Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)

Глава 12
Угроза свыше

Я орал, не слыша собственного голоса, который перекрывал нараставший гул, и колотил ладонью по крыше кабины. Водитель обернулся на мгновение, увидел моё лицо и ударил по тормозам. Полуторку повело, занесло, дёрнуло рывком, мы посыпались через борт, помогая друг другу. Оксана тянула Марусю, я спускал Лиду, Коля спрыгнул первым и принимал её, уже на лету крича что‑то. Лейтенант, бледный, с вытаращенными глазами, махал рукой, указывая на редкую берёзовую рощицу метрах в ста от дороги. Машина понеслась дальше, подскакивая козлом на просёлке.

– Бегом, бегом, мать вашу! – товарищ военфельдшер материлась в голос, но её почти не было слышно. Но там и по лицу всё понятно было. По каждому из наших.

Гул нарастал, заполняя всё небо, весь воздух, тот самый чистый степной дух, который я вдыхал всей грудью только что. И будто сглазил. Такого  мы ещё не слышали. Под Новомосковском, под Красноградом, над Шульговкой тоже выли пикирующие «юнкерсы», рвались фугаски, но такого там не было. Это был не просто гул моторов и сирен, а словно тяжкий стон всей атмосферы, раздираемой винтами десятков бомбардировщиков, что шли волна за волной. Мы бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь, а за нашими спинами, на западе, в сером рассветном небе уже проступали увеличивавшиеся на глазах чёрные точки.

– Авиазавод! – заорал лейтенант, на бегу показывая куда‑то в сторону города. – Они опять на «восемнадцатый завод» идут!

Я оглянулся. Над Воронежем, над окраинами мирного города, уже поднимались первые столбы дыма, чёрные, густые, подсвеченные снизу багровым – от первых волн‑звеньев. Гремели первые разрывы, казалось бы далёкие, но такой силы, что земля дрожала и тут. Не такие, к каким мы привыкли. Эти удары были глубже, тяжелее, пятисотки, а может, и тысячекилограммовые. Тонны взрывчатки, падавшие на спавший город. Взрывы которых не столько слышишь, сколько чувствуешь – животом, грудью, зубами, каждым волоском на коже. Я помнил этот звук по старым кинохроникам, но они были глухими, нереальными, мутными, а здесь эти звуки, это физически ощутимое давление накрывало, вминало в траву, заставляя сжиматься в комок.

– Ложись! – крикнул я, падая на землю и увлекая за собой Оксану и Катю. Маруся уже лежала, закрыв голову руками.

– С той стороны от неё ляг, собой прикрой! – Коля накрыл Лиду, прижимая её к корням старой берёзы.

Лейтенант упал рядом, и я увидел бессильную ярость в его глазах. Он видел, как враг уничтожал его родной город, но ничего не мог с этим сделать, ничем не мог помешать.

Одна из бомб легла в километре, может, ближе. Земля дёрнулась, как живая, подбросив нас на чуть ли не на полметра. Показалось, конечно, но очень реалистично показалось. Совсем не так, как в старом чёрно‑белом кино. В ушах зазвенело так, что я на несколько секунд оглох, похолодев – неужели опять⁈ Но потом грохот и гул, вой сирен снова прорезались сквозь пульсирующую горячую вату в ушах.

– Рты! Рты всем открыть! – ну, хоть голос свой слышно.

Толкая всех по очереди, показывал на себя, на свой разинутый рот, заставляя повторить движение. Плакавшей Кате Беловой разжал челюсти руками. Все тут, под деревцами, смотрели друг на друга, как в каком‑то дурацком телешоу или на картине сумасшедшего художника: распахнутые рты и глаза, ладони, прижатые к ушам…

И тут небо заговорило по‑другому. Где‑то справа от реки захлопали зенитки – частые, злые, с характерным звуком, будто кто‑то огромный молотил кувалдами по стальным плитам, который скорее угадывался, чем был слышен через прижатые к ушам ладони. В небе появлялись белые облачка, цепочками. Вступила в бой противовоздушная оборона Воронежа, и от привычного, родного лая наших, советских пушек в ответ на адский вой сирен и валившихся на город бомб будто стало немного легче. Появилось такое нужное сейчас чувство того, что мы не одни в целом мире здесь, под берёзками, что рядом – Красная Армия, русские люди, привыкшие сражаться и побеждать.

А потом я увидел, как один из «юнкерсов», шедший в правой группе, вдруг качнулся, вывалился из строя и сунулся носом к земле, таща за собой длинный хвост белого дыма, перечёркивая ещё тёмное небо. Он шёл на снижение странными рваными движениями. Удерживаясь, не срываясь ни в пике, ни в штопор. Значит, им управляли, он падал не с мертвецами внутри.

– Парашютов нет! – крикнул лейтенант, проследивший за моим взглядом. – Не прыгают, сволочи! Убили тварей, молодцы зенитчики, молодцы!

Спорить с ним не было смысла. Но то, что скорость опускавшегося «юнкерса» падала, а сам он скорее планировал, чем валился вниз, говорило об обратном.

Самолёт прошёл высоко над верхушками берёз и скрылся за невысоким холмом. Ни взрыва, ни столба огня и дыма оттуда не показалось. Продолжали лязгать зенитки, трещали, захлёбываясь, «четвёрки Максимов», выли, затихая, сирены уходивших на запад крылатых убийц, скинувших на стонущую землю свой страшный убийственный груз.

– За мной! – я вскочил, отряхивая с гимнастёрки траву и землю. – Лейтенант, Коля, за мной! Оксана – за девчатами следить! За нами ни ногой, ясно?

– Ясно! – крикнула она.

Мы рванули втроём, через низинку, по мокрой от росы траве, по кустам. Холм, за которым скрылся самолёт, был невысоким, но подъём дался тяжело – ноги скользили, сердце колотилось где‑то в горле. Я поднялся первым и увидел его.

«Юнкерс» лежал на брюхе в неглубокой лощине, уткнув морду во взрытую землю, в конце вспаханной им полосы длиной метров пятьдесят или больше. На носовом винте лопастей не было, правое крыло было оторвано напрочь, левое торчало под каким‑то странным углом, как вывихнутая рука. Земля возле правого крыла дымилась, но не горела. В разбитом колпаке кабины всё было заляпано красным.

Вдруг шевельнулся пулемёт, направленный в сторону хвоста. Треск очереди разорвал воздух, едва не уронив нас на траву. Но сектор обстрела был направлен только в заднюю полусферу, а мы бежали справа. Пули ушли в сторону. Но менее страшными и менее смертоносными от этого не стали, зато моё решение дать небольшой крюк, а не ломиться напрямки, оказалось очень верным. Выйди мы ему в хвост – мало ли, как сложилось бы…

– За мной! – вниз с холма я уже не бежал, а летел. Слыша за спиной сиплые вдохи‑выдохи наших. А впереди – глухие щелчки. Отстрелялся, сука. Отбомбился, отлетался и отстрелялся. Но у них же, наверное, и пистолеты должны быть?

Воняло горелым маслом, бензином и свежей кровью, что‑то хрустело под ногами. Я забрался на крыло и заглянул в кабину. Пилот лежал, уткнувшись лицом в штурвал. Рваные раны на фюзеляже и крыле, от осколков, наверное. Значит, и ему досталось. «Калибр 37 миллиметров, скорострельность – до ста семидесяти выстрелов в минуту» – неожиданно пояснила какая‑то из памятей. Ну да, для осколочного снаряда из автоматической зенитки картина вполне подходящая. Крови только было маловато на серо‑голубой куртке с меховым воротником. Внутренние повреждения? Сбоку прилетело, подмышку, со стороны оторванного крыла?

– Живой! Он живой! – заорал лейтенант, заглянув в заднюю кабину стрелка‑радиста.

Я рванулся туда, едва не навернувшись с наклонённого крыла. Стрелок – молодой, белобрысый, с развороченным плечом и разбитым лицом – лежал, вцепившись в ручки пулемёта, и тихо скулил.

– Хенде хох, сука! – лейтенант поднял ТТ, и его лицо стало опасным. Глаза его, светло‑серые, почти прозрачные, горели таким огнём, какого одного наверняка хватило бы на роту врагов. Он, видевший только что, как умирал его родной город, готов был убивать.

– Прекратить! – я толкнул его под руку, и пуля ушла в небо, заставив Колю пригнуться. – Отставить, лейтенант! От живого больше пользы. Он за всё ответит, но не тебе и не мне, а Родине! Он же радист! Ключи там, коды какие‑то знать обязан, вон, сколько у него тут документов. А пока перевязать надо, чтобы раньше срока не отмучался, паскуда такая! Коля, вынимаем. Пусть послужит Красной Армии, пока живой. Недолго ему осталось.

Лейтенант дышал тяжело, хрипло, и в его глазах ещё стояла та самая, белая, слепая ярость. Но мои слова, кажется, доходили. Медленно, нехотя, преодолевая сильнейшее и такое обоснованное сопротивление, но доходили. А ещё я был старше по званию, и прямоугольник на моей петлице, наспех пришитой только вчера, это подтверждал наглядно. Он медленно опустил оружие.

– Ты пока собери планшеты, карты, всё, что найдёшь в этом корыте. Главное – бумаги, все до последней, понял? – переключил я его на простые, механические действия, которые сейчас были нужнее. Пока сам тянул, высвободив из ремней, скулившего немца.

– Понял, – буркнул он и полез в кабину. Глухо выматерившись, когда труп лётчика завалился на него. И плюнув на нагрудную нашивку с орлом и свастикой.

Парень дрожал, трясся пока я обрабатывал ему рану. Плечо было разворочено осколком – видимо, от того самого снаряда, что убил пилота. Сустав разбит, но артерия цела, и даже крови он потерял, кажется, не особенно много. Я очистил края, присыпал рану стрептоцидом, замотал бинтом, накладывая тугую повязку «колоском», как в старом учебнике, атласе первой помощи Яна Юнаса. Он смотрел на меня во все свои чистые и широко распахнутые глаза, голубые, водянистые, совершенно детские. Я разобрал только «данке, герр доктор». Стискивая зубы и не разрешая себе думать о том, сколько трупов оставил за собой этот летун. Да, он не сбрасывал бомбы – этим, вроде бы, управлял пилот, которого тоже выволокли наружу. Но легче от этого не становилось.

Когда мы принесли его на его же сложенном парашюте обратно, к нашей берёзовой рощице, девушки уже стояли на ногах, сбившись в кучку, и смотрели на нас. Вернее, не на нас, а на того, кого мы тащили.

– Живой, за ногу его… – сплюнула Оксана.

Немец, увидев женщин, задрожал ещё сильнее. Катя, Маруся, Оксана, Лида – все они смотрели на него так, что, казалось, воздух вокруг того и гляди вспыхнет. Их глаза жгли сильнее, чем те бомбы, которые только что летели на мирный город. Сильнее, чем пламя пожаров, пожиравшее авиазавод. Сильнее даже, чем та ненависть, которую я видел в глазах лейтенанта.

– Эх, жаль, Зинки нету, – сглотнув, хрипло проговорила Оксана, и её голос сорвался. – Она бы ему глаза выдрала. И сожрать бы заставила.

Машина пришла через час. Не та, на которой мы ехали с аэродрома, другая. Такая же запылённая полуторка, с шинами, покрытыми грязью и жирной сажей. Из кабины выскочили двое – старшина с перевязанной головой и совсем молодой красноармеец. Увидев пленного, он схватился за винтовку. Лейтенант перехватил его руку:

– Отставить. Он нужен живым. Понял?

– У него мамку бомбой убило, – хмуро сказал старшина. – Неделю назад ещё. На «восемнашке» работала, на авиазаводе. А этот, может, ту бомбу и сбросил.

– Может, этот, а может, и другой, – ответил я, не оборачиваясь. – Но если мы его сейчас пристрелим – он уже ничего не расскажет. А вот если довезём до особого отдела, расскажет, и многое. И «юнкерс» этот больше никого не убьёт. Мамку твою не вернуть, боец. Но чью‑то ещё можно спасти.

Он замолчал, глядя на меня исподлобья. Потом отвернулся и молча полез в кабину. Старшина, помедлив, последовал за ним.

Нашу машину мы увидели метров через восемьсот или чуть больше. Вернее, то, что от неё осталось. Полуторка стояла на обочине, выгоревшая дотла, с развороченным кузовом. В кабине, намертво вцепившись в оплавленный руль, сидел водитель – тот самый седой усатый боец, что всего полчаса назад хмыкал, глядя на наших девчат. Теперь от него остался только обгорелый труп. Ни пышных усов, ни заломленной на затылок пилотки у него не было. Не было ни волос, ни глаз, ни лица. Мёртвый воин замер, выполняя последний приказ – вывести машину из‑под бомбёжки. То, что нас в кузове не было, можно было считать очередным чудом, в которые я не верил. Но у меня был свой приказ, и я обязан был его выполнить.

Оксана ахнула, прижав ладонь к губам.

– Мать моя… А ведь могли бы все тут… Спас, Ваня. Всех спас, опять.

Я ничего не ответил. Пока наша полуторка, качаясь и переваливаясь, объезжала воронки, я смотрел на мёртвого водителя, на его чёрные, обгорелые руки, прикипевшие к тонкому ободу последней, мёртвой  хваткой. И думал о том, что смерть опять прошла мимо. В который раз. И в который раз забрала кого‑то другого.

Дальше мы ехали молча. Пленный валялся в ногах, прижатый между ящиков, под ненавидящими взглядами. Его не трогали.

Вокзал встретил нас суетой и неразберихой. После бомбёжки здесь всё ходило ходуном: санитары таскали носилки, пожарные заливали догоравшие постройки, где‑то плакали женщины, кто‑то матерился давно сорванным голосом. Два состава были уничтожены прямыми попаданиями – их каркасы, искореженные, чёрные, ещё дымились на путях. Санитарный эшелон уцелел случайно – его едва успели отогнать на запасной путь.

– Туда, – сказал лейтенант, указывая направление, и мы пошли вдоль путей, переступая через обломки и осколки, камни и землю, доски и щепки.

У входа на перрон висела большая карта города. Она обгорела с западной стороны, с той самой, откуда прилетели бомбардировщики, и на ней зияли кое‑где рваные дыры от осколков, сквозь которые просвечивало серое, всё ещё дымное небо. Я остановился, глядя на эту карту. Воронеж меньше, чем через год, будет разорван войной надвое. В июле сорок второго немцы войдут в город, и начнутся долгие месяцы оккупации. А потом – бои, уличные бои, страшные, кровавые, которые унесут тысячи жизней. Я знал это, но говорить не имел права. Моя работа заключалась в другом, но всё, что было в моих силах, я должен был сделать. Ведь и тот разговор с Соколовым в Харькове мог спасти многих. Должен был спасти.

– Товарищ Николин, вам с бригадой – к эшелону, тут недалеко уже, может, сами? – лейтенант глядел то на меня, то на спешивших к нему, судя по форме, коллег. Ясно, что доставить пленного, карты и документы с бомбардировщика было важнее, чем проводить за ручку одних шестерых взрослых советских людей до других, таких же.

– Дойдём, конечно. Спасибо, что подвезли. Глядишь, свидимся ещё. Как зовут тебя, браток? – ответила вместо меня Оксана. Я бы так легко, по‑свойски, не смог.

– Лёша я, Алексей. Лапшин моя фамилия, – неожиданно смутился он. А потом ещё сильнее, когда каждая из девчат поцеловала его в мигом заалевшую щёку.

– Бывай, Лёша, – пожали ему руки и мы с Колей. И некоторое время смотрели за тем, как он, вытянувшись, негромко докладывал что‑то командиру постарше. Тот что‑то переспросил. Лейтенант каким‑то детским жестом всплеснул руками, хлопнул себя по лбу и кинулся обратно, на ходу раскрывая планшет.

– Пакет же для товарища военврача второго ранга! И для начальника эшелона! – протянул он конверты. И тут же, всучив их мне, убежал обратно, догоняя своих, что уносили голубоглазого немца в сторону двери со строгой табличкой.

Мы шли прямо по путям, перешагивая рельсы, ступая по шпалам, как в тех же самых военных хрониках. Узлы и баулы, военная форма, а вокруг – дым и гарь, боль и слёзы, развороченный металл, разрушенные дома и судьбы. Первый год войны…

– Надо было спросить, где искать этих двоих, – остановившись и оглядывая череду вагонов, сказала Оксана.

– Так в паровозе, поди, где ж ему ещё быть? – предположил Коля.

Он и Лида не отходили от меня ни на шаг. Благодарность в глазах медсестры и тяжёлый взгляд её мужа давили примерно одинаково. Но менять решение было, во‑первых, поздно, во‑вторых – глупо, а в‑третьих, я не мог отделаться от мысли о том, что сделал всё правильно. Кто знает, может, они или их будущий ребёнок смогут сделать что‑то важное, нужное, значимое? Для того, чтобы быстрее закончилась эта война, или не началась какая‑нибудь другая?

– Товарищ военврач, – окликнул кто‑то.

Я обернулся. Из вагона выходил, спускаясь по откидной лесенке, коренастый майор с красными от бессонницы глазами и «козьей ножкой» в левой руке. И что‑то знакомое показалось мне в том, как он держал её. Нет, с суровой грацией Горбатюка тут не было ничего общего, но что‑то…

– Майор Панасенко, Пётр Григорьевич. Начальник санитарного эшелона. Вы – Николин?

– Военврач третьего ранга Николин, прибыл под командование товарища Науменко.

– Товарища Науменко, – поморщился он, – час назад убило фашистской бомбой. Поэтому сам будешь заместо него. Справишься?

Он смотрел на меня устало, с тоской и подозрением, и все эти эмоции были вполне объяснимы. Но что‑то во взгляде его было такое…

– А у вас, товарищ майор, – ответил я медленно, – в Малых Вербках родни нет ли?

Ахнула за спиной Оксана. Вытаращился на меня, едва не уронив «козью ножку», начэшелона.

– Откуда…

– От батьки поклон вам, Пётр Григорьевич. От Григория Ивановича, предколхоза, орденоносца. Жив отец, и Ксанка жива. Внука вот вам родила. Здоровенький, голосистый, как старшина. Иваном назвали.

Он замер, и глаза его, только что прищуренные с подозрением, наполнялись слезами. Я смотрел, как единственная слеза выкатывалась из левого, скользя по небритой щеке, теряясь в щетине. А потом он порывисто шагнул ко мне и обнял – крепко, по‑мужицки, прижимая к широкой жёсткой груди так, что аж хрустнуло что‑то в спине.

– Спасибо, – прошептал он хрипло. – Вот уж спасибо, доктор. Батя живой… и Ксанка… и внук… Мать моя, как дома побывал! Иван, говоришь? Это в честь кого ж?

– В честь доктора одного, – хмыкнула за моей спиной Оксана, и её голос будто дрожал от едва сдерживаемых слёз. – Который её прямо в хате сперва разрезал, а потом обратно зашил, и обоих их, и Ксанку, и Ванятку, с того света вытащил. Так что магарыч с тебя, товарищ майор, и за вести из дома, и за внука, и за дочку!

Панасенко хлопнул меня по плечу, отстранился и шумно высморкался в платок. А потом сказал, откашливаясь, прочищая горло почти через слово:

– Ладно, за магарычом дело не станет. Надо только сперва работу сробить. Ты, товарищ Николин, принимай командование санитарной группой эшелона. Приказ я тебе напишу. Бери своих людей, загружайтесь, осматривайтесь, входи в должность, короче говоря. Отправление через час!

И он, рывком обернувшись, пошагал в сторону головы состава. И походка его, так похожая на отцовскую, была твёрдой.

– Ладно, родные, – сказал я, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо. – Грузимся. Оксана, собери местных. Катя, Маруся – проверить перевязочные и операционные, мне нужно знать, что тут есть. Коля, старшего санитара приведи мне. Лида – отдыхать. Это приказ.

От автора:

«Отморозок» – жесткий, реалистичный цикл о выживании, и цене свободы. Для тех, кто любит сильную мужскую прозу без фальши и картонных побед. /work/370258

Глава 13
Эшелон на восток

Народ собирался через силу, нехотя, как всегда бывает, когда присылают новых начальников. «Варяги», «новые мётлы», «засланцы» – никто и никогда не любил таких, не зная, чего от них ожидать. И то, что вокруг дымился после бомбёжки вокзал, на эту ситуацию не влияло.

Я стоял у пятого вагона, выделенного под что‑то, очень условно похожее на оперблок, и смотрел на тех, с кем предстояло работать. Лица разные: молодые и старые, любопытные и откровенно враждебные. Последних, впрочем, было немного, всего двое или трое. Но именно от таких, как всегда, было больше всего шума. Или наоборот презрительной тишины, которая в нашем случае могла быть ещё хуже, потому что от неё до саботажа, прямого или косвенного, оставалось всего ничего.

Оксана вдруг замерла перед невысоким, сутуловатым фельдшером с короткими и редкими седыми волосами и тёмным морщинистым лицом. Он стоял, опираясь на костыль, из подмышки поблёскивала вытертая кожа, которой была обтянута его верхушка. Старик щурился против Солнца подслеповато, разглядывая новое начальство.

– Иван Арнольдыч? – ахнула товарищ военфельдшер, и голос её, обычно насмешливый и резкий, вдруг стал каким‑то девчоночьим, высоким. – Ты живой, старый чёрт, твою за ногу⁈

– Оксаночка Павловна, – проговорил тот, и его лицо словно собрало и поменяло направления всех морщин сразу, расплываясь в улыбке. – А я ещё гляжу – ты или не ты? Вроде и присказки всё те же, что на Финской, а выправка уж другая, построже. Никак, до генерала дослужилась?

– Только до военфельдшера пока, – улыбнулась она, обнимая старика так осторожно, словно он был стеклянным. – Ты‑то тут как? Я ж думала, тебя ещё в Финскую комиссовали!

– Комиссовали, – подтвердил старик, отмахнувшись. – Два раза. А я всё равно тут, куда ж я без вас, без ремесла? Кто вас уму‑разуму учить будет?

Я подошёл ближе. Фельдшер, заметив меня, подобрался и попытался вытянуться по стойке «смирно», но получилось не очень – спина не распрямлялась, и костыль мешал.

– Военврач третьего ранга Николин, – представился я, протягивая руку. – Тёзками будем, Иван Арнольдович, я тоже Иван. А ума‑разума, правду вы говорите, никогда много не бывает, особенно на войне. Гляжу, признали нашу Оксану Павловну?

– Рад знакомству, коллега, – кивнул он, пожимая мою ладонь своей сухой, но всё ещё крепкой рукой. – В тридцать девятом, зимой, за Ладогой с Оксаночкой познакомились. Она уж тогда такие матюки загибала, мама не горюй!

– Ива‑а‑ан Арнольдыч! – возмутилась вроде Оксана, но глаза её смеялись. – Ну хоть ты‑то меня перед новым начальством не позорь! Я дама вполне приличного подбору, вон, даже юбку ношу теперь… иногда.

Старик фыркнул как‑то совсем по‑кошачьему и, обернувшись к остальным, громко, на весь перрон, объявил:

– Слыхали, товарищи? Оксаночка Пална нынче при юбке! Всё, войне конец, немцы драпают, расходимся все по домам!

Над строем полетел смех, сперва робкий, а потом и всё более уверенный. Этот дважды комиссованный фельдшер был здесь кем‑то вроде живого талисмана и серого кардинала одновременно, его знали, уважали и любили. И если уж он признал нас – значит, и остальные признают.

Из‑за спин медсестёр вслед за хмурым Колей показался невысокий мужчина лет тридцати пяти, весь какой‑то рыхлый, с лицом, покрытым глубокими оспинами. Гимнастёрка на нём была натянута, как барабан, грязные носки сапог расставлены чересчур «по‑бальному», а в глазах – то особенное, липковато‑скользкое выражение, которое я слишком уж хорошо знал по работе в клиниках. Такие люди всегда выбирали места ближе к начальству и подальше от работы.

– Аполлинарий Фёдорович, – представился он, и его высокий, почти женский, прозвучал неожиданно громко. – Старший санитар эшелона. При товарище Науменке, земля ему пухом, отвечал за весь санитарный персонал. И порядки у нас были строгие. Устоявшиеся.

Прозвучало это как‑то одновременно и со значением, и с тенью угрозы. Он обвёл взглядом собравшихся, ища поддержки, но не нашёл. Медсёстры отводили глаза, санитары хмурились. Иван Арнольдович отвернулся и закашлялся. А Оксана, стоявшая рядом с ним, под руку, только тихо хмыкнула. Я этот её полусмешок‑полупокашливание знал отлично, следом обычно вылетала очередь, как из пулемёта, из таких слов, что уши сворачивались.

– Старшим санитаром с этого дня будет сержант Николай Чарный, – сказал я ровно, кивая на Колю. – Он имеет опыт участия в боевых действиях и знает порядок организации санслужбы в полевых условиях.

Повисла пауза. Рябое лицо Аполлинария пошло красными пятнами. Он открыл было рот, потом закрыл и снова открыл – и вдруг взвизгнул:

– Это что же такое делается, товарищи⁈ Я тут с самого первого дня, я тут порядок наводил, я тут всё сам… пока всякие… всякие неизвестные по тылам отсиживались! А теперь меня – в сторону⁈ Да кто вы такой, чтобы тут командовать⁈

Я смотрел на него и думал о том, что такие, к сожалению, встречались везде. В любой больнице, в любом госпитале, вообще в любом, наверное, учреждении. Люди, которые не умели ничего, кроме того, чтобы создавать видимость работы, имитировать бурную деятельность и докладывать о своих «небывалых подвигах и заслугах». В мирное время такие просто раздражали,и с ними предпочитали не связываться по принципу «не тронь, чтоб не воняло». В военное они несли опасность. Потому что из‑за них гибли люди.

– Аполлинарий Фёдорович, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал по‑прежнему ровно, – на войне всё меняется очень быстро. Кто это понимает – живёт и работает дальше. Кто тормозит эшелон и мешает ехать – вылетает с поезда. Я пока доступно излагаю?

Он покраснел ещё сильнее, аж в синеву. Глаза, тонувшие в заплывших жиром щеках, точно не сулили мне ничего хорошего. Некрасивый человек с красивым именем шагнул в мою сторону, раздувая ноздри, неловко сжимая белые рыхлые руки в кулаки.

– Да я… да ты… – зашёлся он. – Ты у меня получишь, щенок! Я до самого первого секретаря дойду! У меня связи! Меня сам товарищ…

– Товарищ, – жёстко перебил его я, – первый секретарь наверняка сейчас занят куда больше нашего. А я, согласно приказа командования, ваш непосредственный командир. И если какая‑то рябая падла будет мне перечить – я напомню, что приказы старших по званию не обсуждаются. И за саботаж в военное время можно понести по всей строгости. Хотя ты, Поля, я гляжу, уже и так визжишь, будто понесла. Кого ждём, мальчика или девочку?

Я медленно перевёл взгляд с его поросячьих глазок на объёмное пузо.

Смех покатился над составом. Хохотали все: Иван Арнольдович, кашляя и всхлипывая, медсёстры, прижимая ладони к губам, даже санитары, толкая друг друга локтями. Коля, всегда серьёзный и хмурый, и тот улыбался уголками рта. Этот смех был страшнее любого разноса, потому что бил прямо по самолюбию, по тому, что было у Аполлинария Фёдоровича, видимо, единственным из достоинств. Смех, летевший отовсюду, рушил его авторитет, его власть – всё то, на чём держалось мироздание этого рыхлого.

– Ах, ты… – взвизгнул он и бросился на меня с кулаками.

Коля перехватил его почти неуловимым движением. Двумя пальцами сжав за нижнюю губу, вывернув и потянув её вниз. Аполлинарий взвизгнул ещё сильнее и рухнул на колени. Чарный стоял над ним, спокойный, как обычно, и говорил размеренно, негромко, но так, что слышно было всем:

– Не сметь мешать работать доктору Николину. Ясно? А то хобот вырву.

– Яфно, яфно! – заскулил тот. – Яфно, товарифь старфий санитар…

– То‑то же, – Коля отпустил его, вытерев пальцы о гимнастёрку Аполлинария Фёдоровича.

Рябой, закрывая лицо руками, бросился прочь, спотыкаясь. Вслед ему летел тот же смех, уже не такой громкий, но от этого не менее уничтожающий.

Остальные подходили знакомиться по очереди, один за другим. Фельдшера, сёстры, санитары – люди разные, но всех их объединяло одно: они были здесь не за страх, а за совесть. Кто‑то, как Иван Арнольдович, по зову сердца и профессионального долга, кто‑то был мобилизован, но каждый понимал, что от него звисели жизни других. С такими людьми можно и нужно было работать.

Когда знакомства подошли к концу, и персонал разошёлся по вагонам, ко мне подошёл Панасенко. Он стоял у соседнего состава, поодаль, и наблюдал за всей сценой не вмешиваясь, но теперь, когда всё закончилось, приблизился.

– А лихо ты его, Иван Николаич, – проговорил он. – Я б так, честно, не смог, наверное. У него, говорят, то ли родня какая‑то в больших чинах, то ли ещё кто‑то – что‑то – кому‑то. Сам‑то он и не работал почти, всё на мужиков сваливал, а поменять никак не выходило. Науменко, покойный, всё грозился, да так и не получалось, заворачивали сверху.

– Спасибо, Пётр Григорьевич, – кивнул я, провожая взглядом перекошенную, дрожавшую от ярости и стыда фигуру. – Теперь так нельзя. Кто работу и ответственность сваливает, того я сам свалю. Под насыпь. Война, филонить некогда. Это, если вдуматься, предательство чистой воды, а с предателями разговаривать нам партия не велит. Если только товарищу Маузеру.

Панасенко кивнул, пожал мне руку и пошёл в голову состава.

Обед прошёл в спешке. Каша, сваренная на полевой кухне эшелона, была вполне съедобной, но от той, что умудрялась из того же и на том же приготовить Зина Плетнёва, отличалась очень. Мы ели, сидя прямо на ящиках с медикаментами, и обсуждали дальнейшие планы. Оксана взяла на себя распределение медсестёр по вагонам, Коля – организацию санитаров. Лида, несмотря на мой приказ отдыхать, помогала Марусе с инвентаризацией. Я только махнул рукой – спорить с беременной женщиной, которая к тому же ещё и медсестра при деле, было делом заведомо проигрышным. Сошлись на том, что сразу после отправки соберёмся в вагоне, где попросторнее, и обучим местных уже привычным нам правилам сортировки и протоколу «КУЛАК». Читать лекцию вызвалась Катя, но я в этом и не сомневался.

Состав тронулся, дав протяжный, хриплый гудок. Паровоз, старенький, но ещё крепкий, пыхтел и отдувался, набирая ход. У него не было ни плуга впереди, ни всего того, чем украсили‑защитили наш колхозный броненосец «В потёмках» под Малыми Вербками, зато позади было девять вагонов с оборудованем, инвентарём и ранеными, которых ждал эвакогоспиталь Тамбова. За окнами потянулись перелески, поля, редкие деревеньки – всё то, что ещё вчера было мирным советскми пейзажем. А сегодня смотрелось напряжённо‑тревожным, притихшим, будто застывшим в ожидании удара.

Мы шли на северо‑восток. До финиша было, по прикидкам Панасенко, часов шесть ходу, и два из них ушло на инструктаж и лекцию. Удивило то, что даже старый фельдшер пришёл, умостился в углу, расположив половчее не гнувшуюся в колене ногу, на неё – блокнот, и стал записывать, тщательно слюнявя химический карандаш. Не стесняясь время от времени негромко спрашивать у соседей – то ли слышал плохо, то ли проверял, правильно ли те сами понимали. Смотрелось это всё так привычно и спокойно, что не верилось в то, что за стенами вагона – сорок первый год.

А потом резко поверилось.

Уже знакомый вой мы услышали, когда проезжали мимо разъезда с длинным, ни о чём не говорившим мне, названием. Лекция кончилась, но почти в каждом вагоне я видел людей, что заглядывали друг другу через плечо в конспекты, если не были заняты работой.

– Воздух! – заорали снаружи.

И почти сразу же – другие звуки, ещё более страшные. Тот самый, нараставший, переходивший в визг, свист, который означал одно: пикирующий бомбардировщик, набитый сотнями смертей, заходил на цель, чтобы высыпать их все до единой. На крыши вагонов, отмеченные красными крестами.

– Ложись! – крикнул я, бросаясь на пол и увлекая за собой Катю, которая как раз меняла повязку сидевшему с поднятым локтем бойцу.

Бомба ударила в хвост состава. Взрыв был такой силы, что и наш, пятый по счёту, вагон подпрыгнул и дёрнулся. Меня швырнуло на стену, в глазах потемнело, но я тут же вскочил и заорал, наплевав на боль:

– Всем из вагонов! Раненых выносим! Бегом!

Горящие обломки, крики, дым, гарь, запах палёного мяса… Мы вытаскивали раненых прямо на насыпь, на мятую, выжженную и кое‑где ещё горевшую траву, под открытое небо.