Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц)

Я с короткого разбега, чудом не наступив ни на кого, слетел в сторону, вероятно, берега. Ну, вряд ли они с воды подходили. Но повезло, не ошибся. Взбивая грязную пену из липкого вонючего ила, тины и холодной воды, добежал до берега. И упёрся в два тела, лежавших на траве. То есть, не упёрся, конечно же. Упрусь я потом. Сейчас некогда.

Саня. Наш фальш-унтер-офицер, красавец, артист, полиглот, разведчик и герой. Голубые глаза смотрели в облачное, чуть розовевшее справа небо. Пульса нет. Реакции на свет нет. Мышцы мягкие, как кисель, как бывает в первые часы после смерти.

Степан Маркович лежал за ним, и Тимофеев прижимал ему к горлу насквозь мокрую от крови тряпку. Судя по всему, рукав от своей же гимнастёрки. Вот же силища у сибиряка – поди-ка так рвани? Хотя, в экстремальных ситуациях мало ли чего может быть…

Огнестрельные ранения шеи – лотерея похлеще, чем с контузиями. Хотя похоже, пожалуй. После взрыва можно в любой момент потерять сознание и уйти в кому. С нахоженного маршрута «кома – '200» вернуться обратно, конечно, можно. Но чаще всего это был билет в один конец. Поражения сосудов шеи тоже сложные. Тромб или пузырёк воздуха, ушедшие в сосуд и оставшиеся в теле, могут в самый неожиданный момент попасть в сердце, вызывая инфаркты, или в мозг, принося инсульт. «И́нсульт», как говорил мой учитель.

Сонные целы. Пищевод, кажется, тоже. Света мало, но при том, чем располагаем, видно так. Трахея разбита, кольца разворочены. Не говорить, наверное, больше товарищу капитану голосом Шерлока Холмса.

– Трубку! – рявкнул я, особо не надеясь ни на что. И ошибся.

Оксана, мокрая, дрожащая военфельдшер Смирнова, вложила эндотрахеальную трубку мне в требовательно протянутую, скорее по привычке, чем осознанно, ладонь. Наверное, в руках держала, да не знала, с какой стороны подступиться к раненому. Хотя, случалось, средний медперсонал и не такие манипуляции проводил, тем более на передовой, когда до ближайшего врача – по три смерти под каждым кустом.

Она же полила мне на руки спиртом, забрав секунд с десяток на обработку ладоней, запястий и самой трубки – совершенно правильное решение. Это от ноги или даже плеча заражение может идти долго. Шея слишком близко к мозгу, чтобы заносить сюда заразу нарочно. Когда закончил с руками, обнаружил у колена раскатанный набор, а напротив – Марусю. Она больше не плакала.

Кивнув разом всем, от Гаврилы до Оксаны, интубировал капитана. И ощутил невозможное, сумасшедшее облегчение, когда тот задышал. Обработал раны, наложил повязку, зафиксировав трубку как можно надёжнее. И едва не вскрикнул от радости, когда Степан Маркович открыл глаза. Мутные от боли и кровопотери, но хранившие ту самую его цепкость. А потом его рука дёрнулась и схватила меня за рукав. Губы зашевелились.

– Нельзя говорить, товарищ капитан! – попробовал было командовать я. Но ему было не до того. И он не говорил, он передавал сигнал.

«Пакет» – прочитал я по губам.

– Где? Планшет? Сапог? На груди? – я говорил тихо, кроме Гаврилы услышать было некому. Как и увидеть облегчённое движение ресниц обескровленного начальника дивизионной разведки.

Под одеждой нашёлся пакет, плотный, объёмный, обвязанный шпагатом и залитый сургучом по швам и по углам.

– Кому? – только и успел спросить я.

Горбатюк снова лишь качнул ресницами. Мне показалось, что жест означал: «Сам поймёшь». И он потерял сознание.

– Гаврила, вперёд кто-нибудь ушёл? Что в округе? – спросил я у Тимофеева.

Тот сперва трижды моргнул, не в силах отвести глаз от лица Степана Марковича, и только после этого повернулся ко мне.

– Палычу ногу перебило. Я тут пока был. Берег чистый, где видел.

Сроду болтливым не был, как говорится, а тут – как отрезало. Но это понятно.

– Выгружаемся. Нам бы, пока туман с воды не сдуло окончательно, до лесочка какого-нибудь дошагать. Добраться, – поправился я, только сейчас увидев бледного Костырева с повязкой на колене, по которой тоже расползалось красное пятно. Видимое уже значительно лучше, чем то, на руке и голове бойца на плоту. Плот! Как там Сироткин⁈

Двух плотов у берега уже не было. Сняв последнего раненого и груз, их отпихнули шестами стоявшие по грудь в воде Гейка и Лёха. Логично. Трудно скрыть место десантирования, если транспорт покачивается на волнах рядом с ним, или вытащен на берег. Бойцы стояли у третьего, что-то рассматривая. И я понял, что не «что-то», а «кого-то».

Галя лежала на брёвнах, и руки её они не смогли расцепить даже вдвоём. Вряд ли сил не хватило, скорее всего просто боялись поломать героическую девушку. О том, как она спасла всех на плоту, она и два мертвеца, они, судя по тому, как косились на меня, уже знали.

– Нож дай, – протянул я руку к Лёхе. Он вложил в ладонь рукоятку.

Зайдя в воду, нащупал в холодной прибрежной мути, которую почему-то не уносило течением, руки Гали. Ледяные пальцы стискивали твёрдую резину так, как не каждые тиски смогли бы. Осторожно разрезал камеру и крепления-вязки, вытянул из-под брёвен. Срезал лишнее. Нож то увязал, то норовил скользнуть к белым до синевы пальчикам, смотревшимся сосульками, но я не для того тридцать лет оперировал, чтоб меня не слушались ножи.

– Поднимаем, понесли, – скомандовал бойцам.

Галю с двумя чёрными лоскутами, зажатыми в кулаках, они несли бережно, явно опасаясь. Вряд ли у каждого из этих молодых парней было много опыта общения с женским телом. На берегу встречала Оксана – в одной руке чья-то шинель, в другой – кружка, судя по запаху, со спиртом. Военная медицина во всей красе. Внутрь и растереть, всё, как у классика.

– Руки, доктор!.. – дрожащим голосом, стуча зубами, еле выговорила Галя.

– Руки – это хорошо, мил моя, руки – это очень хорошо! Без рук погано, а с руками – милое дело, – зажурчал голос военфельдшера, какого я от неё не то, что не слышал никогда, а даже и представить себе не мог. Ни углов, ни «за ногу». Говорила она, как ласковая мама. – Сейчас, мил моя, сейчас. На-ка, глотни спиртику-то. Сразу полегчает, да потеплее станет.

Звук, с каким стучали о кружку зубы Гали, облегчения не вызывал. И то, что выпила она два-три глотка, или сколько там было, как воду – тоже. Как и то, что пальцы не разгибались по-прежнему, хоть Оксана и разминала их осторожно, по одному, и пробовала отогреть дыханием. Согнутые у груди руки, сжатые, скрюченные пальцы напомнили мне классическую «позу боксёра», в какой, случалось, находили сгоревшие трупы. Эти образы заставили разозлиться на себя самого – нашёл, с чем сравнивать!

– Дай булавку, пожалуйста, – протянул я ладонь Оксане, которая то и дело поднимала на меня глаза. И взгляд у неё был, кажется, жалобным. – Где Загорский?

– Криз. Без сознания, – отозвалась она, поднимая руки. Хотела было отцепить ту, что скрепляла обрывки её кофты на самом выдающемся месте, но, видимо, подумала, и опустила пальцы ниже.

– Нитроглицерин успела? – я смотрел на согнутые в локтях тонкие руки Гали, вспоминая расположение мышц сгибателей-разгибателей.

– Успела, – кивнула Оксана, отцепив-таки. Между разошедшимися краями я мельком увидел случайно край белой груди, впадину пупка и шов ниже. Кесарево? Что-то абдоминальное? Какая разница?

Взяв протянутую раскрытую булавку, я осторожно кольнул сперва оба бицепса, а после – сгибатели кисти под локтевыми сгибами, изнутри. И Галя, вытерпевшая уколы без звука, ахнула, когда проклятые лоскуты резины выпали наконец из разжавшихся пальцев. И бросилась обнимать Оксану, стоявшую ближе.

– Катя, Маруся! Помогите растереть! – я поднялся и отошёл выше по берегу.

Пётр Семёнович лежал бледный, тяжело дыша. Этот румянец, в синеву, как и бледно-синие губы, не нравился мне совершенно. Но, как часто бывает, действительности на моё к ней отношение было наплевать.

Опустившись, я нащупал у него на запястье, на внешней стороне полулунной кости, точку, о существовании которой узнал на каких-то курсах мануальной терапии. И с большим удивлением обнаружил, что она и вправду работала. Частота пульса снижалась, наполненность росла, дыхание выравнивалось. Даже от переутомления помогало: нажимаешь ногтем, сильно, почти до боли, и делаешь вращательные движения – тридцать в одну сторону, тридцать в другую. То ли самовнушение, то ли надежда, то ли медитативность процедуры – но что-то работало. А, может, тысячелетний опыт китайцев. Но это вряд ли, конечно. Скорее, самовнушение. Загорский, на щеках которого пропадала синева, снова вскинул брови, собрав высокий лоб в гармошку.

– Товарищ военврач третьего ранга, разрешите получить замечания? – спросил я на полном серьёзе.

Он поднял глаза.

– Я сделаю всё, что смогу, что возможно, для того, чтобы вас оставили в медсанбате… коллега. Вы – блестящий хирург и удивительный человек, Иван Николаевич.

Я не стал ничего говорить. Нет замечаний – ну и слава Богу. Или кому тут? Партии? Товарищу Сталину? Просто поправил на нём шинель и легонько пару раз прикоснулся к плечу, вроде как поблагодарил.

– Когда разговор зайдёт – Митрофаныча и Виталика там схоронили, на том берегу. Не оставили отход прикрывать, и не под воду спустили, а проводили с почётом и воинским салютом, поня́л? – Тимофеев оказался рядом бесшумно.

– Поня́л, – кивнул я. Что тут непонятного? Надеяться на то, что нас, вышедших из окружения, встретят хлебом-солью и орденами-медалями было глупо, надо было готовиться к обстоятельным и вряд ли приятным беседам. – А остальные?

– Остальным я довёл, – буркнул Гаврила. – Жариков, тот, что с рукой, прощения просил. Зря, говорит, я накаркал товарищу военврачу.

– Бывает, – пожал я плечами. – Добро.

– Это… Вещи их отдашь?

Он смотрел исподлобья, хмуро. Вряд ли понимая, как правильно было обращаться с непонятным сержантом, который вёл себя так, что его и сам Горбатюк, бывало, слушал.

Я молча вытащил из-за пазухи бумаги и медали и передал ему.

– Оружие их отдельно лежит, Катя бинтом перевязала, я видел.

– Я тоже видел. И забрал уже. То, что всех раненых с личным оружием спасли – хорошо, – вздохнул он.

– Плохо ли? – согласился, вздохнув, я. – Карты того гауптштурмфюрера у тебя?

– Ага. Отдам особистам – рады будут.

– Это точно…

Говорить было как-то не о чем. И он, прошедший Финскую, и я, в этом теле только-только попавшего на фронт студента, прекрасно понимали, что ожидало впереди, доберись мы до своих. Не напорись по пути на очередных фашистов.

Отряд двигался к лесу. Туман на воде почти пропал, Солнце пробивалось над кронами прямо перед нами. Оно улыбалось, как наши медсёстры и Оксана, а Тимофеев, шедший рядом, хмурился. Ну да, подходить не пойми куда, когда лучи бьют в глаза – так себе вариант. Но у нас других не было. Здесь лес был ближе всего к берегу, а гулять вдоль Днепра был точно не сезон. Позади справа снова грохотали взрывы снарядов в Днепропетровске.

Мы тащили носилки. Кому не хватило носилок – ехали на плащ-палатках. Повезло, что берег и край леса тут не были изрыты кротами, не бугрились торчавшими из-под земли корнями. В лесу такой номер не пройдёт. Но там хоть шестов можно нарубить…

– Хальт! Хенде хох! – голос, резкий, как выстрел, оборвал все мысли о дальнейших действиях по эвакуации. Отряд остановился.

– Ты охренел⁈ Мы тут, сука, ночью, под пулемётами, к своим шли, чтоб свои нас за фашистов приняли⁈

Голос Тимофеева дрожал. Это очень напоминало близкий срыв, который имел все шансы закончиться плохо. Гаврила держался до последнего, но край терпения есть даже у святых. У несвятых, таких, как бойцы дивизионной разведки, он есть тоже. Мы вышли за него, когда перешли мост через Ольшанку, за которым на его глазах от ужаса рвало Лиду, а Гейка Еремеев остервенело топтал подачку от заискивающе улыбавшихся селян.

– Бросить оружие! На колени! Руки вверх! – голос из лесочка шуток не шутил. Я словно воочию видел, как поднималась шерсть на загривке сибиряка-медведя, который был готов убивать, уже не глядя на тех, кто стоял позади него.

Шагнув вперёд, встал перед Гаврилой и посмотрел ему в глаза. И понял, что либо опоздал, либо почти опоздал. Положил руку на плечо старшины, напряжённое до звона, и покачал головой. А потом кивнул Кате Беловой, стоявшей за ним.

– Никогда советский человек не встанет на колени перед другим советским человеком! – её звонкий, чистый голос заставил Тимофеева вздрогнуть. Она шагнула вперёд, как пионер-герой, вытянувшись в струну, продолжая:

– Один советский человек – друг и брат всякому другому!

– Или сестра, мать твою за ногу да об угол! – тряхнув головой, шагнула вперёд решительно с другой стороны Оксана.

– Твою в гробину! Окся⁈ Ты, что ли⁈ – три разных голоса закричали с трёх разных точек. Один из них принадлежал тому первому, резкому.

И из-за деревьев показались фигуры в накидках со странными крупными пятнами неровной формы.

Глава 16
Твою дивизию

Одна из пятнистых фигур замерла на полушаге, как на стену напоровшись. А из-за спины Оксаны вышла, еле переставляя ноги, Лида.

– Коля?.. Коленька! – она рванулась к нему, падая, поднимаясь и снова падая, как раненая птица.

– Лида⁈ Лидушка!.. – кричал он, летя навстречу, откидывая за спину винтовку.

Они обнялись резко, порывисто, чуть отодвинулись, будто проверяя, что глаза не врут, ощупывая друг друга дрожащими руками, а потом стали целоваться, судорожно, словно клевали друг друга, едва касаясь губами щёк, глаз, лбов…

Рядом крякнул Тимофеев. Уже вполне взявший себя в руки, и теперь, кажется, слегка смущённый этой сценой. Я перевёл взгляд на Оксану, к которой шли, с улыбками поглядывая на обнимавшихся бойца и медсестру, остальные «пятнистые».

– Муж, – выдохнула-всхлипнула она, скорее почуяв, чем заметив мой взгляд. – Перед самой войной расписались. Живой Колясик, радость-то какая, мать твою…

– За ногу да об угол, весь фронт знает! А я, главное, гляжу – ты-не ты?

Коренастый здоровяк подошёл к старшине и протянул широкую ладонь. Тот пожал её и обнял подошедшего, хлопнув по спине.

– Я, Мироха, веришь-нет, то же самое думаю который день: я-не я?

– Вторую неделю никого не было с той стороны. У нас приказ послезавтра отходить. В последний вагон вы успели, Гавря.

– Есть такое дело, повезло. Теперь за малым дело – не помешать вам приказа выполнить, – проговорил Тимофеев, чуть отстраняясь.

– Поясни, – напрягся тот, которого он назвал Мирохой, под машинку стриженый мужик лет сорока, зеленоглазый, со старым ожогом на правой скуле. Что-то в его образе было такое, одновременно внушавшее уверенность и в то же время бесшабашное. Такому чуб, шашку, кубанку на голову и коня под седлом…

– Карты у меня, Мироха, свежие, от вчерашнего аж дня. Фашист один подарил напоследок, сука такая важная. Аж целый гауптштурмфюрер, не хрен собачий. А ещё полковой медпункт с ранеными и гражданскими, – дёрнул подбородком, указывая за спину, Гаврила.

– Эва как ты разжился… Дело говоришь, дело. Такие карты могут всякого нагадать. Глядишь, не завтра бы сниматься пришлось… – напряжённо ответил казак.

– Не сегодня бы, – кивнул старшина. – А ещё со мной майор Привалов и капитан Горбатюк. И оба еле дышат. Кабы не доктор Николин, Иван Николаич – хана бы и им, и нам.

Он чуть отступил в сторону, представляя нас друг другу.

– Четыреста сорок девятый ГСП, сержант медслужбы Николин, Иван, – протянул я руку. В который раз радуясь, что она больше не дрожит.

– Разведка восемьдесят первого кавполка, старшина Краско, Мирон, – пожал он мою ладонь. Приземистый, крепкий, на голову ниже меня, с фигурой борца-вольника и ногами, которые принадлежность к кавалерии подтверждали полностью. Коня ему только и не хватало.

– Далеко медсанбат, товарищ старшина? – я начал с главного. Для меня, и ещё для десятка человек, занимавших горизонтальные положения.

– Часов за пять доставим. Кого беречь? – военная прямота иногда такая прямая…

– Всех беречь, мы их от Перегоновки сюда не для того тянули, чтоб у самого порога обронить, – буркнул я, но взял себя в руки. – Майора с капитаном первыми, аллюр три креста.

Воспоминания о том, что так обозначали самые спешные донесения ещё при царях, всплыли неожиданно, но, как оказалось, своевременно – старшина расплылся, будто младшего брата повстречал:

– О! Казак? Уважаю! Сразу к делу, без трепотни. Хлопцы, ко мне! Кого товарищ военврач укажет – хватать и в санбат намётом!

– И нам бы транспорт для остальных наладить, товарищ старшина. Плащ-палаток там, шинелок каких, если есть? Носилок с десяток сконстролим быстро, да пойдём. Им по земле волочиться никак нельзя, и так с этой стороны от неё не пойми на чём держатся, – нахмурился я, услышав очередной стон.

– Всё будет, братцы, всё сладим!

Он убежал к лесу, увлекая за собой и Гаврилу с нашими бойцами, и оставшихся своих. Четверо переминались рядом.

– Все пять часов – лесом? – уточнил я.

– Та ни, товарищ сержант! – отозвался невысокий худощавый парень с одним треугольничком на петлицах. – Ось рэчка, а тамочки мосток, тудой за три годины дойде… Шо?

Он смотрел на меня с удивлением. Я бы и сам, наверное, смотрел так же на его месте, если бы вырвавшийся из вражьего окружения боец дёрнулся и отшагнул назад от своего, советского, как от врага. И я, клянусь, не придумал бы, как объяснить ему то, что творилось в моей голове. Почему, с какого времени эта напевная речь стала восприниматься хуже немецкой и английской? Как вышло так, что жившие бок о бок люди перестали жениться и ездить в гости, возненавидели друг друга и стали убивать? Почему над этой землёй снова стали рваться немецкие и американские снаряды?

– Ничего, браток, ничего. Контузило малость, бывает, – прикрыл я глаза и покачал головой, будто снова выгоняя из неё начавший было подниматься звон.

И снова вздрогнул, поняв, как только что назвал его. Браток. Несмотря на то, что в прошлый раз после слов на этом языке мне прилетела очередь в грудь и голову.

Но в этот раз такого не было. Красноармейцы, получив приказ старшего по званию, внимательно и чётко выполняли мои указания, запоминали порядок действий при погрузке и выгрузке тяжелораненых на транспорте. Я понял, что лесами нужно пройти часа три вдоль извилистой речки с красивым названием Старая Орель, до деревеньки Плавещина, там пересечь реку по мосту. У разведки эскадрона там остался хвостатый транспорт, были и телеги. О том, что вести «тяжёлых» вскачь нельзя, я повторил трижды. Иди я с ними сам – не повторял бы, а тут лучше было сказать лишний раз, чтоб в запале доставки раненых горячие казаки не добили их тряской. Парни, старшему из которых хорошо если исполнилось двадцать пять, сосредоточенно кивали. Они уже пронаблюдали, как я перевязал рану и заменил дренаж, и стали гораздо менее общительным, но более собранными. Человек, быстро и чётко разбирающийся с такими страшными и на вид, и на деле, ранами, явно знает, что говорит, его надо слушать внимательно, и они это сразу поняли.

Когда двое носилок ушли под тень деревьев, разобрался с остальными.

Из лесочка доносился мирный перестук пехотных лопаток и перешучивания. На родном языке. Господи, как же этого не хватало столько времени, когда лес со всех сторон в любую минуту мог разразиться очередями из пулемётов и залпами из карабинов. Как и любая деревня на той стороне.

Оксана, державшаяся рядом, негромко рассказывала о том, что Мирона знает ещё с Финской, что когда всё началось, все они служили в разных местах, но в страшном вареве Уманского котла всё перемешалось. Лида, откомандированная к её пятьдесят восьмой дивизии, задержалась с отправкой на передовую, и новости о том, что восемьдесят первый эскадрон уничтожен, узнала при штабе. Еле откачали. Она уже знала, что носит ребёнка, и их с военфельдшером Смирновой отправили в тыл, но по пути колонна попала под бомбёжку, там Лида снова выжила чудом. Потом их захватили части гитлеровцев. Фронт на этом участке был похож не то на слоёный пирог, не то на картинку из калейдоскопа – наши, враги, всё перемешано, на протяжение километра можно было встретить и тех, и других, и не раз. Спасение двух женщин в немецком тылу было очередным из череды чудес, в которые повидавшая жизнь и войну Оксана верить отказывалась. Чтоб не сглазить. И теперь так же, неверяще, смотрела на не отпускавших друг друга Колю и Лиду. Со слезами на глазах. Но руки её действовали чётко, как и мои.

Я определил очерёдность движения и носилок, и пеших мирных. Шестов нарубили с запасом, шесть носилок сладили быстро. Восемь раненых минус Привалов и Горбатюк, минус лейтенант и Митрофаныч, плюс Пал Палыч – итого пять, шестым – Загорский, которому я даже двигаться запретил. Проверить то, насколько обширный инфаркт он, скорее всего, перенёс, мне было негде и нечем, поэтому исходил я из сухой теории: умереть товарищ военврач третьего ранга мог в любую секунду. Как, в принципе, и я сам. Но мне было некогда. Я ещё не вывел этих людей к своим, не обеспечил каждому раненому оказание квалифицированной помощи, не проверил результатов.

До мостика добрались без проблем. Мирон и Гаврила переговаривались негромко, бойцы шагали в основном молча, иногда отвечая с улыбками на вопросы медсестричек, что подходили к раненым с водой или лекарством, на ходу. Лида не отходила от Коли, который шёл первым с носилками, на которых лежала Света Горелик. И улыбалась, глядя на светившихся счастьем молодожёнов. На медовый месяц которых выпала война.

Деревенские высыпали встречать все, кажется, до единого. С тревогой глядя на измотанных девушек и ребятишек с того берега Днепра, которых увели от смерти бойцы Красной Армии. С надеждой смотрели на самих бойцов, усталых, но уверенных. И с сочувствием – на раненых. И каждый нёс кто воды, кто ковшик ушицы, кто ковригу хлеба. Я увидел, как босоногий мальчик лет восьми-девяти подбежал к той самой девчушке с куклой, протягивая ей огромное жёлто-красное яблоко, которое до этого заботливо обтёр рубашкой. Она подняла глаза, моргнула недоверчиво, и протянула ему куклу. Он замотал головой, всучил ей яблоко и убежал обратно, под руку старой бабушки, что утирала слёзы на загорелом морщинистом лице уголком платка. И я очень её понимал. Как и каждый из тех, кто шёл по родной советской земле или летел над ней на носилках. Лица раненых, кто был в сознании, светились счастьем с той самой поры, когда их вытащили по илу и грязной воде на наш берег.

Шульговка была значительно больше сгоревшей Перегоновки. Нет, может, раньше, до войны, и не значительно, но сейчас, когда в ней были штаб дивизии, медсанбат, стрелковые и артиллерийские полки – несопоставимо больше. Военные палатки для тех, кому не хватило места по хатам, сараям и сеновалам, как сказал тот щуплый, но двужильный, видимо, боец, тянулись в обе стороны вдоль реки и назад от неё. Деревня утопала в садах и зелени. Раньше. Теперь над ней стояла столбом пыль от сновавших туда-сюда грузовиков и мотоциклов. Пахло дымом, сеном, рыбным супом и тревожным ожиданием. И ко всем этим запахам здесь, видимо, привыкли одинаково настолько, что совершенно не обращали на них внимания.

Когда наша колонна показалась из-за деревьев, часовые было напряглись, но тут же и расслабились, узнав своих. Ни постов, ни секретов с нашей стороны я не заметил, хотя Мирон и махал пару раз каким-то кустам по дороге. Но оттуда никто не вышел. Зато в самой деревне подошли бойцы, подбежали вездесущие пацанята с исцарапанными ногами, в пыли и веснушках.

– Ой, поранетых везут! Айда за мной, дяденьки командиры! – закричал самый бойкий из них и припустил, взбивая босыми пятками пыль, к длинному зданию по правую руку. Хотя простыню с красным крестом мы видели отсюда и без него.

Когда подошли, на крыльцо со снятыми, я отметил, дверьми, вышел врач в забрызганной красно-бурым шапочке и маске. Халат, видимо, сбросил на пол в операционной, и это было очень вежливо с его стороны.

– Кто интубировал капитана? – профессионально поздоровался он.

– Я, товарищ военврач второго ранга, сержант медслужбы…

– Спасибо, коллега, – «испортил» он знакомство. – Ловко придумано на щеке писать время ранения и интубации! Трубку долго держать нельзя, а тут всё… хм… налицо.

– Товарищ военврач… – начал было я, но опять не срослось.

– Петров, Василий Иванович, как Чапаев, – протянул он руку, спускаясь ко мне.

– Николин Иван, – пожал я чистую, но твёрдую ладонь с ногтями, состриженными «до мяса», как и у меня. Он, кажется, тоже это подметил.

– Хирург?

– Студент, Василий Иванович, Белорусский государственный.

– Майор – ваша работа?

– Моя.

– А как вы собрали ему лопатку? Мы с коллегами не смогли понять, и на снимках какая-то ерунда. Часть кости подвижна.

– Скрепил отломки скобками Мишеля на сетке из кетгута, часть подшил к рёбрам, а сверху – ножницы… А у вас есть рентген⁈

– Разумеется! – он расправил плечи так, будто сам лично спаял тут, на берегу, аппарат.

– У меня раненая с трещиной бедренной, и трое с осколками, нам бы… – начал было я, но тут раздалось покашливание, которое можно было бы назвать «полуделикатным». Или на треть даже.

– Товарищ военврач второго ранга, разрешите доложить! – Оксана стояла по стойке «смирно». При учёте её изрядно пережившего за последние сутки «обмундирования» и статей, это смотрелось в равной степени оригинально и тревожно. Потому что последние оставшиеся булавки держались «на соплях». Василий Иванович только кивнул, не найдя слов.

– Товарищ военврач второго ранга, у нас, помимо трещины бедра, троих с осколками и двух ампутантов, один с проникающим грудной клетки и ещё один с инфарктом. И все сутки почти не жравши, мать-то их за ногу да об угол, – предельно лаконично доложила военфельдшер.

– Действительно, Василий Иванович, я не с того начал, – опомнился я. Дорвался, тоже мне, до рентгена.

– На сортировку, коллеги, немедленно на сортировку, – подхватился и военврач, лично указывая путь. Хотя там трудно было промахнуться.

Я махнул, и носилки потянулись за нами.

На приёме был парень чуть старше нынешнего меня, который мне почему-то сразу не понравился. То ли узкими усиками над верхней губой, то ли блестящими прилизанными и примазанными чем-то чёрными волосами. От нас, вырвавшихся из окружения, он отличался, как собравший все призы на выставке доберман от помойного пса из того фильма, где про собаку говорили: «паршивый», «нервный» и «всё равно издохнет».

– Это, коллега, доктор Губерман, Иван Израилевич. А это – ваш тёзка, Николин, Иван… виноват, не упомню вашего отчества, – тут представление друг другу вышло более традиционным.

– Николаевич. Но можно просто Иван, – кивнул я доберману, оказавшемуся Губерманом. Тот только чуть повёл бровью, будто делая вид, что со всякой швалью общаться ему недосуг. Но мне было не важно. – «Красных нет», двое «жёлтых» с проникающим и с нагноением, остальные «зелёные».

Оба врача замерли, будто пытаясь понять сказанное мной, словно я говорил на каком-то другом языке. А мне только сейчас аукнулось в памяти, что тут, в сорок первом, маркировка по цветам была иной. В моём времени «красным» был тот, кого нужно было срочно класть на стол. «Жёлтых» – менее срочно. Тут совпадение было только с первым цветом, а жёлтыми талонами на сортировке отмечали инфекционных больных, которых требовалось немедленно тащить в изолятор.

– Извините, товарищи, путаюсь после контузии, – потёр я висок. – «Синие» с проникающим и нагноением, остальные «белые».

Эта кодировка была принята гораздо быстрее, Петро и Пал Палыча укатили вглубь здания первыми. Следом потянулись остальные, включая Загорского, которого осмотрел Петров, постановив, что мой диагноз с инфарктом оказался верным. Они, как это бывает, нашли общих знакомых, и Василий Иванович только что не лично покатил Петра Семёновича дальше.

– Иван… Израилевич, – обратился я к модному. – Подскажите, пожалуйста, где нам можно встать на довольствие?

Тот вскинул глаза и поднял брови, будто с ним заговорил человеческим голосом деревянный домик деревенского сортира.

– Эм-м-м… Вы уже пгошли… фильтгацию? – заметно картавя, спросил он, глядя куда-то сильно левее моего лица.

– Пока нет, – удивился я, тоже глянув налево. Где никого не было.

– Тогда вам следует пгойти в особый отдел, – теперь он смотрел правее и выше. Где тоже моих глаз не было.

– А где его найти, особый отдел? – уточнил я.

– Спгосите на улице, мне пога, – и картавый доберман скрылся в полумраке коридора, оставив меня одного.

В это время с улицы донеслось:

– Окся! Ёксель-моксель!

И в ответ тут же, знакомым голосом:

– Зинка! Твою-то мать за ногу да об угол!

Выйдя, я увидел оригинальную картину. Военфельшера в рванине прижимала к груди здоровенная бабища в белом колпаке, ростом выше меня, и как бы не на голову. То, к чему была прижата Оксана, хотелось назвать каким-нибудь торжественным словом, вроде «монументальная» или даже «колоссальная».

– Мне Мирохины сказали, что окруженцев привели, а с ними ты! Я бегом сюды! Как ты, откуда⁈ – голос бабы в белом колпаке заставлял дрожать не только стёкла медсанбата.

– Да не блажи ты так, тут же раненые! – едва оторвавшись от монумента, нахмурилась Оксана. – Пойдём сядем где-нибудь, всё и расскажу. Лучше, наверное, к особистам сразу. Там, поди, очередь из таких, как мы?

– Кака там очередь, – и вправду сбавила децибелы Зинка. Хотя, если по внешнему виду судить – то минимум Зинаида. А то и с отчеством. – Вторую неделю никого с той стороны. К санбату подвозят тех, кто под обстрелы да бомбёжку попал, да ещё с юга, но и там давно к переправе паскуды пристрелялись с того берега. Так что нету очередей у нас.

– Ну так веди, чего ты? – толкнула её военфельдшер. С таким успехом можно было, наверное, Большой театр в колонну толкать.

– Пока не покушаете – не пущу! Знаю я их, насядут с вопросами, а что человек голодный им до фонаря! – Зина подбоченилась и стала теперь напоминать спорткомплекс «Олимпийский» до реконструкции.

– Ваня! Тьфу ты, мать-то… Товарищ сержант! Идите сюда! Это подружка моя старая, Зина Плетнёва, главная по полевым кухням – заметила наконец меня Оксана.

– Сама ты старая, калоша! – опять прибавила громкости бабища. – Я ж тебя моложе!

– Ага, вдвое, – рассмеялась Смирнова. – Хорош клеить доктора, давай уже корми, раз такое дело.

– И накормлю! Сколь вас тут? – озаботилась та.

– Так, шестерых сдали, шесть медиков со мной вместе и два десятка гражданских, с той стороны вывели, бабы-девки да детишки. Хоть по куску хлеба найдёшь им?

Я помнил, что в первые годы войны со снабжением были страшные перебои, и, вроде как, даже какое-то распоряжение было по фронту, чтоб мирное население не подкармливать.

– Сама всухомятку давись! – прогудела обиженно Зинаида. – Чтоб я, да не накормила? Когда такое было⁈

– Ну не кипятись, не кипятись, Зин. Ты вон уж как баба на самоваре, того и гляди пар из ушей пойдёт, – поглаживая её по мощному плечу, мирно сказала Оксана. – Веди уже хоть куда-нибудь. Если б кишки так урчали, пока по фашистским тылам выходили – хрена бы вышли.