Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 31 страниц)

Глава 4
Вихри враждебные

Звук этого выстрела ударил не по ушам, а прямо по самым нервам. В предрассветном утреннем лесу, где каждое негромкое шевеление листвы или сонный голос птицы тонули в умытых росой траве и мху, такой одиночный хлопок – всё равно что резкий вскрик «Тревога!» над самым ухом спящего.

Я замер на полушаге, Оксана рядом вскинула голову, а Козырев, шедший впереди, крутанулся на каблуках с такой скоростью, что только кобура мотнулась.

– Сергуня! – голос капитана звучал тихо, но собранно, с той специальной, стальной ноткой, которая заставляет бойцов враз забывать об усталости.

Из цепи тут же вынырнул, отбрасывая два узла, невысокий жилистый парень в расстёгнутой гимнастёрке, с автоматом за спиной.

– Бегом в деревню. Глянь, что там и как. Не лезть, только глянуть – и назад. Вернись живым, понял?

– Сделаю, товарищ капитан! – Сергуня резко кивнул, поправил чуть съехавшую от отрывистого движения пилотку и, пригибаясь, растворился в подлеске быстрее, чем я успел моргнуть во второй раз.

– Остальным – шире шаг! – Козырев махнул в сторону насыпи, которую пока не было видно за деревьями. – Мироха – бегом вперёд, пулемёты к бою! Скажи Синявским: пусть раскочегаривают свою железяку!

Краско, до этого молча стоявший у крайней осинки, кивнул гораздо плавнее Сергуни и исчез за кустами мгновенно, без звука. Ни веточки, ни листочка не шевельнулось, когда еле заметная защитного цвета тень улетела в сторону железной дороги. Я сперва в который раз удивился тому, как эти люди умеют двигаться – будто призраки, будто любой лес принимает их и сам прячет от чужих глаз. А потом в который раз запретил себе даже в мыслях сравнивать их, живых красноармейцев, с тенями и призраками. Пока живых.

Отряд сорвался на бег. Колонна растянулась цепочкой, стараясь не шуметь, но получалось не очень – то там, то тут под ногами хрустели ветки, шуршала‑шелестела жёлто‑коричневая жухлая листва, и каждый этот звук на фоне предутреннего лесочка казался решительно лишним.

Я бежал, чувствуя, как толкает в спину, словно подгоняя, трофейный санитарный ранец, точно такой же, который остался пустым в сельской школе мёртвой Перегоновки. Краем глаза видел, как Зина Плетнёва, царица полевых кухонь, мощная, будто памятник, несла на сгибе левой руки Алёнку. Девочка почти обхватила её за могучее плечо, держа у груди куклу Лену, прижимая пальчик к её тряпичным губам: «Тише, Лена, тише, наших не выдавай!». Зина берегла дыхание, рыся широко, мерно и ровно, как скаковая лошадь. Такая, пожалуй, паровоз бы на буксире утащила бы, приди нужда.

Насыпь открылась внезапно – лесочек кончился, и мы выскочили на открытое место, где на свежеположенных путях стоял, пыхтя и отдуваясь белёсым паром, наш «старичок». Из трубы поднимался дым, вылетали искры, а возле него, размахивая руками, спорили о чём‑то все трое Синявских – машинист Сталинской тяги, Владимир, дорожный мастер Петро и кочегар Ничипор. Но почти молча.

– Та скильки ж можно ждать‑то⁈ Где ж вас носит? – шипел Синявский‑старший, тыча пальцем куда‑то в сторону запада. – Свистки жеж с той стороны, товарищ капитан! Чуете, ни⁈

Я прислушался, как и почти все наши. Издалека, над степью, в той стороне, откуда могли подойти немцы, раздавались короткие, отрывистые гудки. Немецкий эшелон? Бронепоезд? Или просто платформа с зенитками, какие мы видели под Новомосковском? Как бы то ни было, ждать с той стороны наших не было ни смысла, ни шансов. Там были только враги. И не только там.

– Ждать, железная душа! Ждать, твою в Бога!.. – рыкнул Козырев, нависнув над машинистом. – У меня боец там, понял? Вернётся – тронемся.

Синявский‑старший нервно дёрнул себя за клочковатую бородёнку, едва удержавшись, чтоб не плюнуть под ноги, но перечить не стал. Бросил быстрый взгляд на меня, на Оксану, на Зинченко, что лающим голосом распределял красноармейцев по огневым точкам.

Секунды тянулись, как перед операцией, когда больной уже на столе, ты ждёшь, пока подействует наркоз, и время играет против вас обоих, утекая сквозь пальцы. В прямом смысле, красными ручейками, уносящими жизнь. Бойцы, не занятые Борисом Наумычем на паровозе, рассредоточились вдоль насыпи, стволы винтовок и автоматов смотрели в лес. Пулемёты, над одним из которых склонился Мирон, стояли на кабине и крыше вагона готовые к бою, с заправленными лентами.

Когда ждать стало совсем уж невмоготу, из кустов, метрах в тридцати, вывалился тот самый сержант Сергуня. Не выбежал, не выскочил, а именно вывалился, будто споткнувшись на выходе о корень. Или поймав пулю спиной. Я сдёрнул и распахнул ранец быстрее, чем успел подумать, что звука выстрела не было. Он выправился у самой земли, удержавшись, и помчал к паровозу широкими скачками, двигаясь как‑то одновременно быстро, экономно и хищно. Я закрыл ранец – с пулями в спинах так  точно не бегают. В два прыжка боец взлетел на насыпь и только молча отрывисто махнул рукой в сторону паровоза: «Ходу! Ходу!».

Козырев понял его без слов.

– Самый полный вперёд! – зарычал он, и все Синявские, не дожидаясь повторной команды, рванули по местам. Паровоз вздрогнул, издал скрежещущий, душераздирающий звук – колёса провернулись по рельсам, высекая искры, как из‑под диска болгарки, и состав, дёрнувшись всем телом, начал движение.

В утренних сумерках, освещённых лишь первыми проблесками зари, это выглядело красиво и величественно, как степной пожар. Бело‑алые искры летели из‑под колёс, пар смешивался с участками тумана, островками лежавшего в низинах, разрывая их. Наш паровоз, наша маленькая передвижная крепость, громыхая и раскачиваясь, уносила нас прочь от деревни. Но, как и пожар, красота эта была страшной, потому что вокруг была война и смерть, которая снова дышала нам в затылки. И в лицо. И шептала в оба уха: «Всё равно вы все будете моими»…

– Там баба одна… – выдохнул Сергуня, когда я сунул ему флягу с водой. Он закашлялся, глотнув жадно и облившись, но кивнул с благодарностью. И продолжил: – Подбивала сельчан сдать раненых фашистам. «Ни за грош погибнем», говорила. «Немец надолго придёт, с ним мира искать надо, задобрить треба!»

Боец скривился и сплюнул с отвращением. Слюна повисла на щетинистом подбородке, он утёр её, размазав пыль по лицу.

– У ней, говорили, свиней стадо, чуть не больше колхозного, самогонку гонит, кулацкая морда… Гнала. Панасенко лично пристрелил изменницу Родины.

– Як «пристрелив»? – ахнул Ничипор, чёрный от сажи и угольной пыли, как чёрт. Распахнувший огромные голубые глаза.

– Из нагана. Промежду глаз. Сказал: кто предаст – тому пуля. Желающих больше не нашлось.

Свистнул сердито и возмущённо гудком старый паровоз, заставив вздрогнуть даже Сергуню. Медсёстры вскрикнули и подскочили. Оксана выругалась, как и Козырев, почти хором с ним.

Мы ещё не успели покинуть округу деревни, а там уже пролилась кровь. И пролил её не враг, а свой – председатель, уважаемый и заслуженный человек, всадивший пулю в свою же соседку, чтобы спасти бойцов, которых ещё вчера увидел впервые в жизни. Война бывает и такой.

– Всё правильно сделал, Григорий Иваныч – глухо сказал Зинченко. Никто ему не возразил.

Я смотрел на удалявшиеся рощицы‑лесочки, в окружении которых веками стояли Малые Вербки, и думал о старике с отрубленными пальцами, о девчатах, что вызвались «ходить за ранеными», о маленьком Иване, который ещё вчера звонко кричал на руках у матери. Увидят ли они завтрашний рассвет? Встретим ли его мы? Сколько ещё на пути встретится таких «продуманных баб», которые станут агитировать за то, что врага надо привечать и задабривать, чтобы потом продавать ему за марки мясо и шпапс? Не из таких ли недобитков вырастут потом те, кто станет размещать на своей земле военные базы и ракеты врага? Заискивающе улыбаясь любому, кто предложит больше денег, пусть даже ради них и потребуется предать или убить кого‑то из своих?..

Паровоз всё сильнее набирал ход, и чем дальше мы уходили, тем больше деталей замечалось из тех, которые в темноте и суматохе не бросались в глаза. Кабина машиниста и котёл были обвешаны разными железками – не заводской бронёй, конечно, а всем тем, что собрали по деревне. Плуги, лемеха, какие‑то ржавые полосы от старых сеялок‑веялок, прикрученные болтами и примотанные кое‑как на проволочные скрутки. Всё это торчало в разные стороны под разными углами, придавая паровозу вид одновременно и тележки старьёвщика, и доисторического чудища, покрытого чешуёй.

– Как пахать‑боронить по весне будут? – спросил я, кивнув на этот колхозный «тюнинг», когда мы с Синявским‑старшим стояли на площадке между паровозом и первым вагоном.

Владимир перебросил из одного угла рта в другой цигарку и зло усмехнулся:

– Григорий Иваныч так казав: «До той весны ещё дозимовать надо. А зима, чую, тяжкой будет. А для многих останней. Вам надо к своим: дохтуру Николину в лазарете людей спасать, бойцам – громить паскуд днём и ночью. А с железками мы тут сами скумекаем чего‑нибудь». Во как! Геройский старик. Дай Бог ему.

Я молча кивнул. Именно так. И дед геройский, и дай ему Бог.

Проверив готовность нашего «вагона‑лазарета» к приёму пассажиров‑раненых, поднялся на крышу. В памяти стояли картины и образы из старых фильмов, где красноармейцы ехали по железной дороге по бескрайним просторам необъятной Родины: кто песни пел, кто портянки сушил, кто спал, а кто спрыгивал с платформы, когда поезд шёл малым ходом, чтобы нарвать степных цветов для жены или подруги.

В тех фильмах были надежда и любовь, гордость за свершения прошлого и уверенность в великом и светлом «завтра». В котором я побывал, и откуда попал сюда. А проводила меня нацистская очередь в грудь, горло и лицо.

Оксана, будто заметив, что доктор Николин снова начал хмуриться и сжимать зубы на ровном месте, со свойственной ей деликатностью велела пойдти проветриться. А Зина, поняв, что просто так проветриваться я не умею, и что отдыхать, кажется, давно разучился, сунула мне в руки какой‑то фунтик:

– Тута хлеб с сальцом, хорошее, свойское, я проверила, – на этих словах она, кажется, смутилась, а Оксана закатила глаза под лоб. – Снеси мальчикам наверх, с утра ж одну пыль да сажу от трубы глотают. И вот водицы ещё. Там и сам порубал бы с ними – в чём душа держится…

Она подала и котелок, в котором, судя по цвету и запаху, были заварены какие‑то травки. Я поблагодарил и полез на крышу.

Про пыль она ошибалась – воздух был чистым и прозрачным, если бы не дым и пар от кабины, не копоть и искры, что временами вылетали из трубы, оставляя отметины на гимнастёрках и коже. Вокруг тянулись поля, кое‑где окружённые кустарником и перелесочками. По здешним меркам наш экспресс, наверное, птицей летел в светлое будущее. По критериям моей памяти – полз еле‑еле. И это даже радовало, особенно в свете знания того, какое нас ждало будущее, и в далёком двадцать первом веке, и тут, вблизи. Мужики радостно загомонили, привычно обрадовавшись жратве. Даже майор с капитаном, сидевшие, скрестив ноги, над куском карты, потеплели лицами. Я кивком спросил, не помешаю ли, и уселся рядом, туда, куда приземлил гостеприимный жест Козырева.

Разглядывая с крыши нашего «Восточного экспресса» платформы позади и паровоз впереди, отхлёбывая фронтовой «чаёк» из обжигавшей пальцы даже сквозь плотную ткань рукавов, я удивлялся неожиданным параллелям, которые подкидывали наперебой обе памяти. Монстр‑локомотив напоминал виденный в девяностых фильм, где мир погиб, а остатки выживших колесили по пустыням и степям на пикапах и грузовиках вот такого примерно вида, с примотанными и приваренными железками со всех сторон. Там ещё главный герой был хмурый и нелюдимый, безумный какой‑то. А платформы, обложенные мешками, с оборудованными местами для бойцов, где под рукой у каждого в ряд лежали винтовки и пистолеты‑пулемёты, наши и немецкие, напоминали одинаково и романы Буссенара про англо‑бурскую войну и капитана Сорви‑Голову, и почему‑то «Остров сокровищ» Стивенсона. И текст книги, читанный в Минской библиотеке Ваней Николиным, переплетался с фразами из фильма, виденного в детстве мной, иногда выдавая и реплики из мультфильма. «Они заряжают пушку!».

Спокойствие, с каким оглядывали горизонт бойцы и командиры, скупые уверенные движения, ароматы осенних полей. Кажется, я ехал бы так всю жизнь. Не думая, насильно запрещая себе думать о том, что «всю жизнь» могло быть очень маленьким промежутком времени. Гул с неба, залп с фланга, фронта или с тыла – вот и вся жизнь. И не спасут ни маленькие ДОТы, в которые превратили кабину и платформы, ни пулемёты – два «Максима» и один трофейный MG, который Мирон называл почему‑то «мясорубкой». У каждой бойницы, у каждого пулемётного гнезда лежали запасные диски, ленты, гранаты. Боезапаса хватило бы на короткий, но жаркий бой. На долгий – вряд ли.

И тут паровоз загудел – хрипло, тревожно. Я резко обернулся вперёд. Там, метрах в семистах, был какой‑то полустаночек заброшенного вида, но поперёк путей высилась кривая баррикада: доски, шпалы, перевёрнутые телеги, какие‑то сельскохозяйственные орудия – всё это было свалено в кучу на рельсах явно неслучайно. Может, наши, отступая, перекрыли дорогу, может, местные партизаны, а может, и немцы устроили засаду. Но разбираться было некогда.

– Стоп машина! – крикнул Зинченко, вскочив.

– В бою командуй, товарищ майор! – огрызнулся перемазанный сажей старший Синявский. – А тут моя стихия! В горку путя, видишь? Не можно стопорить – не одолеем подъёма потом! А ну, хлопцы‑девки, держись хто за шо!

Красноармейцы крабами распластались по крыше и на платформах, прижимаясь телами к вытертым доскам и горячему железу.

Паровоз влетел в баррикаду на полном ходу. Удар, треск, мат столбом! Доски и шпалы разлетелись в разные стороны, телега отлетела в редкие кусты под насыпь. Ход почти не замедлился.

– Петро, багор! – Синявский, высунувшись из кабины, махал сыну. Тот, перехватываясь за чёрт знает что вдоль бортов, добрался и свесился, держась согнутыми коленями. Какой‑то длинной кочергой сбивая зацепившиеся за торчавшие зубья бороны обломки каких‑то деревянных ферм. На полном ходу, который мне уже не казался медленным.

Владимир, протянув сыну руку, помог тому влезть обратно в кабину. На щеке у Петро кровила свежая рана, из которой торчала заноза длиной с указательный палец. Я перемахнул с крыши вагона к ним, кажется, даже не подумав о том, за что держаться и на что спрыгивать. Внизу лязгала вагонная сцепка или как оно там называется.

– Ваня, лови! – обернувшись на голос Оксаны, одной рукой поймал её с санитарной сумкой через плечо. – Садись, герой – щека с дырой, да рот не разевай, а то сажа налетит!

Она начала говорить с ним спокойно, хоть и с юмором, именно так, как и надо общаться с ошалелыми людьми, у которых ходуном ходят руки‑ноги, а по лицу струится кровь.

– Сейчас доктор тебя починит, лучше прежнего станешь! Был‑то так себе, откровенно говоря, а станешь – ух, смерть девкам! Я‑то в этом толк знаю, даже и не сомневайся!

Её слова лились мерно, отвлекая, отгоняя боль. Сомневаться Петро, судя по его огромным глазам, не планировал. За одно плечо его держал Ничипор, с такими же голубыми озёрами на чёрной морде трубочиста.

Синявский‑старший, оглядываясь назад время от времени, утирал с лица пот зажатой в кулаке фуражкой. Страх за сына в его глазах сменяла гордость.

– Вона! Таперича скумекали, на кой нам нужен был той плуг⁈ – крикнул он кому‑то на крыше вагона. Наумычу, наверное. – «Чего пахать собрался, чего пахать собрался!». Владимир Саныч дури не посоветуе!

– Молодцом, Володька, молодцом! – донеслось оттуда.

А потом мы услышали канонаду.

Глухие, тяжёлые удары – не близко, но слышно очень хорошо. Где‑то впереди, правее, за дальним лесом, шёл бой. Артиллерия работала не часто, с немецкой методичностью. Почему‑то было сразу ясно, что это – не наши. Стрелкотня, доносившаяся с той же стороны, была гораздо ближе.

– Стоп машина! – крикнул Зинченко налету, приземляясь рядом, и состав, заскрежетав тормозами, начал сбавлять ход. – Тимофеев, Краско – вперёд, разведать. Остальным – занять оборону.

Паровоз не успел остановиться, а Гаврила с Мироном уже неслись скачками в сторону ближних деревьев через поле.

Их не было около часа, наверное. За это время мы с Оксаной успели «подштопать», как она сама сказала, бледного, но уже почти успокоившегося Петро, перевязать руку Ничипору, который в запале распорол где‑то правую кисть почти до кости, и сам этого не заметил. Бойцы сидели у бойниц, сжимая оружие, вглядываясь во все стороны, и те, что были по левому борту, всё чаще оглядывались назад, туда, куда ускакали оба старшины. Алёна сидела на коленях у Зины, которая прижимала её большими красными потрескавшимися пальцами, держа у груди куклу, и смотрела на меня своими серыми, чистыми, но слишком уж взрослыми глазами. Я ободряюще кивнул и подмигнул ей. Она несмело улыбнулась, и от того, с каким трудом ей далась та улыбка, стало разбирать зло. Которое отгоняло опасливые и лишние мысли о том, что если там, впереди, большие силы немцев – наш самодельный колхозный бронепоезд долго не протянет.

Гаврила и Мирон появились будто из ниоткуда. Тимофеев, как всегда, был немногословен:

– Бой под восточным склоном. Немчуры сотни полторы, справа от путей зажали наших в низине. Фашисты пушек ждут. Основные их дальше вперёд ушли, а этих, отставших, наши решили пощипать, да, знать, сил не рассчитали малёха. У наших патроны на исходе, раненых много. С десяток их всего там.

По лицам майора и капитана было понятно, как они оценивают ситуацию: с одной стороны – приказ прорываться к своим, с другой – люди, которые умирают прямо сейчас. Наши, советские, вот тут, за лесочком. Один к пятнадцати. Козырев молчал, глядя на Зинченко.

– Надо помочь, – сказал вдруг я, руша хрупкое, тревожное молчание. – Борис Наумович, там раненые. Пушки подойдут – и всем хана. Нас с пулемётами и на такой скорости немцы не ждут, шансы хорошие.

– Основная задача – выйти на соединение с нашими к Харькову, – отрезал Зинченко. – Если мы останемся без паровоза…

– Что, встанем тут за горочкой и послушаем, как наших там из пушек раскатают? – тихо спросила Оксана, и её голос дрогнул.

Майор обвёл взглядом бойцов. Все взоры сошлись на нём, и я словно сам чувствовал их тяжесть: Смирнова, Краско, Гаврила, Козырев, Синявский, высунувшийся из кабины, девчата‑медсёстры из вагона. И я видел в их глазах, таких разных, абсолютно одинаковое. Не страх безотчётныйили вполне понятные сомнения, а твёрдую уверенную решимость: русские, советские своих на войне не бросают.

– Добро, – выдохнул Зинченко. – Полный вперёд. Мирон, пулемёты к бою, сектора распредели сам. Как выйдем на пригорок – огонь по готовности. Сюрприз, так сюрприз.

Состав, шипя и скользя железом по железу, двинулся вперёд. Я встал у двери рядом с Тимофеевым, который, это чувствовалось, был готов выскочить наружу каждое мгновение. Казалось, что тронь старшину за плечо – и ударит током, так явно было его напряжение. Оксана и Катя уже разложили инструменты у двух лавок‑столов, понимая, что работы в любом случае будет много.

Подъём, поворот – и вот состав взобрался на гребень. Там, справа, в низине, метрах в двухстах, шёл бой. Я видел серые фигуры, перебегавшие между деревьями, видел вспышки выстрелов. Наши лежали в неглубоких окопах, отстреливаясь редко, явно экономя боеприпас, но яростно. Немцы, разворачивавшиеся цепью, заходили им во фланг.

Наш паровоз‑монстр будто нырнул вниз. Мирон ударил из «Максима», почти сразу подключился второй. Короткие, злые очереди начали как в тире выбивать фигурки в цепи с обеих сторон. Два слитных винтовочных выстрела уронили тех, на ком были фуражки с высокими тульями. С платформ подключились автоматы и третий пулемёт. Немцы, не ожидавшие удара с тыла, начали сбиваться в кучу, падая всё гуще: для пулемёта толпа гораздо лучше, чем цепь. Козырев, целясь здоровым глазом, стрелял рядом. И, судя по его «Третий. Четвёртый» – вполне результативно.

Мы слетели с холма, как дракон, как огненный вихрь, как звено тяжёлых вертолётов, выкосив правый фланг, вспахав очередями землю, и резко, с визгом и скрежетом остановились. Из‑за брустверов выглядывали серые от пыли, измученные лица.

– Живо на борт! – заорал Козырев, выпрямляясь во весь рост. – Поезд отправляется! Первым классом домчим, хлопцы! Или в Харьков, или в рай сразу!

– Товарищ Козырев⁈ – курчавый черноглазый лейтенант, с перевязанной головой и окровавленной рукой на косынке у груди, шагнул вперёд, щурясь. – Вы живой⁈

– Иди сам проверь, Мойша! Кто может – бегом! Остальных – тянуть‑тащить! Дмитрий Михалыч два раза не повторяет. Спаслись, братцы, спаслись!

Наши и козыревские бойцы подхватывали раненых, волокли их в экспресс, сделавший остановку по маршруту в «Харьков или рай сразу». Я спрыгнул на землю и тут же оказался в гуще. Сортировка нужна была до того, как мы забьём ранеными весь лазарет.

– Ганна, Маруся – перевязочный на вторую платформу! Оксана, «ходячих» – туда, на мешки, сидя! Катя, Лида, Галя – принимаем, обрабатываем! – командовал я, на ходу осматривая раненых.

Осколочные, пулевые, контузии. Судя по состоянию, эти выходили не первую неделю, и прорывались с боями. У одного множественные осколочные брюшной, судя по виду и запаху ран – неделя, не меньше. Ранам неделя, бойцу – меньше гораздо. У второго – развороченная грудная клетка, осколки грудины и рёбра наружу, и чем он дышал, не было понятно даже мне. Но это частые и мелкие вдохи‑хрипы говорили сами за себя. Третий поймал пулю в затылок, недавно, наверное, в этом самом последнем бою. Самом  последнем для него. То, во что превратилось его лицо, кривилось и дёргалось. Укол возле локтя, две пробы рефлексов. Без результата.

– Добей, браток, – не услышал, а скорее угадал, почувствовал я.

– Эти не едут, – сказал я не просто сквозь зубы. Слова прорвались из закрытого рта, из‑за стиснутых губ, сами. – Кладите под насыпь. Оксан, обезболь. Двойную каждому…

Она сжала зубы и кивнула. Одна слеза скатилась по щеке, вторая повисла на реснице, и осеннее Солнце блеснуло в ней, как в золотых куполах храма, когда отпевали отца. Мама настояла тогда, сам он был, как всегда говорил, старым коммунистом, и в опиум для народа не верил. Я – верил. Потому что сейчас облегчить страдания этим троим не мог больше ничем.

Мы забрали остальных, восемь человек, разместив в вагоне и на платформе. Я наложил жгуты четверым, поставил зажимы ещё двоим, с последним вместе поднялся в наш железнодорожный лазарет – он на носилках из плащ‑палатки, я рядом, удерживая бранши так, чтобы не освободился крупный сосуд в плече.

И в этот момент грохнуло.

Снаряд упал, подняв в воздух землю, метрах в двадцати левее.

– Сорокопятка! Мелкая! – крикнул зло и хрипло Козырев. Руки его были по локоть в чужой крови – помогал при погрузке.

– Нам хватит за глаза! – тоном, близким к истерике, почти взвизгнул Синявский. – В котёл попадут – и всё, труба дело, дальше пешком!

– Не дайте им пристреляться! – крикнул я, оборачиваясь к Зинченко. – Мне нужно часа три на раненых, товарищ майор!

Борис Наумович уже отдавал команды. Которые, кажется, тоже выходили из него как‑то «на разрыв», прямо из нутра.

– Задний ход! – Синявские захлопнули рты, одинаково клацнув зубами, как дверцей паровозной топки. – Отходим за высоту! Мирон, Димка – отобрать пятерых! Пусть заткнут там эту гавкалку в лесу! Если там их много – отходить вслед за нами.

Старшина и капитан махнули руками, как кукловоды выдернув из замерших красноармейцев нужных для выполнения боевой задачи. Без единого слова, одними взглядами и жестами. О чём шептались с подбежавшими, слышно не было – шум паровоза глушил остальные. Кроме взрыва, положившего снаряд метрах в семи справа. По сеялкам‑веялкам‑молотилкам застучали осколки и земля. Кажется, это называлось «вилкой»: сперва перелёт, потом недолёт, потом прямое попадание.

Скрываясь в вагоне, успел заметить только то, как Козырев и Краско отдали парням свои гранаты и коротко обняли каждого. Очень хотелось думать, что не прощаясь, а просто желая боевой удачи.

Паровоз давал задний ход, пятясь, задом карабкаясь на пригорок. Застучали пулемёты, роняя в кусты живую и мёртвую немецкую пехоту, пытавшуюся приблизиться слева. Где‑то там, в лесу, заряжали пушку, и её расчёт наводил ствол на наш единственный шанс добраться до Харькова, а не сразу в рай. У меня в одной руке был скальпель, в другой – зажим. Напротив – глаза военфельдшера Смирновой, полные злых, колючих слёз, которые она смаргивала, не имея возможности утереть – держала ранорасширитель.

И от леса грохнуло в третий раз.