рукой в обличающем жесте. Наверное, запрягли плохо, и за переход она набила или натёрла шею. Рядом понуро стояла одна их деревенских, глядя себе под ноги. Вряд ли он орал на неё, но даже громкое шипение этого энергичного человека в очках с перемотанной дужкой, городского, важного, пугало её. Надо не забыть посмотреть – если повреждение не критичное, может, ещё и вылечим коняшку. Я не ветеринар, конечно, но оперировать собак и лошадей доводилось. За исключением видовых особенностей, они все – млекопитающие. А с ними, как говорил учитель-профессор, у хирургов разговор короткий. Чик ножиком – и шейте. Кобыла время от времени мотала головой, отгоняя мошек. Я поймал себя на мысли, что мотаю своей точно так же, пытаясь вытряхнуть мерзкий звон.

Пошатнувшегося Загорского подхватил под руку Пал Палыч, и повёл к деревьям, маша на ходу рукой. Оксана бросила варево и кинулась к ним, подхватив сумку, что лежала рядом с девчатами. Дёрнула головой, и те уселись обратно, не рванув за ней. Значит, ничего критичного. И вот она уже капает что-то в мензурку, щуря тёмные глаза. Судя по резкому специфическому запаху, кордиамин. Я его нюхал всего один раз, ещё в институте, но есть вещи, которые не забываются, и запахи тоже в их числе. Однажды понюхав ландыш, корвалол или, скажем, запечённую курицу с чесночком, не забудешь. Как и правила оказания помощи при сердечной недостаточности. Вот и нитроглицерин пошёл. Будет жить Пётр Семёнович, будет. Ему бы только поспать часов несколько. Но для этого должен быть второй дежурный доктор. И очень желательно, чтоб не глухой, и чтоб не с трясущимися руками.

Рядом с третьей телегой сидел Тимофеев и проводил сборку-разборку трофейного МР-40. Или МР-38, я их по-прежнему не различал. Рядом с ним там же, следя за выверенными чёткими движениями старшины, сидели трое бойцов. Сверху, с телеги, за ними наблюдал тот самый молодой лейтенант, что встречал нас у живой ещё Перегоновки. Глаза внимательные, смотрит жадно, повторяет движения. Одной рукой. Вторую оторвало в третьем по счёту бою.

На руках у Маруси, сидевшей на бревне, примостилась девочка с куклой. И в позе этой было что-то иконное, извечное, великое. Одна женская фигурка на руках другой, лежавшей на руках у третьей. Медсестра перебирала пальцем обрывки бинта, заменявшие девчушке ленты. Теперь на обеих косичках.

С началом темноты отряд снялся. Бабы несли мешки-торбы с сухарями, крупой, какими-то личными вещами. У троих в корзинах были куры, настоящие, живые. Одна сегодня уже угостила меня сырым яичком, которое я едва не раздавил в непослушных пальцах. Она сама очистила с тупого конца, сняла плёночку, сыпанула крупной соли из коробка и помогла мне выпить. Было вкусно. Но чувствовать себя такой развалиной было невыносимо.

Ганомаг рычал и лязгал впереди, прокладывая дорогу в редколесье. Дальние дозоры, обыскавшие округу, долго рассказывали, вернувшись, что-то Горбатюку. Они поочерёдно смотрели на небо, на лес вокруг. Наверное, как-то определяли по рельефу и направлению ветра, на каком расстоянии будет слышен звук двигателя и траков. Везёт. Я его и тут-то не слышал.

Телеги тянулись следом, по просеке за броневиком шли быстрее, чем можно было бы предположить, вполне со скоростью обычного пешего шага. Это значило, что до предполагаемого брода могли добраться за пять-шесть часов. Так и вышло. Речку форсировали быстро, поднявшись на довольно крутой противоположный берег. Девки раскатывали подвёрнутые подолы, пряча голые ноги. На которые всё равно никто не смотрел. Подошедший Горбатюк махнул следовать за ним.

Прошли меньше километра, остановившись почти на выходе из леса, там, где он упирался в приличных размеров поля. Ветерок едва заметно шевелил огромные головы подсолнухов справа. Слева была сжатая стерня, наверное, после пшеницы. Убрать хлеб успели, может, даже и обмолотить. Кому он достанется теперь?

Но эти мысли из звеневшей головы, в которой продолжал бесноваться сумасшедший стоматолог, визжа бормашиной, вылетели сразу, когда глаза скользнули вдоль вытянутой руки Степана Марковича. И упёрлись в полотнище флага, так же лениво колыхавшегося над одной из хат.

Красный фон.

Белый круг.

Чёрная свастика на нём.

Глава 13
Мертвая голова

Горбатюк смотрел на меня, а я смотрел на лениво шевелившийся под голубым небом чужой флаг. И казалось, что свастика на нём – это огромный и смертельно ядовитый паук, подойти к которому означало тут же принять мучительную смерть. Но других вариантов не было. Или я просто не мог их придумать.

Мы вернулись к отряду. Капитан перевёл взгляд, что будто вминал меня в мох, на телеги с лежачими, на босоногих девок-баб, жавшихся к подводам, на перепуганных детишек, что прятались в складках материных-сестриных юбок. И в этом взгляде было всё: и бессильная ярость, и боль, и даже отчаяние. А ещё то же самое понимание того, что других вариантов выйти к своим с ранеными и мирными жителями, не было. Он повернулся ко мне и кивнул, всего один раз, коротко, отрывисто. Наверное, тоже вспоминая сожжённую Перегоновку и воронки от снарядов. И трупы. Всё, что осталось позади. Отступать нам было некуда.

Капитан подозвал Тимофеева и Саню, начав что-то втолковывать им, показывая карту. Разведчики то и дело поднимали глаза на командира, словно стараясь разглядеть улыбку на его лице, услышать «Да ладно, шучу!» и облегчённо выдохнуть. Но шуток больше не было, и уже довольно давно. С 22 июня все они закончились, и осталась только работа, у каждого своя. Кроме тех, кому досталась служба. Бойцы кивнули и зашагали к Ганомагу, не оглядываясь. По пути подзывая жестами своих.

Когда они вышли из-за броневика, я ахнул, пусть и не услышав этого. Парни в трофейной форме выглядели так, что хотелось пристрелить – настолько настоящими. Особенно Саня в мундире обер-лейтенанта, с глазами, голубыми, как небо над Перегоновкой, оставшееся позади. Смотревшее теперь безучастно на торчавшие ввысь закопчённые трубы на месте хат, где совсем недавно жили мирные люди.

Сходил за броневик и капитан, вернувшийся в фельдфебельской форме. Лицо мудрого детектива из советского кино с ней резко диссонировало, мне, по крайне мере, казалось именно так. Но уже буквально через пару шагов, сделанных им к замершим нашим, будто наваждение нашло: шагал, твёрдо ставя чужие сапоги на траву, немецкий солдат. Как он это сделал – не было ни малейшего понимания. Как не было его и в том, о чём он говорил солдатам, медикам и бледным девкам, время от времени указывая рукой в сторону деревни. Часть жестов была предупреждающая: поднятый вверх указательный палец, паузы в речи, цепкий взгляд на лица слушавших. Часть – сугубо запрещающая: потрясание кулаком, резкие рубящие движения твёрдой как доска ладони. Они только кивали. Никому из нас ничего больше не оставалось.

У меня в ушах по-прежнему стоял один лишь сплошной высоко– и низкочастотный звон, будто к стоматологу добавилась приличных размеров трансформаторная будка или опора высоковольтки. Я достал из нагрудного кармана блокнот, доставшийся вместе с остальными трофеями в ранце Фридриха, того, кто первым встретил меня в этом мире. И карандаш. Поймав себя на мысли, что со стороны выгляжу, наверное, как деревенский дурачок, занятый своими дурацкими делами, пока остальные делали что-то важное и нужное. Но мне было всё равно.

Первым пылил Ганомаг. Следом за ним тянулись телеги, на которых кашляли, дыша через тряпки, раненые. Ни на ком не было ни знаков различия, ни даже формы – Евсеич добыл где-то перед выходом и штанов, и рубах, и юбок. Были даже лапти, настоящие, лыковые! Наверное, висели, готовились отправиться на воскресный базар в одной из окрестных деревень. А теперь вот месили дорожную невесомую пыль по просёлку, упиравшемуся в полосатый шлагбаум меж двух пулемётных гнёзд.

За телегами плелись легко раненые и девки с детишками. По бокам шли бойцы Горбатюка, покрикивая время от времени «Шнель-шнель!». Шедшие за телегами смотрели в землю, изображая измученных «ост-арбайтеров», захваченную победителями-арийцами рабочую силу из людей второго сорта, «унтерменшей». Смотрелось это так натурально, что у меня самого холодела спина и ладони. У Сани на шее висел горжет фельджандармерии, и он, лениво постукивая по голенищу сапога длинным прутиком, восседал на броне Ганомага, как самый настоящий оккупант.

Сам я шёл в середине колонны, обмотанный чужими, бурыми от засохшей крови бинтами, хромая и спотыкаясь в чужих гражданских ботинках. Чьи они были, мне пробовал рассказать Евсеич, но я по-прежнему ничего не слышал, кроме чёртовой высоковольтки. Сироткин шёл рядом, поддерживая меня под локоть, и его рука была для меня сейчас единственной связью с реальностью, помимо зрения, которому тоже верилось с трудом. С другой стороны брёл понурый Загорский, тоже изображавший санитара из «хильфсвиллиге» – добровольного помощника великой германской армии. Получалось лучше у Пал Палыча. Прямо до отвращения натурально выходило: вечно хмурая, небритая физиономия, сизый нос и пустые усталые глаза. Позади, опустив глаза в землю, плелись Катя и Лида, поверх платьев набросившие ещё какие-то рваные платки. Их русые и светлые волосы, выбивавшиеся из-под грязных косынок, были спутаны и выглядели вокруг запылённых лиц плачевно, конечно. Оксана шагала следом. И, судя по глазам, серым, голубым и карим, отчаянно страшно было даже военфельдшеру, служившей ещё в Финскую.

Возле шлагбаума лениво переговаривались двое часовых. Один, совсем молодой, белобрысый, стоял рядом со свежесколоченной будкой караульного или чем-то похожим, с карабином на плече. Второй, постарше, с брюшком и с залысинами, что-то жевал, поглядывая на приближавшуюся колонну. Оружие никто из них не поднимал. Пока.

Не дожидаясь, пока БТР остановится, Саня легко спрыгнул с брони, одёрнул китель и, широко улыбаясь, двинулся навстречу часовым. Телеги подтягивались ближе, вставая в ряд возле Ганомага, подходили следом и мы. Я видел, как шевелились губы Тимофеевского бойца, как он хлопнул себя по бёдрам, запрокидывая голову в смехе. Он говорил легко, шутливо, будто встретил старых приятелей. Тот, что с брюшком, засмеялся в ответ, вытирая жирные пальцы о штаны, и что-то ответил. Молодой тоже заулыбался, показывая крупные лошадиные зубы. Я не слышал ни слова, но всей кожей чувствовал, как нарастало напряжение.

Из-за крайней хаты вышел пухлый фельдфебель со щеками-брыльями, покрытыми синими прожилками, как и нос, рыхлый и слишком широкий для его бледного конопатого лица. А с ним – пара рядовых с карабинами. В руках. Сердце у меня ухнуло вниз, заворочавшись где-то в кишечнике, отчего в том районе стало очень неуютно. Пальцы Пал Палыча, державшие мой локоть, сжались, трясясь почти так же, как и мои.

Но Саня, кажется, и бровью не повёл. Он повернулся к щекастому и начал что-то ему втолковывать, энергично жестикулируя. Тыкал пальцем в нашу колонну, потом в бумаги, которые вытащил из нагрудного кармана. Толстый хмурился, качал головой, разводил руками. Саня настаивал, повышая голос – я видел, как вздулись жилы на его шее, как побледнело лицо. Он хлопал ладонью по планшетке, отрывисто, в такт словам, наверное, отмахивал ладонью, как говорят и жестикулируют возмущённые люди.

Саня, вконец разъярённый, схватил немца за китель и подтянул к себе почти вплотную. Его голубые глаза жгли холодным пламенем. Я видел, как побелели костяшки пальцев бойцов конвоя, сжимавших оружие. Если сейчас этот пухлый дёрнется, крикнет команду остальным… Два пулемёта с такой позиции и дистанции превратят нас в груду мяса и костей за несколько секунд. Но фельдфебель вдруг поднял руки в примирительном жесте, сказав что-то своим. И его сопровождающие опустили карабины, закидывая их на плечи.

На крик пухлого вышли ещё трое и покатили к нашему Ганомагу две алюминиевые канистры, один нёс два деревянных ящика. Вода, консервы, галеты и бензин. Саня махнул рукой, и груз приняли наши, кивая и улыбаясь немцам с такими лицами, что стало ещё страшнее. Но те не обратили внимания или, может, списали на усталость после марша. Фельдфебель достал портсигар, и они с красноармейцем из-под Брянска закурили, прикурив от одной спички, как старые приятели, пуская дым в безоблачное небо. Под которым мы все были ещё ближе к смерти, чем под вчерашним артогнём. Или примерно так же близко.

И колонна двинулась дальше. Местные бабы, стоявшие у плетней с вёдрами, смотрели на наших со смесью страха и жалости. Они видели босых, грязных, измученных «пленных», что брели под конвоем, безнадёжно опустив головы. Слышали, как грубо орали конвоиры в серой форме. И никто из них не подошёл, не протянул корки хлеба или кружки воды. Только одна старуха в чёрном платке, стоявшая у колодца, мелко перекрестила нас из-под руки, так, чтобы не видели конвойные. Которых угощали, улыбаясь заискивающе и трусливо, протягивая хлебушек. Когда Горбатюк, шагавший впереди, проходил мимо группы полицаев, те вытянулись в струнку и закивали, говоря что-то, протягивая ему флягу. Он взял её, не глядя сделал глоток, и пошёл дальше, кивнув. Предателям и изменникам Родины. Оставив их за спиной живыми. Пока.

Не сбавляя хода, мы миновали деревню. Мост через Ольшанку, наведённый сапёрами, скрипел и прогибался под весом Ганомага, рычавшего первым, но выдержал. Через час после того, как скрылись последние хаты за поворотом, а вокруг снова потянулся спасительный лес, Саня, сидевший на броне, поднял руку. Колонна свернула в овражек, уходя с просёлка, двигаясь гораздо быстрее, чем полагалось «пленным».

Я увидел, как повалилась на колени Лида. Её рвало пузырившейся жёлтой желчью. Катя, сама бледная, как смерть, одной рукой гладила её по голове, а второй придерживала за плечо, чтобы та не завалилась в траву. Один из бойцов вырвал из-за пазухи краюху того самого хлеба, швырнул её в траву и начал топтать сапогами, молча, остервенело. Лицо его было страшным. Простое русское лицо обычного крестьянина, уроженца какой-нибудь далёкой маленькой деревни, того, для кого хлеб всегда был высшей святой ценностью. Пока не стал этой лебезящей подачкой, за которую только что хотели купить благосклонность у солдат врага.

Оксана, сорвав с головы косынку, крыла почём зря и фашистов, и Гитлера, и эту проклятую деревню, и того фельдфебеля, и всю их немецкую породу до седьмого колена. Судя по тому, что даже бывалые разведчики, привыкшие ко всему, морщились, а деревенские бабы зажимали детям уши, выражений она не выбирала. Или выбирала, но самые яркие. Горбатюк стоял ко мне спиной, склонив голову, уперев руки в борт Ганомага, и плечи его, широкие, как дубовая плаха, мелко подрагивали. Степан Маркович не оборачивался, и это было очень великодушно с его стороны. Потому что увидеть ещё и его лицо, после всех этих, на каждом из которых бились одинаковые отвращение и боль, я бы, наверное, не смог.

Мы углубились в лес ещё на пару километров и встали лагерем, точно повторившим тот, который оставили недавно – те же костры, тот же ряд телег под деревьями. Так же стоял, укрытый ветвями и найденной в его кабине маск-сетью, Ганомаг. Я сидел, привалившись спиной к шершавому стволу граба, и смотрел, как Оксана, уже успокоившаяся, обрабатывала свежие ссадины на босых ногах деревенских. Руки её, перемазанные йодом, больше не дрожали. Рядом со мной, прямо на земле, сидел Горбатюк и дымил «козьей ножкой».

Вечерело быстро, по-августовски густо. Поляна темнела, от краёв к центру. Костры были затушены, места, где их разводили, снова скрывал снятый и отложенный в сторону дёрн. По местам, которые покидал наш отряд-табор, определить то, что здесь кто-то дневал, стало бы, наверное, невозможно уже через пару дней. Вдруг капитан подхватился и побежал к телегам. Я дёрнулся следом, но он только отмахнулся, останавливаясь возле той, где лежал майор, склоняя голову, прислушиваясь. Очнулся? Тогда мне в любом случае туда нужно.

У телеги уже суетились Оксана и Пал Палыч, стоял, тоже склонив голову ближе, Загорский. Я подошёл и сразу полез под повязку. Не в разговор же мне лезть, с таким чутким слухом. На стоматологов и высоковольтки. Покраснение на культе почти ушло, и температуру, которую показывал Пал Палыч, сбивать не было необходимости. Майор смотрел на меня внимательно, изучающе. Легко кивая, видимо, в ответ на пояснения остальных на предмет того, почему это сержант без спросу, без доклада позволяет себе влезать в беседу старших по званию и на вопросы не реагирует. Привалов нахмурился, но без подозрения или угрозы, скорее, сочувственно. Ну да, кому, как не двум инвалидам, друг другу сочувствовать.

Пал Палыч протянул мне обрывок бумаги, на котором строчил что-то карандашом. Назначения и дозировки. Я присмотрелся, моргая, когда буквы, и без того криво написанные, пускались в пляс, как бывает после контузии. Поднял глаза на Загорского, показал листок и пальцем, почти попав в нужную строчку, «убрал» аспирин. Тот кивнул согласно, говоря что-то Сироткину. Я качнул головой в сторону свежего шва на культе и показал «большой палец» товарищу военврачу третьего ранга. И поковылял обратно.

Два дня мы шли по исходному маршруту, минуя деревни и блокпосты, подгадывая время так, чтобы проходить их ранним утром или в вечерних сумерках. Два дня небывалого чуда, за которое платили, наверное, микроинфарктами и сединой в волосах, при каждой встрече с немцами. Ганомаг, чьи баки бойцы заботливо наполнили трофейным бензином, проблем не доставлял, работая вполне в духе германской техники с двигателями Майбаха. План, рождённый мной и вынужденно согласованный капитаном дивизионной разведки, работал точно так же. Мы входили в сёла и хутора, Саня, а иногда и сам Горбатюк, переругивались с полицаями или караульными, требовали горючее и провиант, забирали и уходили дальше. Прифронтовой бардак, неизбежный при таком быстром, молниеносном наступлении, играл нам на руку: никто не был в курсе всего, и никто не хотел брать на себя ответственность. Ничего нового. Но после выхода из каждого села, после прохождения каждого кордона, девчата рыдали, а бойцы матерились сквозь зубы.

Хуже всего было в Лиховке. Название села едва не оказалось пророческим, лиха чуть не хлебнули все.

Уже почти на выходе наш табор догнали два мотоцикла. С переднего соскочил унтер, решительно направившись к Сане, который так и катил на броне с видом человека донельзя занятого, но настолько же сильно уверенного в победе великого Рейха. Сегодня, перед выходом, они едва не сцепились с одним из бойцов. Тот, судя по жесту – вскинутой руке и щелчке каблуками сапог – неудачно пошутил на предмет того, что Саня – вылитый фашист. Их еле растащили тогда.

Унтер попросил у него, видимо, бумаги. Тот протянул, спрыгнув с Ганомага и вставая так, чтобы в случае стрельбы оказаться за телом немца. Кобуру он не застёгивал никогда, а выхватывать трофейный Люгер тренировался под присмотром Горбатюка каждый день. Получалось так, что глаз заметить не успевал. По крайней мере, мой. Чужой унтер-офицер проговорил что-то, и двое с карабинами наперевес шагнули к телегам. Прошли мимо, осматривая раненых, и начали поднимать тряпки. Я закашлялся, мотая головой, показывая бойцам не переводить стволов на фашистов. И поковылял, выбравшись из строя «пленных», размахивая руками.

– Найн! Найн! Гефар! Тифус! – судя по тому, как дёрнулись все, у меня опять громко вышло. И, кажется, я наконец-то услышал собственный голос на фоне надоевшего заунывного гула бормашины.

Я остановился у телеги, скрещивая руки, подводя и отдёргивая их от раненых. А потом ещё почесался подмышками и в голове. Немцы отскочили, крича что-то гневное, но карабины убрали. Саня махал руками, горячо убеждая в чём-то унтера, и вскоре мотоциклы развернулись и уехали. А ко мне подошёл фельдфебель Горбатюк и пожал руку. Молча.

На третий день, когда до Днепровского берега, выйти к которому рассчитывали в самом узком из доступных месте, оставалось, по прикидкам Палыча, не больше тридцати вёрст, настроение в отряде было отличным и боевым. Девчата смеялись, закидывавая головы, показывая белые зубы и тонкие шеи. Бойцы Горбатюка засматривались на них, улыбаясь так, будто глядели на любимых сестёр, танцевавших в городском саду или на деревенских вечорках. Оксана перешучивалась-переругивалась с Евсеичем и Сироткиным, с видом старых знакомых или соседей. Только Степан Маркович смотрел вокруг с прежним напряжением. Словно ему не полагалось шутить ни по должности, ни по ситуации. И я тоже в общем духовном подъёме не участвовал, постоянно слушая прежний звон внутри головы и тратя свободное время, которого бывало немного, на то, чтобы попробовать как-то обуздать дрожь непослушных пальцев.

Выход к очередной деревне и проход сквозь неё прошёл точно так же, как и предыдущие. Колонна шла на юго-восток берегом Днепра, надеясь к вечеру достичь населённого пункта, обозначенного на немецкой карте, как «Domotkan» – там ширина реки была наименьшей, чуть больше километра, если верить масштабу. Как Горбатюк предполагал переправить всех на «наш» левый берег, я не имел представления. Но там, если карта не врала, лес подходил к самой воде, и был достаточно густым. Значит, в нём можно было и переждать день, и навязать плотов. Отряд-табор пылил по захваченным фашистами землям Украины. Девчата, кажется, даже напевали что-то на ходу, судя по тому, с какой отеческой добротой поглядывали на них Пётр Семёнович и Сироткин. А потом все головы резко повернулись вперёд.

На дороге показались два чёрных легковых автомобиля. Они вынырнули из-за перелеска, приблизились быстро и встали, перекрывая просёлок. И из них показались солдаты Вермахта, такие, каких мы прежде не встречали. Они двигались не как ленивые тыловые крысы, не как суетливые снабженцы или замотанная маршами пехота. У этих в каждом движении была какая-то хищная, тренированная плавность.

Серая форма «фельдграу». Серебряные молнии в петлицах. У главного, шедшего первым, на фуражке с высокой тульей – кокарда в форме черепа со скрещёнными костями.

«Мёртвая голова».

Эсэсовцы.