Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)

– Гезундхайт! – пожелал здоровья, почему-то на немецком, кто-то, кого в хате совершенно точно только что не было. От той самой занавески за печкой.

Я вздрогнул. А потом упал с лавки и оказался на полу. Но не сам, а при деятельной помощи четырёх красноармейцев, растянувших-распявших меня морской звездой. Или обычной, красной. Хотя, пока нет, не красной. Надолго ли?

На меня сверху вниз смотрел плотный улыбчивый мужчина в форме полковника ГБ.

– А теперь поведайте нам, герр Бауер, как вы и ваши люди готовили захват штаба дивизии и диверсии на переправах за Днепропетровском. Тут вам не Львов в июне, тут ваш «Бранденбург-800» не пляшет! Не слишком много у Пауля Хелинга дипломированных хирургов со знанием русского – важное дело задумали, раз вас прислали, не так ли?

Глава 19
Проверка боем

Лежать на полу из ладно подогнанных досок было в чём-то даже удобно. То, что сапогами не месили, было ещё удобнее, как-то даже воодушевляло. В отличие от взглядов майора, вставшего из-за стола, полковника, нависавшего надо мной, и очередных лейтенантов, что как-то очень уж профессионально прижимали к доскам пола мои руки, ноги и даже голову.

А ещё смущало что-то во всей этой ситуации.

Хотели бы задержать, арестовать или чего там полагалось делать с вражескими агентами перед расстрелом – давно бы сделали. Или это было для того, чтобы пустить пыль в глаза, расслабить, рассеять внимание? Кому? Диверсанту из «Бранденбург-800», подразделению, куда, если верить книгам и фильмам, не брали ни с улицы, ни по большому блату? В этом фашистском спецназе служили такие волки, что пробовать рассеять их внимание было если не глупостью, то очень опасной самонадеянностью. Эти умели не только десантироваться с малых высот, но и становиться «своими» за очень краткий срок. А потом наносили удары, от которых не было защиты: подрывали дамбы и плотины, захватывали мосты и целые города. Странно как-то: назвали меня шпионом – и стоят, наблюдают за реакцией. А ещё дверь в комнату, что прошелестела засовом за моей спиной, снова подала голос, хоть и не открылась – сквозняка не было, пламя коптилок на столе перед майором не шевельнулось.

– Ну что молчишь, гнида⁈ – товарищ полковник государственной безопасности как-то быстро и опасно сменил тон. Будь я психиатром – непременно насторожился бы. Когда человек так быстро меняет настроениие, темп и громкость речи – это очень тревожный звоночек. Хуже только, если он начинает в это же самое время сам с собой спорить.

– Отвечать, паскуда! У нас есть перехваченная шифровка от самого Пауля Хелинга фон Ланценауэра! Слыхал про такого⁈ – полковник едва не визжал.

Но при этом взгляд его не поменялся ничуть. Они с Борис Наумычем смотрели на меня странно. Не с жалостью, конечно, но как-то слишком уж равнодушно для особистов, захвативших Бранденбурга. И бойцы, что держали руки-ноги, смотрели больше на них, чем на меня, будто не ждали, что я вывернусь, рванусь или вцеплюсь зубами в воротник, как в кино про шпионов.

Я ещё раз перевёл взгляд с полковника на майора и обратно.

– Что ты молчишь, падла гитлеровская⁈ Власов, прострели ему колено! Глядишь, вспомнит чего!

Это было выкрикнуто громко, будто в истерике. Которой тут и не пахло. Зато запахло порохом, когда ТТ, появившийся в руке лейтенанта, державшего мою правую ногу, оглушительно выстрелил. В те самые капитальные, крепкие, старые доски. В двух ладонях правее от колена.

Не знаю, как было правильно проверять захваченных диверсантов, но вряд ли именно так.

– Молчишь? Ну молчи, тварь, молчи. Сейчас сольцы сыпанём – веселее станет! – кино начинало становиться одновременно страшным и ещё более непонятным.

– Я буду говорить! – оказывается, в глотке пересохло так, что даже воздух из лёгких выходил с каким-то хриплым шипением. Хуже, чем у Горбатюка. И мысли о капитане разведки будто отрезвили. – Воды дайте.

Полковник вскинул брови и покосился на майора. Тот тоже выглядел слегка удивлённым. Выражалось это в чуть изменившемся рисунке морщин над левым глазом. Больше ни в чём. Но врачам наблюдательность и внимательность к деталям жизненно важна, потому, наверное, я и заметил.

– Поднять! Ногу ему берегите. Следить в оба за мразью! – голос старшего был сух и деловит. И истерики в нём не было и близко. Эти люди меняли маски ещё быстрее, чем Степан Маркович, ставший фельдфебелем, надев вражескую форму.

А дверь снова издала какой-то странный звук, слово облегчённо выдохнув. Хором со мной.

Я сидел на лавке у стены, напротив наглухо занавешенных старыми одеялами окон. Справа был стол, за которым теперь сидел полковник, а Борис Наумович, стоявший за его спиной, докладывал, время от времени косясь на меня:

– Взяли голубчика, Сергей Саввич. Прибыл в составе группы, вышедшей из окружения, по направлению от Кировограда. По легенде – санинструктор 449 горно-стрелкового полка 192 горно-стрелковой дивизии. Части уничтожены к котле под Уманью. Тех, кто сможет подтвердить личность сержанта, в живых почти не осталось, а кто остался – либо пытаются покинуть территорию, занятую противником, либо находятся в концентрационных лагерях.

Я слушал внимательно, понимая, что неизвестный мне Сергей Саввич это всё наверняка знал и без доклада. Значит, говорилось это для меня, для того, чтобы оценить мою реакцию на новости о гибели полка и целой дивизии. Менять выражения лица мне особо и не требовалось. Я с самой Перегоновки носил подходящее ситуации. Когда понимаешь, что почти ничего не можешь сделать, враг прёт по родной земле, а за твоей спиной – ничего, кроме выжженной земли и могил.

– В составе группы также вернулись известные вам майор Привалов и капитан Горбатюк. Оба тяжело ранены, что наводит на определённые мысли. Личный состав полкового медпункта характеризует сержанта с самой лучшей стороны, отмечая быструю скорость принятия решений, стойкость и выдержку. Для недавнего студента-недоучки – не самые ожидаемые качества. Помимо того – небывалый уровень подготовки в части хирургии, о котором говорят военврач третьего ранга Загорский и военфельдшеры Сироткин и Смирнова. Первые двое тоже находятся в тяжелом состоянии.

– Всех хотел в гроб свести, фашистская морда! – вдруг прорычал лейтенант, стоящий слева. Скользящим неуловимым движением оказался рядом и резко ударил меня в живот.

– Стасов, прекратить! – шаркнул по ушам голос Сергея Саввича, и лейтенант внезапно появился там же, откуда прискользил ко мне.

– Отрабатывать надо ударчик, товарищ лейтенант, – проговорил я фразу из какого-то кино про боевых пловцов, кажется. – И печень правее. Вы же в неё целились? Хотите – нарисую, чтоб в другой раз получше вышло? Только если правильно ударить – можно до разрыва достукаться.

– И чего тогда? – с неожиданным интересом уточнил полковник.

– Как пойдёт, – пожал я плечами, уже совсем восстановив дыхание после неожиданного «прилёта» от Стасова. – Если тот, кого бьют, нужен для получения каких-нибудь сведений – то их уже не получить. Если для чего-то ещё, вроде операции – то оперировать придётся товарищу лейтенанту. А он, вон, не знает, где у человека печень. Рискованно.

– Ты гляди на него, Борис Наумыч! Во даёт медицина! – восхитился он. – А вы, Иван Николаевич, судя по всему частенько получали по печени?

– Случалось, – кивнул я. – Приятного мало, но терпимо. Контузия хуже.

– Не поспоришь, хуже, – серьёзным тоном подтвердил майор и дёрнул щекой, чуть скривившись. Знал, о чём говорил. Я тоже поморщился – свежи были воспоминания.

– А что насчёт Бранденбурга и герра Бауера? – быстро спросил Сергей Саввич, будто вразрез ударив.

– Не знаю, товарищ полковник государственной безопасности, – честно ответил я. – Если я – герр Бауэр, то почему я не пересёк Днепр в каком-то другом месте, где не было бы заслона Краско? Зачем резал и шил товарища майора под миномётным обстрелом? Степана Марковича зачем спасал, которому пуля в горло попала? И девчат-пацанят зачем из Перегоновки с собой тянул? Для легенды? Дороговатая легенда выходит, даже для Бранденбурга. Рискованно, чересчур рискованно, и гарантий никаких.

– Так, может, на то и расчёт? Чтоб бдительность притупить, чтоб заслужить авторитет группы? – теперь спрашивал майор. «Разматывали»?

– Может быть, – согласился я. – Мы прошли несколько деревень, занятых противником. И там везде быд обычный при такой скорости переброски войск бардак, Борис Наумович. Мы проходили по документам другой части, с подчищенной датой. На голой удаче. И героизме советских бойцов, и в первую очередь – Сани Митрохина, вечная ему память.

Тени легли на лица каждому в комнатке. Тело героя мы привезли с собой, оставили при медсанбате, вместе с документами и личными вещами, Мирон обещал проследить.

– А эсэсовцы? – внимательно глядя мне в глаза, уточнил полковник.

– То же самое, – хмуро кивнул я. – Беспримерный героизм красноармейцев и невероятная удача. На то, что эти волки отвлекутся на упавшую в сымитированном припадке Оксану Павловну, был один шанс из тысячи, если не из миллиона. Просто повезло. И что ножи ребята Степана Марковича кидать умеют так ловко – тоже.

– Как учили, так и умеют, – буркнул Зинченко. А полковник только кивнул, отмечая что-то на листке бумаги. Том самом, что перед майором лежал белоснежно-пустым, а теперь на нём теснились столбики слов и цифр, стрелочки, квадратики, какие-то пометки.

– У нас, Иван Николаевич, неприятная ситуация, – помолчав, сообщил он, складывая лист. – Диверсанты «Бранденбурга» гуляют по левому берегу Днепра если не как у себя дома, то кое-где – вполне похоже. Нападают на конвои с архивами, похищают ценности… и личные дела коммунистов, что куда опаснее. Подрывают продсклады и узлы связи, нарушают снабжение. То, что немец сыплет бомбами и снарядами – страшно, конечно. То, что мы не всегда можем ответить ему из-за того, что машины со снарядами взорваны в нашем тылу или просто стоят, не имея приказа на выдвижение к частям – ещё страшнее.

Я нахмурился. Про то, что из-за нескоординированных действий тыловиков на фронте, случалось, возникали серьёзные проблемы, я отлично помнил ещё из прежней жизни.

– И вот разведка приносит сведения о том, что в этом квадрате планируется нападение на штаб дивизии с участием военного медика. Что бы ты сам сделал в этом случае, сержант?

Эти переходы с «вы» на «ты» и обратно, тон, менявшийся с казённо-сухого на задушевный, вполне могли бы помешать мне обдумать ответ. Когда-то очень давно, когда у меня не было ещё опыта общения с право– и левоохранителями, с военными, бандитами и всеми ими вместе. Потому что бывало, что один харизматичный человек успешно совмещал в себе несколько этих ипостасей. Если не все.

– Личный состав медсанбата наверняка под наблюдением. Но там человек триста… – начал было я.

– Двести пятьдесят три. По штату. Сейчас меньше втрое, – поправил майор, заслужив неодобрительный взгляд от полковника.

– Не суть. В условиях наступления противника вам явно задач хватает и кроме того, чтоб за врачами-санитарами приглядывать, – кивнул я, удивившись тому, что Сергей Саввич улыбнулся невесело и кивнул в ответ. – Значит, пристальное внимание каждому новому, вошедшему в расположение, особенно медику. То, что по мне возникло столько вопросов – логично и совершенно правильно. Тут война, а диверсии – точно важнее с точки зрения государственной безопасности, чем следить за тем, кто сколько кусков хлеба селянам отдал.

Нахмурились Борис Наумович и товарищ полковник совершенно одинаково, твёрдо, сурово. Давая понять, что у госбезопасности не было и быть не могло дел «меньшей» важности. И за растрату продовольствия полагалось то же самое, что и за диверсию. Именно по законам военного времени.

– Но если допустить возможность того, – продолжил я осторожнее, – что я не Бауэр, и про того второго, фон-кого-то-там, от вас услышал впервые, то ситуация становится ещё хуже. Пока мы тут беседуем, по территории дивизии может ходить настоящий Бауэр. Возле радиоузла и штаба, у складов и медсанбата.

– Прав, Николин. А теперь подумай очень внимательно и скажи, каким доводам возможного диверсанта ты сам бы поверил на нашем месте? – снова сухо спросил полковник.

– Никаким, – твёрдо и уверенно ответил я. И в глазах лейтенантов мелькнуло что-то, похожее на интерес и одобрение. – Но к некоторым, наверное, прислушался бы, исключительно в целях недопущения ошибки. Живой советский врач для Красной Армии в данной ситуации может быть целесообразнее мёртвого, даже если он чем-то похож на шпиона.

– Конкретнее, – лязгнул, как плохо почищенный затвор винтовки Мосина, голос Сергея Саввича.

– Нужно найти кого-то, родом из Минска. Если повезёт – с Комаровки или связанного как-то с Белорусским Государственным или с Первой Советской. С госпитальными клиниками, – я говорил медленно, обдумывая не то, что каждое слово, а каждую интонацию. – Проверить мои слова, если не удастся опознать меня визуально.

– Долго, сержант, – требовательно перебил майор.

– Согласен, Борис Наумович… Тогда вызывать по одному Тимофеева, Смирнову, девчат с медпункта и бойцов Горбатюка. И сравнивать их показания. Именно по одному и не при мне, чтобы исключить сговор или что-нибудь похожее. Тем более, то, что меня арестовали и допрашивают, наверняка уже не тайна.

– С чего взял? – резко поднял глаза от бумаг полковник.

– Да двери у вас тут больно музыкальные, своей жизнью живут – то откроются, то закроются, – пожал я плечами. И пара лейтенантов хохотнула так, что это было слышно.

– Ладно, сержант. Те, кто с тобой выходили, за тебя горой. Ну, девки-то ладно – ты парень видный, – усмехнулся Сергей Саввич.

Со времени моего приземления на толстые старые доски прошло часа четыре. Наверное, снаружи уже светало вовсю. Тут видно этого не было: та же светомаскировка, те же люди, только время от времени заходили другие и приносили исписанные листы, оставляя на столе перед полковником. Я смотрел только на то, чтобы крови на них не было – профессиональная деформация, видимо.

– Но вот то, что Пётр Семёныч, человек опытный в высшей мере, – он неожиданно закашлялся, будто смутился собственного двусмысленного комплимента Загорскому, – и Оксанка за тебя агитируют – это удивительно. Они оба обычно как-то более сдержанны в оценках.

– Давно знаете их? – не удержался я от вопроса. Ну, раз уж такая задушевная беседа с контрразведкой пошла.

– Загорского по Финской помню, а Смирнова у нас по другому делу… Не важно, в общем. Проверенные товарищи, их слова вес имеют. Ну, Оксины-то, само собой, – они с майором усмехнулись совершенно одинаково.

– Опять про ногу поминала? – сочувственно кивнул я.

– Умеет товарищ военфельдшер нужную атмосферу создать, – улыбнулся Зинченко. – Что в окопах, что в санчасти, что на допросе. Ловко у неё выходит. У такой не сразу поймёшь, кто перед кем и оправдывается-то. Гляди, Сергей Саввич: «обильно используя нецензурную брань (по матери) товарищ Смирнова выразила твёрдую уверенность в непричастности гражданина Николина. О том, в какой именно причастности подозревают гражданина Николина, не уточняла».

Они посмеялись. Улыбнулся и я – приятно было, конечно, получить такую поддержку от Оксаны. Которую, всего-то и делов, от смерти спас. Раз пять-семь. И Лиду Чарную. Но она, наверное, про свою жизнь не думала. А вот то, что вышли мы в аккурат в объятия её Коли – вряд ли забудет когда-нибудь.

– Тимофеев, опять же. То, как ты Митрохина подштопал у него на глазах, за минуту, да с прибаутками какими-то дурацкими, про комарика, запомнилось крепко старшине. В контексте врачебных навыков оно, может, и не в плюс тебе. Но вот про то, что Бранденбурги настолько хорошо русский знают, чтоб до поговорок-побасенок – первый раз слышу, – не убирая улыбки, подтвердил и полковник. Оказавшийся ни много ни мало заместителем начальника Особого отдела НКВД по всему Западному фронту.

– Надо тебе, Николин, проверку боем пройти, – подумав, добавил он. – Не забоишься?

– Я, товарищ полковник, за последние недели вроде как отвык, – пожал я плечами.

– Хороший ответ для красноармейца, – крякнул он. – Но вот то, что со знаниями твоими и навыками ты по должности обязан оказывать первую помощь, хотя можешь быть полезнее в операционной – это верно и ясно. Завтра, говорят, хирург известный из Ленинграда будет у нас. Если Василий Иванович договорится, чтоб консилиум, или как оно у вас там называется, провести – не посрамишь?

– Меня Родина столько лет не зря учила, Сергей Саввич, чтоб я перед советскими хирургами позорился, – улыбнулся наконец и я.

Глава 20
Варяжский гость

– А про Военно-медицинскую академию знаешь? – спросил Зинченко, когда двое лейтенантов сняли с окошек одеяла, запустив внутрь солнечный свет, а третий принёс самовар.

Медный гигант с пузатыми боками и «медалями» смотрелся после этого ночного допроса невероятно. Это слово, как мне подумалось, во всей этой истории, начиная с той очереди после визга «руки у гору!», вообще очень часто ко всему подходило. От встречи с Тимофеевым и его ребятами, до вот этого самого самовара. Верить не хотелось и не получалось ни глазам, ни ушам, но выходило так, как выходило: я у своих, меня обещали допустить до работы, принимать экзамен будет какой-то заезжий авторитет от хирургии из Ленинграда. Эти майор с полковником мне, разумеется, не верили – им по должности не полагалось. Но то, что роняние Ваньки Николина на пол было проверкой, «валянием Ваньки», почти признали. Ну, или, по крайней мере, не оспаривали. Главное – расстреливать прямо сейчас через бруствер никто не тащил, а где-то в обозримой перспективе было даже возвращение к работе. О которой и шла теперь речь.

– Конечно, знаю, – кивнул я. – Лучшая, по мнению многих, кузница кадров в Советском Союзе. Да и раньше тоже. Военные врачи той школы – мастера высочайшего класса. Шапиро, Моисей Наумович, профессор, что читал нам курс ортопедии и военно-полевой хирургии, так говорил.

– Вот и наш гость оттуда. Говорят, с самим Оппелем работал, – проговорил полковник. Не знаю, откуда, но мне почему-то показалось, что фамилия Владимира Андреевича Оппеля ему ни о чём не говорила, в отличие от меня. Я про этого доктора, которого сравнивали с самим Пироговым, кажется, даже реферат готовил.

– Серьёзный хирург, наверное. Повезло. У таких учиться – великое дело, – согласился я. Не сказав о том, что учиться мне придётся в основном тому, как работать с музейным инвентарём и без лекарств, а в хирургии, особенно торакальной, я мог и сам кого угодно многому научить.

– Сам-то он литовец, говорят, – продолжал не то случайный разговор, не то «накачку», Зинченко. – В Финскую много работал, много народу спас, сотни, если не тысячи красноармейцев! Теперь вот не то главный, не то заместитель главного хирурга Западного фронта, я не знаю, как оно там у военврачей распределяется…

Я слушал молча. Одинаково понимая, что всё он, скорее всего, знал, и что мои знания, лишние и неполные, тут были бы не к месту.

– Вот теперь и до нас добрался. Геройский человек – в двадцатых в Туркестане с басмачами воевал, на разных фронтах работал. Доктором наук стал, диссертация у него про травматический шок… или что-то в этом роде. Не читал? – полковник сперва явно невпопад поправился про «что-то в этом роде», скрывая, наверное, то, что тему докторской неизвестного мне хирурга помнил отлично. А потом и внимание на меня перевёл, вполне профессионально.

– Откуда бы, – грустно вздохнул я. – Нам в Минск журналы медицинские присылали, и то не все, а чтоб каждую докторскую или кандидатскую Союза иметь возможность изучить – нет, такого не было.

Это в моём времени можно было сперва в библиотеках или архивах запрашивать, а потом уж и просто в сети. Здесь доступ к знаниям был гораздо сложнее.

– Ну да, ну да, – покивали майор с полковником, вполне, кажется, довольные ответом.

– А имя-отчество у него какие? – уточнил я.

– Владислав Осипович Данайтис его зовут, – сообщил Зинченко, переглянувшись с Сергеем Саввичем. – Слыхал о таком?

– Не слыхал, – с сожалением ответил я. – Но ассистировать почту за честь… если пустят, конечно.

– Пустят. Кто ж такого героического сержанта – и не пустит? – вполне по-доброму улыбнулся полковник. А я только сейчас вспомнил о том, что обыскали меня лейтенанты как-то странно: руки-ноги обхлопали, а по груди не шарили.

– Товарищ полковник государственной безопасности, – начал я, похолодев. А ну, как решат, что я решил притаить передачу от капитана? – Имею передать пакет, вручённый мне капитаном Горбатюком, Степаном Марковичем, на берегу Днепра. За беседой совсем позабыл про него, прошу извинить.

Достав из-за пазухи свёрток, вручил майору – он был ближе и руки тянул со всем революционным нетерпением.

– Читал сам? – коротко спросил он, ломая красно-коричневые наплывы, проверяя при этом шнурки и бумагу.

– Нет, он же заклеенный. И товарищ капитан не смог сказать, кому адресовано. Я как-то по глазам его понял, что сам догадаюсь, кому вручить. Вот и догадался, – развёл руками я.

– По глазам? – быстро переспросил Сергей Саввич, глянув на меня остро.

– Ну да. Говорить-то Степану Марковичу нечем было. Не факт, что и дальше получится. Ну, хоть раздышал его, – нахмурился я.

– Раздышал? – уточнил полковник.

– Ну, восстановил дыхание после ранения, – да, со словами, которые вряд ли использовались в этом времени, определённо следовало заканчивать. – Медицинский термин.

– Ну-ну, – повезло, что внимание их обоих было приковано к содержимому пакета. Хотя, зная об их специфике, ничего ровным счётом это не значило и ничуть не мешало вернуться к обсуждению моих «медицинских» терминов в любое время.

В пакете Степана Марковича обнаружилась ученическая тетрадь, сложенная вдвое, исписанная простым карандашом, ровным, убористым почерком – ни слов, ни содержания я не рассмотрел, только сами строчки. Наверное, описание нашего маршрута или чего-то вроде того. Были там медали и ордена Привалова, которые он забрал у Загорского после того, как майора определили в палату. И истрёпанные и опалённые лоскуты красной материи. Увидев и расправив которые, товарищи из государственной безопасности переглянулись и одинаково расправили плечи. И глаза их заблестели тоже одинаково.

– За спасение Боевого Знамени… – начал было Зинченко.

– Знамя спас капитан Горбатюк, – влез было я, как обычно, некстати.

– Не важно, кто спас, сержант, – оборвал меня Сергей Саввич. – Знамя дивизии, полегшей в боях с врагом почти полностью, противнику не досталось. Значит, подразделение продолжит выполнять свой воинский долг, уничтожая фашистскую сволочь. Значит, все те, кто положил свои жизни, останутся героями, а не жертвами. Это важно, Иван Николаевич, это очень важно…

С этим спорить не было ни желания, ни смысла.

– За спасение Боевого Знамени сто девяносто второй горно-стрелковой дивизии к государственным наградам будут представлены все, кто принял участие в подвиге. Сведения об этом капитан Горбатюк изложил в записях, которые будут изучены пристально и внимательно. Хотя я склонен верить Степану, – помолчав, завершил полковник. А майор кивнул.

Варяг из Ленинграда оказался невысоким блондином за сорок, немногословным и довольно медлительным, что для прибалта, наверное, было вполне характерно. Но разительно менялся у стола, становясь резким и даже порывистым. Хоть и по-прежнему необщительным. Но до того, как встать к нему в ассистенты, мне пришлось выдержать получасовой разговор с особистами, а после – ещё один, с военврачом второго ранга Петровым и его коллегой-доберманом. То есть, конечно же, Губерманом.

– Василий Иванович, это недопустимо! Как можно ставить к столу нагавне с вами этого… этого… – что-то, вероятно, генетическое чутьё, подсказывало Ивану Израилевичу остерегаться излишне резких эпитетов в мой адрес. Но мне хватило и его картавого «нагавне».

– Стыдитесь, коллега! – с киношной интонацией прервал его Петров. – Доктор Николин показал себя великолепным специалистом, профессионалом! Его работа с лопаткой майора Привалова достойна того, чтобы войти в учебники по военно-полевой хирургии!

– Но то – на пегедовой, а тут опегационная! Известнейший вгач пгибыл из Ленинггада! – не унимался чернявый прилизанный Губерман.

– Отставить! – это слово военврач рявкнул вполне по-белогвардейски, утомившийся, видимо, нашей перепалкой «в одну калитку», когда я молчал, а Иван Израилевич картаво подтявкивал. – Ассистировать доктору Данайтису будем мы с сержантом!

То, с каким видом отошёл доберман, наводило на определённые мысли о злопамятных и амбициозных карьеристах, которым отметка о работе со светилом была нужна для выхода на новый уровень, получение нового звания. Но мне было всё равно. Три операции с ленинградцем были важны для меня по другим причинам. К карьере и амбициям отношения не имевшим. Потому что на столах должны были лежать поочерёдно Пал Палыч Сироткин, Степан Маркович Горбатюк и Павел Иванович Привалов.

– Зажим, – голос прибалта у стола терял привычную протяжность почти полностью.

Катя дёрнулась и… ошиблась. Дважды. Во-первых, зажим был не тот. А во-вторых, он упал прямо в рану, вместо того, чтобы лечь в руку хирурга. Ну, почти.

Я поймал его над самым операционным полем, почти вынув из раны, и выронил за спину, подальше, чтоб не под ноги.

– Катя, отойди от стола. Дальше я сам, – голос мой был очень похож на ленинградца, такой же сухой и собранный. Как всегда под лампами, над раненым.

Она едва не отпрыгнула. Под маской не было видно наверняка, но мне показалось, что я вижу, как пляшут её губы, а глаза наливаются слезами.

– Отдохни, сядь. Лучше выйди, подготовься к следующей операции, – тем же тоном велел я, подавая Владиславу Осиповичу нужный зажим. Который тот принял без единого звука или взгляда, потому что был в ране и на окружающие события предпочёл не отвлекаться. Вполне профессионально. Даже чересчур.

Белова выбежала из операционной, но первый всхлип я услышал тогда, когда дверь уже почти закрылась за ней.

Следить за работой мастера – всегда удовольствие, вне зависимости от того, футболист он, боксёр, гончар, кузнец или хирург. Так было и сейчас. Чёткие, выверенные движение, уверенная работа с инструментом, полный контроль ситуации – мастерство приезжего военврача первого ранга, звания, равного полковничьему, вызывало восхищение. И странные чувства, которые я списывал на разницу времён.

Он держал скальпель «смычковым» хватом, силовым, рассчитанным на более агрессивные движения. Привычный мне «писчий» хват обеспечивал большую точность, как меня учили, но Данайтис показывал высочайший класс и так.

Кровь и воздух из плевральной полости через трубку вытянул большим шприцем Жане, отметив, недовольно хмыкнув, что кровь в последнем шприце оказалась ярче, светлее. Значит, где-то продолжало кровить.

– Иду на торактомию, – сообщил он, вынимая дренаж.

Я вложил ему в руку чистый скальпель, ещё раз отметив хват, музыкальный, «смычковый». И излишне протяжённый на мой взгляд разрез между пятым и шестым рёбрами. Подсушивал рану, глядя за профессором в оба глаза, сам Петров. Я подал ранорасширитель.

– Чистим, – скомандовал Данайтис.

Мы с Василием Ивановичем в четыре руки, ну, точнее, в три, удалили сгустки крови и нашли повреждённый сосуд.

– Лигируем! – чуть громче велел военврач первого ранга.

Моя рука была ближе, Петров подал мне кетгут, и я наложил лигатуру, быстро, чётко, «одной левой», как учили.

– Неплохо, сержант, – кивнул профессор, и в голосе его снова появились протяжные прибалтийские нотки. – Шейте.

И отошёл от стола, размываясь. А мы с товарищем военврачом второго ранга завершили начатую им операцию, ушив полость.

– Зачем? – удивился он, когда я установил дренаж.

– Если продолжит кровить или подсасывать воздух – лёгкое снова спадётся, Василий Иванович, – объяснил я очевидное мне, не отрываясь от работы. – Внутри скопится экссудат, разовьётся гнойное воспаление.

– Резонно, коллега, резонно, – заинтересованно кивая, он подал диковинную хреновину, которую я тоже видел только в музеях при кафедрах. Аппарат Боброва, банка с двумя трубками, был похож на флакон одеколона, каким брызгали в парикмахерских моего раннего детства: бутыль, распылитель и шланг с резиновой «грушей». Который, впрочем, Петров легко отсоединил, превратив конструкцию в дренаж по Бюлау, только сделанный не «на коленке», как в Перегоновке, а «на весу».

– Спасибо, товарищ военврач второго ранга, – кивнул я.

– Оставьте, Иван Николаевич. Одно дело делаем. А ловко это у вас – ленинградским шовным, одной рукой… Долго тренировались?

Вопрос был не просто с подвохом – он весь сплошь им и был. Хотя вряд ли увлечённый доктор Петров задумывался об этом, ему и впрямь было просто интересно.

– Не очень, Василий Иванович, – улыбнулся я. Зная, что врачи, стоящие у одного стола, мимику друг друга «читают» почти так же уверенно, как без масок на лицах. – Лет пять института, с перерывами. Мы как-то с парнями на ящик «Советского» поспорили, кто быстрее и больше сосудов перевяжет. На макаронах проверяли. Я выиграл, потому что двумя руками в два раза быстрее получается.

– Ого! Покажете? Не то, чтоб я очень любил шампанское, но… – усмехнулся и он. Как иногда бывало, когда работа за столом подходила к концу, к правильному, нужному, ожидаемому завершению, врачи могли и пошутить.

– Разумеется! Только тренировался я на обычных суровых нитках, наверное, поэтому и с ленинградским шовным не сплоховал, – ответил я.

Вторым был Горбатюк. До того, как подойти к нему, старшие товарищи и Иван-доберман, ходивший за ними хвостом, отправились на перекур, а я пошёл искать Катю. И нашёл в сестринской, где Галя и Маруся обнимали её, рыдавшую, за плечи.

– Ну это никуда не годится, младший сержант Белова! – не придумал я ничего лучше суровой армейской прозы. Но не учёл аудиторию.

Катя зарыдала ещё отчаянней, а девчата загомонили, едва не грудью встав на её защиту.

– Тихо! – рявкнул я. От неожиданности. – По одному! Тьфу, по одной, то есть. Что за ерунда тут у вас?

Но ерунда оказалась не ерундой.

Иван Израилевич, большой специалист по женской части, как и предупреждал Краско, имел беседу с медицинской сестрой, недавно выбравшейся из окружения. И, видимо, рассчитывал воспользоваться сниженной бдительностью, ослабленным рациональным и критическим мышлением и прочими симптомами посттравматического стрессового расстройства. Но вместо этого получил по морде.

Хлыщ, подслушавший где-то, как сёстры перешёптывались о том, как Катя поцелуем накрыла губы раненого, чтобы не дать его стону демаскировать в густом тумане наши плоты, решил, что Белова была из тех, кто снимал стресс подручными средствами, при помощи подворачивавшихся под горячую руку мужиков. И крайне оскорбился, когда худенькая русоволосая сероглазая девчушка влепила ему звонкую пощёчину. А невесть откуда взявшаяся рядом военфельдшер, которую половина медсанбата видела в разорванной почти надвое кофте, поддёрнув юбку, отвесила Губерману пинка, как раз по тому, что он планировал подкатить к Кате. Скулящий доберман удалился, хлебнувши очень даже солоно, но не того, чего собирался.