Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 31 страниц)

Товарищ военврач 1

Глава 1
Два военных лета

Кровь плеснула густо, сильной, тугой струёй, вырвавшись между пальцев, как змея. Хотя нет, змеи сухие и холодные, как смерть. А кровь горячая, живая, пальцы от неё скользят, а времени терять нельзя – при таком кровотечении у раненого секунд сорок в запасе.

Семь уже прошло.

Теперь восемь.

Руки делают всё сами. За тридцать лет многому научились, многое запомнили. За один только последний месяц попрактиковаться довелось вволю.

Жгут перетягивает ногу почти в паху, струя ослабевает. Как раз под напашник пуля вошла, всего пару сантиметров бы повыше – и мне работы бы не было. Но она была. Такая же реальная, как резкая боль за моей собственной грудиной, пульсирующая, нарастающая с каждым ударом сердца. Два инфаркта у меня уже было, там, в прошлой, мирной жизни, где рядом клиника и другие врачи, а не лес, кишащий противником. В котором я не имел права позволить себе умереть, не вытянув Саню.

Девять секунд.

Десять.

Нормально. Можно не так спешить.

Правая рука ныряет в укладку. Моя «аптечка» гораздо богаче, чем у остальных мужиков во взводе, я её сам собирал, не зная, что именно пригодится. С запасом брал.

Пригодилось уже всё, и не по одному разу. Одних зажимов у меня целый набор: Кохеры, Микуличи, «москиты». Но сейчас нужен Бильрот – пережать бедренную артерию. И пальцы сами вытягивают именно его.

Руки редко ошибаются. Остальной человек – часто, а руки хирурга работают без ошибок. Почти всегда. Потому что хирург цену своих ошибок знает гораздо лучше, чем кто-то другой.

– Держись, Саня, держись. Наши близко, слышишь – «птичка» жужжит? Это наша «птичка», ведут нас, и парни сейчас будут, – я говорил негромко, сквозь зубы, понимая, что он вряд ли меня слышал. Но от этих слов, от этого знания легче становилось, кажется, даже мне самому.

– Руки у гору!

Голос раздался в тот миг, когда бранши почти закрепились. Смотреть на кричавшего мне было некогда – рана, пусть и гораздо меньше кровившая, была важнее всего остального. Но напряжение и, кажется, страх в «гэкавшем» из кустов я уловил не глядя. Продолжая делать свою работу. В чужой крови, от шлема до подошв «Бутексов».

– У гору руки, сука!

Ох, нервный какой. Аж с подвизгиванием каким-то получилось. Я и без тебя помру, судя по пожару в груди, ори-не ори, а Саню ты не получишь. И глаз я так и не поднял. Потому что смотрел, как переставала кровить рана. И это было главным. Поэтому смерти своей в глаза и не удалось заглянуть – опять чужую отгонял.

Короткая очередь. Нет – две, одновременно, но с разных сторон.

Удары в грудь, в шею и в лицо. И по мне, и по тому, кто только что визжал из кустов. Из-за моей спины по нему стреляли наши, а они не промахивались.

Вспышка.

Перед глазами снова нога. Правая, пробитая выше колена. То же самое слепое пулевое ранение бедра с поражением артерии и кости.

Только на той, что только что была под руками, была распоротая штанина, залитая кровью Эта плотная ткань защитного цвета совершенно точно не «мультикам». И на ногах бойца – не «Бутексы» и не «Ловы», а сапоги. Кажется, яловыми такие назывались.

Неожиданно. Но самое неожиданное то, что это юбка, и нога под ней точно не та. Но мозг это фиксирует как-то отрешённо, нехотя, занимаясь своим прямым делом: отдавая приказы рукам, следя за кровотечением. Которое я вроде бы только что уже останавливал.

Бильрот в руках другой. Мой был изогнутый, а этот прямой, таким сложнее. Но это сейчас не важно. Вот то, что со счёта я сбился, и сколько секунд прошло, не помню – важнее гораздо. И нужно торопиться.

– Хенде хох!

Да что ж такое-то, не дают работать доктору! Один «гэкает», второй вон вообще в немца поиграть решил? Или тут уже и колбасников с той стороны подогнали? Парни говорили, французы попадались, латышей много было, но немцев пока не встречали. Зажим тем временем закрепился. Можно убирать левую руку, большой палец которой почти целиком был утоплен во внутреннюю поверхность бедра бедолаги.

Другого бедолаги. Точнее, даже другой.

Тут же только что лежал Саня Хватов, сибиряк, омский. Крепкий, здоровый лось под два метра. А эта пробитая нога росла из щуплой девчонки в круглых очочках. Ровно оттуда, откуда ногам и полагалось природой расти. Со всеми прилагающимися деталями.

– Хенде хох, ду, русиш швайн!

И вот это «русская свинья» вдруг выбесило окончательно. Ах ты падла! В войну решил на войне поиграть⁈ Забыл, мразь, чем тогда всё закончилось? Так я могу напомнить!

Подмышкой у раненой девочки тусклым металлом серебрилось что-то, будто просясь в руки. Скользнув взглядом, узнал револьвер. Наган? Что же за старьё-то тут кругом? Но дарёному танку, как известно, в дуло не смотрят. И когда от кустов послышался звук шагов, а следом за ним лязгнул затвор, я знал, что нужно было делать, ничуть не хуже того, что уже сделал в ране.

Только там я спасал своего.

А эту тварь спасать точно не мне.

Перекат вправо, прямо с места, с колен, резко. Ох, и аукнется мне этот рывок в пояснице, если выживу. Но спина, видимо, решила на этот раз не подводить – кувырок вышел отличный.

И следующий за ним, назад, наискосок, прочь от серой фигуры с фыркавшим автоматом. И два выстрела, из положения «лёжа на спине». И оба – в цель.

Первая пуля попала в живот, сложив немца, рванув его самого назад, а ствол его автомата – вниз и влево. В печень, кажется, попал, повезло. Мне, не фашисту. Вторая пуля попала в центр грудины, чуть выше неё. И, судя по тремору конечностей, перебила спинной мозг. Вот теперь повезло и ему – отбегался. Теперь пусть греется в аду.

И навалилась тишина. Та самая, обманчивая, что приходит после близкой стрельбы и долго ещё гудит в ушах металлическим звоном. Я лежал на спине, наган в вытянутой руке смотрел в кусты, откуда мог появиться ещё кто-нибудь. Но не появился. Секунд десять я слушал лес, а лес слушал меня. Где-то далеко тявкнул пулемёт – короткой, неуверенной очередью, и снова всё стихло.

Подниматься не хотелось вовсе. Хотелось полежать и подумать, потому что подумать было о чём – долго, напряжённо. Вот только непонятно, с какого края начинать. А в трёх шагах от меня лежал человек с открытой раной. Артерию надо ушивать, а уже потом позволять себе роскошь шевелить мозгами. Если из кустов ещё кто-нибудь с автоматом наперевес не выйдет.

Я перекатился на бок, встал на одно колено, обвёл взглядом кусты. Вроде никого.

Только вот лес был не тот. Не «не тот», в смысле «другая лесопосадка», а вообще не тот. Посадка моя была молодая, реденькая, ясеневая, с подлеском из дикой малины, с высокой травой. Этот лес был старый, дубово-грабовый, со мхом на корнях, со звуками и запахами, которых до этого не было: где-то скрипел кузнечик, пахло пыльной, нагретой травой, конским навозом и пороховым дымом.

И даже пороховой дым был не тот. Привычный мне порох пах по-другому – суше, как-то «химознее», едва уловимо отдавая пластиком. А этот был жирный, серный, с дёгтярной ноткой. Такой я в последний раз нюхал в далёком детстве, в деревне у деда, когда тот вытащил из шкафа свою старую «Тулку».

Я закрыл глаза. Открыл. Лес остался прежним. То есть – не тем. А ещё сердце. Моё старое сердце, которое только что рвал третий инфаркт, стучало ровно и размеренно. Я не чувствовал пульса – так бывает только у здоровых. Что же произошло?

Так, ладно. С ума сходить будем позже. Я – врач, и у меня есть раненая. Вон лежит, дышит, живая. Беретка рядом с ней, внутри написано что-то. Для хозяйки, правда, она сейчас была явно не предметом первой необходимости. Девушка мелко и часто моргала, глядя в небо сквозь круглые стёклышки очков, одно из которых было треснутым по диагонали. Бледная. Ну так ещё бы – шок плюс кровопотеря. Но артерия зажата, кровило уже из мышечных ветвей, это терпимо, это не «сорок секунд запаса – и ты "двухсотый». Как она сюда вообще попала? Маленькая, худенькая, хорошо если восемнадцать есть, по виду-то совсем семиклассница. Поймавшая пулю в бедро.

– Лежи, – сказал я ей. По-русски, потому что на ней была старая форма Красной Армии, петлицы с «треугольниками», и она сама явно была нашей, судя по лицу и глазам. – Всё будет хорошо.

Раненая шевельнула губами. Не услышала, скорее всего, или услышала, но осмыслить пока вряд ли сумела. Шок – штука такая, не выбирает, кого глушить, военврача или новобранца. Из нагрудного кармана у неё выглядывала какая-то книжечка. Наклонившись, достал, раскрыл и поднёс к лицу, мимоходом удивившись, что зрение будто бы лучше стало. А потом удивился гораздо сильнее.

Это был комсомольский билет, а из него выпала бумажка, сложенная вчетверо. Оказавшаяся накладной, в которой значилось: «Младшему сержанту Горелик Светлане Павловне, старшему радиотелеграфисту радиовзвода 449-го горно-стрелкового полка 192-й горно-стрелковой дивизии. Выдано 6 (шесть) шт. АКБ. 27 июля 1941 года.». И чья-то подпись.

Твою-то дивизию, и горную, и стрелковую… Я опустился на корточки рядом с девушкой, которая продолжала балансировать где-то между сознанием и забытьём. Там, куда я и сам отсюда попал бы с огромным удовольствием. Сороковые годы, мать моя! Такого же не бывает!

К собственному нагрудному карману рука поднималась медленно, будто шпалу тянула. И комсомольский билет, обнаруживший там, я разворачивал тоже очень неторопливо. И читал, глядя на фотографию незнакомого мне парня, тоже неспешно. Николин Иван Николаевич. Очень хорошо – ФИО мои. Рожа не моя, лес не мой, и дата рождения не моя. Много чего не моего, а вот ФИО – совпадают. Ну, хоть что-то. Надо бы ещё в сумочке через плечо посмотреть, вон у того, кто правее лежит – вдруг там тоже что-то интересное найдётся?

Фигура бойца, лежавшего ближе к деревьям, сомнений у меня, как у врача, не вызывала – не мой клиент. Пуля, а то и не одна, разворотила лицо и затылок так, что не то, что не спасти – не опознать даже. В планшете у него был порядок, как в аптеке – листочек к листочку. Не то, что в моей голове, где что-то грохало, жужжало и гудело, как гигантский улей в механосборочном цеху. Один из листочков, тот, что лежал ближе всего, оказался приказом. Отбитым на машинке – я такие в музеях видел. Затёртая по краям и в местах сгибов бумага была будто золой кое-где посыпана. Видимо, через копирку набивали. Господи, а это-то я откуда помню? Но буквы, игнорируя растерянность мозга, сложились в слова вполне уверенно:

«Командиру медико-санитарного батальона 192-й ГСД. К исполнению – начальнику санслужбы 449-го ГСП военврачу 3-го ранга Загорскому П. С. Развернуть полковой медицинский пункт 449-го ГСП в селе Перегоновка Тальновского района Кировоградской области, в здании сельской школы, к 18:00 15 августа 1941 года. Быть готовым к приёму раненых из всех частей дивизии и приданных частей корпуса, поступающих в район Перегоновки. Командир дивизии – полковник Степанов. Начальник санслужбы дивизии – военврач 2-го ранга…» И приписка карандашом: «Фельдшеру Смирнову А. И. и сержанту Николину И. Н. поступить в распоряжение Загорского П. С.» с чьей-то размашистой, но незнакомой подписью

Подпись военврача была размыта. Печать – нет. Печать была самая настоящая – маленький круглый оттиск, с серпом и молотом, с номером дивизии, с тем характерным расплывом по краю, который бывает у штампов, шлёпнутых в спешке и без особого нажима. По таким штемпелям, я знал, можно было учить историю не хуже, чем по учебникам, знающим людям они говорили многое. Печати не врали. И глаза мне, кажется, тоже. Но верить в то, что вокруг – август сорок первого как-то не выходило.

Отлично. Просто замечательно. Я, старший радист и, вероятно, военфельдшер двигались лесополосой согласно приказа в какую-то Перегоновку. Но всё пошло не так. Совершенно не так всё пошло, отвратительно, прямо скажем. Поэтому Смирнов А. И. приказа не исполнит точно, и у Горелик Светланы Павловны есть шансы до Перегоновки не добраться.

Убирая лист бумаги обратно, заметил, что руки подрагивали. И это было вполне объяснимо. А вот то, что на тыльной стороне правой кисти не было привычного глянцевого шрама от старого ожога, объяснимо не было. Незнакомые родинки на другой руке тоже вызывали вопросы. Ответов на которые не было. Я потряс головой. Ладно, допустим. Раз логичнее и объяснимее приказа у нас ничего нет, то будем следовать тому, что есть. Но для начала надо разобраться с трофеями. Может, к тому времени прояснится в голове и перестанет жужжать.

– Мама… – прошептала старший радист Светлана Павловна. Девятнадцати лет от роду. Лежавшая без сознания в лесу, со жгутом и железкой в ноге. Где-то, где рядом, вероятно, была какая-то Перегоновка, а вокруг – август сорок первого.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 2
Будем жить

– Мамы нет, милая моя, – шёпот вырвался сам собой. Она меня вряд ли слышала, да и говорил я, скорее, сам себе. – Ничего даже близко похожего на маму тут нет. На «оп твою мать» – пожалуйста, а вот на маму – совсем ничего.

Девушка сморщилась от боли, дотянувшейся до её восприятия как-то в обход того, что она лежала без сознания. Бывает, в палатках стонут раненые, которым чувствовать боль не положено – загрузка обезболом, кровопотеря, сопор, близкий к коме. Но они стонут, монотонно, глухо, страшно по первому времени. Потом привыкаешь. Но то военные, бойцы, мужики. К выражению муки на таких лицах, как у Светланы, я не привык. Хрупкая, светловолосая, как одуванчик, очки ещё эти с треснутым стёклышком. Таким в парке гулять, на лодке кататься, в библиотеке сидеть, таким на войне делать нечего. Потому что их жальче других.

К немцу шёл медленно, как ходят к покойникам патологоанатомы: не из уважения или страха, а потому что бежать уже некуда и незачем. Серая фигура лежала в трёх метрах, неудобно подломив одну ногу под себя.

– Фриц, во бист ду? – заорал кто-то, кажется, совсем рядом. И скорость передвижения моя здорово возросла.

Сколько их тут? Взвод? Отделение? С «Наганом», у которого неполный барабан, я много не навоюю.

Автомат – МР-38 или МР-40, я в них не разбирался сроду, Шмайсер и Шмайсер – валялся рядом с немцем, уйдя в траву наполовину. Я подобрал его, отряхнул и повесил себе на грудь – оружие в лесу, где только что в меня стреляли, штука явно нелишняя. Даже если то, как стреляют из него, я последний раз видел в кино. Отщёлкнул магазин – пусто. Но на трупе были подсумки с запасными, и это с его стороны было очень мило. Вблизи он оказался крепким, высоким, лет тридцати пяти, может, ближе к сорока. Лицо вытянутое, нос с горбинкой, на щеке не успевший зажить порез от бритвы. Брился, значит, утром. Надеялся на что-то. Думал о завтраке, о том, что напишет своей фрау домой. Теперь не напишет.

– В жизни всегда место подвигу есть, – прошептал я ему вслух, потому что говорить было больше не с кем, а собственный голос хоть немного приводил в чувство. И подтверждал, что это не сон – во сне голосов, тем более шёпотом, не бывает. – Нету подвига – нехрен лезть. Сидел бы дома, Фриц, я бы тебя и пальцем не тронул.

По телу работал методично, как по операционному полю. Сначала шевроны – заплатки тёмно-зелёного сукна с какими-то значками. Не разглядывая, сунул в карман гимнастёрки, разберусь позже. Или передам тому, кому по службе положено разбираться. Личный жетон-овал на цепочке, на нём цифры и буквы – туда же. Документы из нагрудного: солдатская книжка, бумажки, фотография – женщина и двое детей, девочка лет восьми и мальчик помладше. На обороте надпись чернильным карандашом: «Erna, Heinz, Lotta, Sommer 1939».

Я подержал фотографию секунду и убрал во внутренний карман гимнастёрки вместе со всем остальным. Тоже разберутся. Угрызений совести и моральных дилемм не возникало, хотя до этого убивать живых людей из «Нагана» я не пробовал. Но была твёрдая уверенность в том, что грызться и убиваться должны те, кто этого рыжего сюда прислал. Меня же гораздо больше интересовал его ранец. Не армейский пехотинский, а именно медицинский, с белым кругом и красным крестом на крышке. Значит, сволочь была не простая, а профильная, коллега, санитар или санитарный унтер. Тем хуже для него. Тем лучше для меня.

Отстегнув ремни, откинул крышку. И впервые испытал что-то похожее на тёплое чувство.

Перевязочные пакеты – двенадцать штук, в вощёной бумаге, аккуратные, как пирожные-эклеры в кондитерской. Жгут резиновый – настоящий, упругий, не то солдатское издевательство, что мне приходилось накладывать пять минут назад из чьего-то ремня. Ножницы, Купера, между прочим, новые. Пинцеты, анатомический и хирургический. Ампулы в металлическом пенале – тетанус, обезбол, что-то ещё, написано мелко, но как-то умудрился прочитать. Шприцы в футляре. Иглы в отдельной коробочке, шёлк в запаянных ампулах. И перчатки. Резиновые. Две пары.

Перчаток мне сейчас не хватало больше всего на свете. Я до этой самой секунды и не задумывался, насколько мне их не хватало, а вот найдя – обрадовался, как родным.

Флага со свастикой, сверхсекретных карт Вермахта и серебряных немецких марок я в ранце не нашёл. И не искал – не мой профиль. Мой – то, что лечит. Или убивает, тут уж как пойдёт. На дне лежала кобура хорошей кожи, черного цвета. Отстегнув клапан, я обнаружил в ней небольшой Маузер. Пистолетик я прибрал тоже, и магазины запасные, и к нему, и для автомата. Мне теперь нужнее, а ему совершенно точно не жалко. Жалость – высшая нервная деятельность, не каждому доступная. Особенно тем, кому пуля из револьвера перебила спинной мозг. Снял ремень с пряжкой «Gott mit uns». Господь, видимо, был в этой истории на чьей-то другой стороне. И слава Ему.

Где-то в районе грудины у меня сделалось холодно и отчётливо нехорошо. Знакомое ощущение, такое бывает, когда на КТ вдруг видишь то, чего видеть очень не хотел. Сначала холодно, потом приходит спокойствие, а потом можно приступать к работе. У меня ровно сейчас была фаза «холодно». Спокойствие догонит, а работа уже была. И лето сорок первого года. Самое начало войны, невероятные потери и в технике, и в живой силе. Сухие слова «живая сила» меня, как врача, всегда злили. Ведь за каждой каплей этой силы – родители, дети, жёны. Каждая капля – это чья-то жизнь. И в эти летние дни жизни русских людей таяли, исчезали, пропадали тысячами, десятками тысяч, под пулями, снарядами, бомбами фашистов. А впереди – оборона Москвы, где погиб мой дед, Сталинград, Курск, блокада Ленинграда, где умерла от голода тётя Катя.

– Ну ладно, – негромко сказал я вслух. – Допустим. Хотя, нет. Лучше не допустим.

И вернулся к раненой. Память памятью, а работа работой. И моя – не та, которую можно откладывать.

Артерия держалась, зажим стоял корректно. Девушка больше не моргала в небо, а смотрела на меня очень внимательными серыми глазами. Шок отступал. Она ещё не говорила, но слушать и даже понимать явно уже начинала.

– Сейчас наложу повязку, – сказал я ровно, как любому пациенту. – Зажим оставляю – не пугайтесь, это нормально. Сейчас дождёмся, пока эти пройдут мимо, а потом понесём вас к нашим. Будет неприятно, но, наверное, недолго. Придётся потерпеть. А пока я оттащу вас вон к тем кустам – а то мы тут слишком заметно загораем.

Она моргнула один раз, давая понять, что слышит и возражений не имеет.

Три метра до кустарника показались марафонской дистанцией. И не от того, что тяжело давалась ноша – в радистке весу было килограммов сорок, кажется. Мешал, во-первых, зажим, что так и норовил слететь. А во-вторых – и это мешало и отвлекало гораздо сильнее – голоса из леса. Немецкая гавкающая речь. Она будто то приближалась, то отдалялась. Голосов становилось меньше, и те, что оставались, звучали уже очень нервно и испуганно. Иногда раздавались длинные очереди, будто кто-то с перепугу высаживал весь магазин в деревья вокруг. Или сведённый палец на спуске выпускал из ствола все пули, до последней. Как у того Фрица, что подарил мне так своевременно автомат и ранец. В кино, во всяких мистических сериалах, сказали бы, что лес пожирал людей. В криминальных – что там, в деревьях, таился маньяк, безмолвно убивавший их. Но тут вокруг было не кино. А август сорок первого. И мне было плевать, кто там и что делал с ними. Главное – их становилось меньше, и голоса оставшихся визжали что-то всё дальше и дальше.

Я затягивал последний узел поверх давящей повязки, когда в близком подлеске едва слышно треснула ветка.

Рука моя пошла к автомату, лежавшему рядом, плавно. Взгляда от бинта на чужой ноге я не отводил. Пальцы легли на цевьё. Указательный – на спусковую скобу, не на спуск. Я давно усвоил простую вещь: пока не уверен, что будешь стрелять, палец на спуске не держать. Потому что палец на курке – это выстрел и труп, и часто не тот, который тебе нужен.

Из-за дуба, пригибаясь и медленно переставляя ноги, вышли, один за другим, трое красноармейцев. Двое – в пилотках, третий – с перевязанной головой, совсем пацан. Они осматривались на ходу, водя стволами винтовок из стороны в сторону. Миновали место, где лежал Фриц, без оружия и без ранца, и остановились, глядя на место, окуда я только что утянул в кусты, как бы несвоевременно это не звучало, девушку.

– Кровищи-то, мать моя, – негромко проговорил молодой.

– Варежку закрой. Не у тёщи на блинах, – одёрнул его тот, что выглядел старше всех. Он единственный не опускал винтовки. Но смотрели они не назад. И того, что происходило за их спинами, в отличие от меня, не видели.

Там лес выходил на полянку. Точнее – несколько деревьев росли, выдаваясь из основной стены-массы ближе на открытое место. Справа от них вышли наши. И вслед за ними появились трое в серой форме. А слева, тоже невидимые для бойцов, ещё пара.

Пятеро, четверо с карабинами, один с автоматом. Расстояние большое, одной очередью не срезать. Завалятся в траву, уйдут под деревья, оттуда две гранаты – и приказа по развёртыванию госпиталя не исполнит никто. Потому что некому будет.

Так. Группа из троих – важнее. И автоматчик там же, и выбираются из-под ветвей они удачнее – кучнее. Не знаю уж, какой там разлёт-рассеивание пуль у этих фашистских шмайсеров, но с такого расстояния этим должно хватить. Будем надеяться, что те двое слева дадут мне время повернуться и к ним.

Очередь удалась. Мне понравилось. Немцам – нет. Двое готовы точно, живые так не падают. Третий визжал что-то, зажимая рану в животе. Ствол автомата скользил влево, взгляд двигался следом. Быстро. И только поэтому успел удержать палец. И не выстрелить. Потому что последняя пара оседала на траву и мох, в руках бойцов в нашей, русской форме. Заляпанной кое-где немецкой кровью, хлеставшей из распоротых шей.

Справа раздался сочный звук. С таким капусту шинкуют, наверное. Но не здесь и не сейчас. Тут с таким звуком вошёл в грудь последнего оставшегося в живых фашиста штык винтовки. Которую держали руки бойца постарше. И крик закончился. Вместе с крикуном.

– Свои, – сказал, кажется, прямо за моей спиной низкий, будто простуженный голос. – Не балуй, доктор.

И я дёрнулся, порадовавшись краем сознания тому, что палец успел перенести на скобу. Руки медленно, плавно двинулись в сторону, опуская ствол и отводя автомат дальше от тела.

Из-за спины раздался короткий свист какой-то птицы, видимо, условный сигнал. И на полянке, откуда я притащил в кусты раненую, началось движение – живые наши деловито обыскивали мёртвых не наших.

– Обернусь? – уточнил я на всякий случай.

– Можно, – великодушно сообщили из-за спины.

Там стоял высокий, в заляпанной гимнастёрке, с трёхлинейкой в опущенной руке и двумя автоматами за саженными плечами боец. Лицо широкое, скуластое, с обветренной почти до красно-коричневого цвета кожей и с выгоревшими ресницами, отчего глаза казались светлее. На петлицах – три треугольника. Сибиряк по виду – когда я служил под Омском, помнится, такие лица у каждого второго мужика после сорока.

– Тимофеев. Гаврила. Разведка сто шестидесятого стрелкового. Вышли из окружения третьего дня, к своим идём – сказал сибиряк.

– Николин, – сказал я. – Иван. Сержант медицинской службы. Тоже к своим иду. По пути нам, выходит.

Тимофеев кивнул.

– Твоя? – спросил он, показав глазами на лежавшую.

– Старший радист. Ранена, но жива, стабильна. Надо с собой уносить: бумаги при ней, и специалист она редкий, нужный – куда без связи?

– А тот? – он качнул головой в направлении щедрого Фрица.

– Тот стабилен, но уже не жив. Пусть там лежит, не понесём никуда.

Тимофеев снова кивнул. Лишних вопросов он не задавал, и мне в нём это как-то сразу очень понравилось.

– А ты, Иван, откуда так ловко умеешь ихним оружием управляться? Троих скосил, – спросил он. Таким тоном, что резко разонравился. И то, что трёхлинейка в руках его смотрела вроде как и в сторону от меня, но как-то уж в больно близкую сторону.

– Повезло с перепугу, – буркнул я, оглядываясь на подходивших бойцов. И снова забыл переживать за себя, едва завидев работу. – Эй, воин, дай-ка голову твою глянуть. Давно, смотрю, в белой шапочке ходишь?

Перевязанный вскинул глаза на Тимофеева, тот коротко кивнул в ответ, и он подошёл ближе.

– Сядь, нет правды в ногах-то. Когда ранен? – я разматывал грязный бинт. Раньше бы срезал просто, а тут, что-то подсказывало, надо было беречь каждый клочок.

– Третий день как, – поморщился тот, когда присохшая марля с хрустом отошла от кожи. Показав касательное ранение, где в ране торчали и волосы, и какие-то травинки пополам с гноем. Это не дело.

– Так, сейчас будет немножко неприятно, как комарик укусит. А потом будешь жить дальше. Потому что если рану не почистить – заражение пойдёт, за неделю загнёшься.

Руки мои продолжали жить своей жизнью, вытягивая из фашистского ранца нужные вещи. Голова при этом не думала о том, какими глазами за этим наблюдали красноармейцы. Хотя, наверное, следовало бы. Но главным, как всегда, было не то, что обо мне подумают другие, а то, чтобы вот этот раненый не умер от заражения.

Рану почистил, обработал и наложил три шва, порадовавшись тому, что иглы у Фрица были стерильные, хорошие, почти как в моём времени. Засыпал сверху порошком, получившимся из двух раздавленных таблеток. На пузырьке было написано: Uleron. Если память не врала – таким немцы триппер лечили. Но состав – почти полный аналог стрептоцида, значит, и тут поможет. Новая повязка, сделанная быстро поверх чистой салфетки из старого бинта, смотрелась лучше и держалась крепче.

– В гробу я видал таких комариков, – выдохнул бледный боец. Явно обрадованный тем, что я отошёл от него в сторону.

– Разговорчики! Палыч, Серёга, – повысив голос, скомандовал он, – Плащ-палатку. Понесём старшего радиста.

Палыч и Серёга, которыми оказались тот, что в пилотке, и второй, постарше, уже собравшие трофеи с двоих, зарезанных слева, подошли и размотали скатку рядом с раненой. Перевязанный отошёл чуть в сторону, держа винтовку наперевес, и смотрел в ту сторону, откуда вышли трое немцев.

– Немчуры в лесу – как на Жучке блох, – поделился Гаврила скупо. – Как грибов. Уж на что мы тихо шли, а и то напоролись.

Я присмотрелся и увидел знакомого оттенка брызги и капли на гимнастёрках каждого. И про то, почему не слышал выстрелов, спрашивать не стал. Подготовленные ребята, не хуже меня, наверное, ножиками умеют. Только в другую сторону, с обратным вектором.

– Куда несём? – спросил молодой у Тимофеева.

– К своим, – ответил он. И это было вполне логично.

Шли быстро, не разговаривая. За спиной гудел лес. Не шумел, не стрелял, а именно гудел, низко, на двух нотах, как мотор грузовика на холостых, только многократно усиленный. Как в той песне про эхо далёкой войны, только здесь она была ближе, а вот до песен были все шансы не дожить. Потому что в гуле удалось вдруг различить голос, отдававший команды по-немецки. Не то, чтобы прямо очень рядом, слова различались не все, но для того, чтобы стало ещё тревожнее – в самый раз. Но тревоге мешала какая-то скорбная горечь, появившаяся и оставшаяся с того момента, когда убитого фельдшера Смирнова А. И. уложили в неглубокую яму под приметным деревом, накрыли землёй и дёрном. А потом щёлкнули затворы винтовок, отдавая последний салют не последней жертве этой войны. Выстрелов не было – не из опасения демаскировать позицию, я тут и так достаточно нашумел. У разведки не было привычки тратить патроны бестолку. Зачем стрелять в небо, если можно и нужно – во врага?

Молодой и тот, что в пилотке, остались сзади – Тимофеев их отправил коротким движением головы, без слов, и они так же молча растворились в подлеске. С таким заслоном стало чуть спокойнее, но не сильно.

Через метров триста лес расступился, и мы вышли на просёлок. На дороге стояла полковая повозка, а точнее – то, что от неё осталось. Телега была будто откушена ближе к передку, и за ней виднелась приличная яма. То ли мина, то ли бомба натворила дел – я не разобрался. В оглоблях лежала лошадь, гнедая, на вид ещё вполне живая, не вздутая, но мухи уже слетались на запекшуюся у ноздрей и ушей кровь.

В остатках телеги обнаружились ящики, деревянные, аккуратно сколоченные, с трафаретной маркировкой через шаблон: красный крест, цифры, «449 ГСП». Часть из них была разбита и перевёрнута, но некоторые вполне целые.

– Гаврила, привал, – сказал я очевидное.

И плащ-палатка с младшим сержантом легла в пыльную траву обочины позади остатков транспорта.

Времени наверняка было мало, и я работал быстро, в режиме «хватай мешки – вокзал отходит»: что важнее всего – то в первую очередь. Марля в рулонах и упаковки ваты – в одну сторону, на палатку. Туда же бинты, йод в стеклянных склянках, уцелевших редким чудом. Баночку с надписью «карболовая кислота» и эфир в жестяной банке осторожно разместил по карманам. Хлороформ – ампулы, штук десять, целы. Шёлк в катушках. Кетгут в стеклянных трубках. Иглы, зажимы россыпью, без коробки, штук тридцать. Я сгребал инвентарь в мешок, который содрал тут же с одного из перевязочных тюков, не разглядывая.

Через две или три долгих минуты Тимофеев тихо сказал:

– Иван, хватит.

Да, увлекаться было не ко времени, да и нести всё это некому. А то, что запаса никогда не хватает – так это понятно и без слов. И наш маленький отряд двинулся дальше. Сибиряк, нагруженный тюками, как верблюд, впереди, за ним молодой и перебинтованный с носилками из плащ-палатки, и рядом, с двумя мешками за спиной, и одним на груди, в котором гремело и звякало, я, придерживавший зажим. Просёлок за лесом уходил вниз, к балке, и за балкой, над холмом, стелился печной дым. Похоже, почти вышли к людям.

– Перегоновка, – сказал Тимофеев, не глядя на меня.

Я не спросил, откуда он знает. Гаврила, как я уже понял, вообще говорил мало и всегда по делу.