Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Глава 4
Сортировка

Горбатюк молчал, переводя взгляд чуть сощуренных глаз с меня на Петра Семёновича и обратно. Глядя на двух врачей, старого и молодого, из которых один был почти раздавлен грузом свалившейся ответственности за персонал и раненых, а второй… А второй вообще отрицал, что он врач. Но оперировал так, что Загорский только диву давался. И в коротком разговоре поделился тщательно скрытым восхищением работой Николина – и доставленная радистка, и красноармеец с простреленной спиной должны были выжить. Если им, да и всем тут, не помешают немцы.

Капитан много, долго и трудно жил, служил и воевал, видел разных людей и обладал, как ему казалось, той особенностью, которая позволяла правильным военным отличать своего от чужого. А ещё выделять из своих тех, с кем можно ходить в разведку, а с кем не стоит. И в серых глазах странного, очень подозрительного, говоря откровенно, санинструктора он видел то, что с этим – пошёл бы. Странно – молодой парень, не богатырь-гренадёр, жилистый, в меру крепкий. Но его твёрдая вера в свои слова с фигурой и статью ничего общего не имела. Таких Горбатюк встречал и в Гражданскую, и после, на других фронтах. За такими бойцы шли с охотой, творя невозможное. Такие чаще всего были из «бывших»: поручики, штабс-капитаны, те, что кончились, как «слуги царю», но остались как «отцы солдатам». Автор этих строчек, Лермонтов, как говорили, тоже был офицер из лучших, хоть и дворянин. Эти берегли людей, не изматывали солдат уставщиной и шагистикой, как некоторые унтера и многие командиры после, свои, из рабочих и крестьян. Люди были разные. Но война вокруг требовала каждому найти лучшее применение. Тем более, если от этого каждого зависели жизни других, и он был по-настоящему полезен, если не незаменим.

– Пётр Семёнович, – проговорил он наконец, и голос его, снова показавшийся мне так похожим на ливановский, был твёрд. – Я в ваших медицинских делах и школах понимаю мало. Хирургии не знаю, но в тактике, физике и геометрии кое-чему учён. Широкий коридор точно пропустит больше людей, чем узкий.

– И вместо полкового медпункта мы устроим Привоз? – ответил военврач. А за его спиной согласно закивали головами в такт друг другу Сироткин и Евсеич, стоявшие по обе стороны от Загорского. – Заставим всё носилками, кучу-малу устроим из раненых красноармейцев? Есть порядок, есть правила сортировки ранбольных, товарищ капитан. Вероятно, товарищ сержант, – он выделил звание голосом, – не обо всех из них осведомлён.

В глазах завхоза и фельдшера читались полное согласие и одобрение. Трое против одного, так часто бывает. И не менее часто случается, что теми тремя оказываются бюрократия, косность и отрицание очевидного, которые давят оставшийся в меньшинстве здравый смысл. Я только пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд Горбатюка. В конце концов Пётр Семёнович абсолютно прав, я – санинструктор, и досконального знания всех правил и порядков, актуальных на сегодняшний день, на август сорок первого, у меня действительно не было.

Персонал покидал крыльцо, и лица у всех были разными. Скрытое облегчение Загорского, каменное спокойствие Рахима, равнодушие Пал Палыча и торжество завхоза. И только в глазах Кати, обернувшейся в дверях, мне показалось какой-то сочувствие.

– Доктор! Доктор! – крик рванулся над сонной деревней, всполошив собак. И вслед за ним послышался перестук копыт и скрип.

Я кинулся открывать створки низеньких ворот в школьном палисаднике, которые по привычке, видимо, закрывали на ночь. Чувствуя, что кричат вряд ли просто так. И не ошибся.

На подводе привезли пятерых «трёхсотых», трёх сидячих, двух лежачих. Один был совсем плохой.

– Этого первым, – кивнул я на него Рахиму, оказавшемуся рядом, как по волшебству. – Открыть вторую дверь!

Эта фраза улетела через двор, но будто бы утонула в гомоне и сутолоке тех, кто выбегал на крыльцо. Хотя нет, ухо уловило что-то про «проходной двор» и «а как на ночь школу закрывать?». Но слышно было еле-еле, потому что раненый на носилках орал, делая паузы только для того, чтоб схватить воздуха. Так, как кричат те, у кого не осталось терпения, тогда, когда терпеть уже нечем, а совсем скоро станет и некому.

Санитары схватили носилки и рванули на крыльцо, откуда навстречу им спешили другие. Разминулись между резных балясинок еле-еле, юркнув в открытую створку, которую придерживал завхоз. Беда была только в том, что потащили они не того.

– Быстрее! Этого сразу на стол! – крикнул я второй паре, что были уже ближе, чем первые.

Они сунулись было с носилками, и тут же замерли – раненый майор лежал, привязанный к деревянной двери. Видимо, лучшего способа иммобилизации не нашлось. Бывало и такое.

– За углы берём и тащим, не стоим! – прорычал я. – Камфору, кофеин!

Еле удержался, чтобы не потребовать тех препаратов, к каким привык, каких ещё не было и близко. Рядом с рукой, пережимавшей обильно кровившую плечевую артерию, мелькнул шприц, игла ушла прямо в ткань гимнастёрки. Сироткин не стал тратить время, и руку левую выбрал правильно, к сердцу ближнюю. Хотя я бы, пожалуй, кубик адреналина ввёл, прямо в сердце. С другой стороны светловолосая сестра Галя вводила в вену иглу с длинной резиновой трубкой, уходящей к стеклянному флакону. Двигаясь синхронно вслед за с раненым, что поднялся и поплыл вместе с дверью к крыльцу.

Я шагал рядом, стараясь понять, что же меня так настораживало. Вариантов была масса: голова, перевязанная так, что видна была только нижняя челюсть, синевшие губы и пальцы на руках, то, как странно лежали притянутые к дверному полотну ноги, обложенные сеном.

Движение опять остановилось – дверь не проходила в дверь.

– Давай чуть наклоним, – напряженно-сдавленно прохрипел рыжий санитар, Толя. – И-и-и раз…

И именно на этот «и-и-и раз» я понял, что так беспокоило меня. Просто так никто не стал бы скирдовать целые снопы вокруг ног. Это тоже были импровизированные шины. Для горизонтальной транспортировки, а не для того, чтобы удерживать тело под таким углом.

Правая нога раненого скользнула ниже в разболтавшихся верёвочных и ременных петлях, и из-под сена ударила толстая струя алой крови. Хором взвизгнули девчата-сёстры. А я заметил только сейчас, что гимнастёрка и галифе майора были насквозь пропитаны кровью со спины. Сено скрывало её. Спина и плечи были «расконопачены» осколками.

Что-то шевельнуло край халата в тот момент, когда я уже стоял на ступеньке крыльца, пытаясь нащупать под пальцами ускользавшую артерию майора. Скосив глаза, увидел вовсе не подходившую к ситуации картину.

Девчушка лет семи-восьми. В голубом застиранном ситцевом сарафанчике, босая, беловолосая, с огромными голубыми глазами. В одну косичку вплетён бинт, другая растрепалась. В руках – тряпочная кукла, старая и потрёпанная, самодельная. И подсохшие кровавые плёнки возле ушей.

– Дядя доктор, спаси дядю командира! – она тянула куклу мне, отдавая самое дорогое.

Голос, звонкий и чистый, звучал громко, так, будто она сама себя не слышала.

– Товарищ майор её от разрыва закрыл. Оконтузило малую, молчала всю дорогу, думали уж – онемела, – хрипло проговорил возница, подхромавший ближе, беря девочку за плечи.

– Убрать посторонних! – не своим голосом выдохнул я. Потому что бывает, что даже душам старых хирургов достаётся больше, чем они могут вытерпеть. Когда под пальцами стучит кровь того, кто закрыл своим телом ребёнка. А ребёнок, у которого едва засохла кровь в ушах, просит спасти раненого. Текут опять слёзы по бледному лицу сестры Маруси. А дверь заколочена, чтоб ночью в школе не гуляли сквозняки.

– Прочь от двери! – раздалось изнутри. – На три шага назад!

Створка вылетела со второго пинка, едва не скинув за перила Евсеича, вынесенная ногой Рахима. Завхоза буквально за шиворот отдёрнул в сторону Горбатюк.

– Спаси его, сержант, – громко, требовательно, но не властно-командно донеслось от него. Когда мы уже вносили дверь с майором в коридор. Для того, чтобы начать перешагивать там через брошенные на проходе носилки и цепляться за лавки, стоявшие вдоль стен.

Майор выжил. И это было, пожалуй, одно из тех немногих чудес, что бывают в жизни каждого хирурга. Те, которые запоминаются на всю жизнь. Но думать об этом было почти так же тяжело, как и оперировать, требуя то растворы, за которыми приходилось бегать сёстрам, то лампы, которые пришлось держать сперва санитарам, а потом бойцам, сменившим их по команде капитана. Я благодарно кивнул ему, не отрываясь от работы. А её было много.

А когда она закончилась – вышел на крыльцо.

Дверная створка, скалясь здоровенными выдранными из порога гвоздями, два из которых сейчас украшали клочки чьей-то формы, лежала там же, куда упала. Возле неё стоял Пётр Семёнович, устало потирая шею и затылок.

– Спасибо, сержант, – негромко проговорил он. Я только покосился на него, ставя локти на перила и склоняясь, давая, наконец, отдых спине. – Жить будет?

– Посмотрим, – безо всякой охоты отозвался я. И добавил положенное, – товарищ военврач третьего ранга.

Он только досадливо махнул ладонью.

– Вы были правы. Коридор и вправду никуда не годится. И двери закрытыми должны быть летом в школе, а не в госпитале, – было заметно, что слова эти дались ему с трудом. Но опытные люди гораздо лучше умели видеть собственные ошибки. – Что, по вашему мнению, ещё стоит поправить?

Подошедшие завхоз и фельдшер стояли рядом, на этот раз со мной, а не с Загорским. Но кивали в такт его словам точно так же, как и до этого, когда были против предложенного мной. Пятна и кляксы на полу крыльца и коридора подтвердили, кажется, версию о целесообразности двух потоков сортировки. Даже при поступлении всего пяти человек.

Я глубоко вздохнул. И ещё раз. Пульсирующая боль в висках и затылке никуда не пропадала, хоть обвздыхайся. От меня ждали ответа три взрослых человека, молчать было невежливо и глупо.

– Лавки вынести. С двух правых кабинетов тоже двери снять. Из них столы соорудить, на козлы какие-нибудь пристроить в палатах вдоль стен, – Для меня это было логично и очевидно. Но не для правил военной медицины сорок первого года, которая просто пока не успела набрать страшной статистики. Которую я, кажется, хоть немного, но улучшу.

– Там же у нас перевязочная, – пробубнил Евсеич. – И операционная.

Я уже видел, когда напрягал до боли глаза, когда требовал лампы. Окно там одно, выходило на северную сторону, и света в нём было – одно название. Оперировать в том помещении – всё равно что шить в поздних сумерках или под одеялом. Школы, конечно, строили без учёта военно-медицинских нужд. Но головой-то подумать можно было?

– Пойдёмте со мной, – вздохнув в последний раз, я оторвался от перил. Гудевшие плечи протестовали. Голова, гудевшая не меньше, запоздало напомнила, что следовало бы как-то обратиться к мужчинам: коллеги, например, или товарищи. Опять не подумал. Но они втроём пошли за мной и так.

Идя по коридору, заглядывал в каждую дверь. Классы, классы, учительская, кабинет директора, библиотечка, маленькая, сельская, трогательно-милая, с большим плакатом: «Книга – огромная сила!» за авторством Владимира Ильича. И наконец, угловой класс в дальнем конце, с тремя большими, пусть и заложенными до половины мешками с песком, окнами. На южную сторону. Годится, даже более чем.

– Так, – я встал в дверях, обводя взглядом стены с портретами деятелей культуры и политики. Над доской висела табличка: «Наш класс – образцовый». – Операционные столы лучше ставить тут, к окнам ближе. Света должно хватить. При сортировке тяжёлых сюда сразу, в соседнем классе подготовим вторую перевязочную. Лёгких при входе направо, в ту, прежнюю операционную.

Евсеич закашлялся:

– Так ведь парты-то таскать надо! Инструменты, всё что приготовили уже – тоже переносить? А у нас людей, почитай, раз-два и обчёлся, грузчиков-то нету, не санитарам же…

– Санитарам, – перебил его я. – Именно санитарам. И врачам. Когда коридор освободится, работать легче станет всем.

Спокойным, ровным голосом, как о вещах, самих собой разумеющихся и бесспорных, как цитаты товарища Ленина, все эти новости воспринимались как-то проще. Ну и встал я так, чтобы светлый мудрый прищур Ильича будто подтверждал мои слова. Хотел возле портрета товарища Сталина остановиться, но решил, что перебор.

Загорский, стоявший в дверях, резко шагнул вперёд. Он смотрел на лица своих и моих коллег, и видел, что они уже согласны, и со мной, и с товарищами на портретах. Я перевёл взгляд на Рахима, который стоял в дверном проёме и смотрел так, будто ждал разноса.

– Чего? – уточнил я у него настороженно.

– Виноват, товарищ сержант. Напутал я с раненым, – низким голосом сказал санитар.

– А чего вы его-то схватили первым?

– Так ведь кричал… Громко… – видимо, совсем смутившись, ответил еле слышно он.

За окнами заорал петух, а вслед за ним – ещё один.

– Слыхал? – качнул я головой в сторону звука. – Тоже кричат. Вы же их не тащите сюда?

И улыбнулся. Передышка и возможность хоть немного расслабиться была очень кстати. Рахим несмело улыбнулся в ответ.

– Ребятам скажи то же самое. Не надо хватать всех, кто орёт громко. Тот, кому совсем худо, орать не станет – сил нету у него. Смерть, бывает, тихо подкрадывается, не каждый разглядит. А время, сам видел, дорого очень. За дверь спасибо.

Он только кивнул, не сказав ни «Служу Советскому Союзу», ни «Да». Но было видно, что и без этого всё понял, запомнил и своим расскажет.

– Лавки из коридора и парты отсюда – во двор. Здесь всё лишнее убрать, оставить пол и стены. Евсеич, нужна будет вода, хлорка, чистое бельё и инструментальные столы, три, а лучше пять.

– Откуда⁈ Ничего ж нету! – начал было он, но я тут же перебил, зная по опыту, что таких не переслушать.

– Список давайте, Иван Евсеевич.

– Какой? – он едва не икнул от неожиданности и поправил суетливым движением перемотанную изолентой дужку очков.

– Того, чего нету. У вас же есть такой?

– Как не быть? – он с готовностью распахнул свою амбарную тетрадь, которую держал подмышкой, и мгновенно протянул три листа, исписанных убористо, меленько, с обеих сторон. Не хватало очень многого.

– И второй список, – я требовательно вытянул руку.

– Какой второй? – теперь он точно икнул.

– Того, что есть.

– А… – его даже жалко почти стало. Но жизненный опыт, для санинструктора не характерный, а вот для бывшего заведующего отделением, а тем более для фельдшера с передовой, сбоев не давал. И с такими бюрократами-жалобщиками-кладовщиками, у которых никогда ничего не хватало, я справлялся не раз. Пусть радуется, что список списков у него не прошу. Но он собрался быстро и зачастил, поглядывая, будто ища поддержки, на Загорского:

– А я писарь что ли⁈ У вас одного работа будто есть, а остальные тут ваньку валяют⁈

– Про Ваньку ничего не знаю. Вот то, что целого майора едва не уронили, да так, что живым и не подняли бы – видел. И то, что инвентарь и препараты пришлось по всем палатам бегать собирать – тоже. Поэтому никак без перечня, полного, до последней иголки и бинта – чтоб знать, где что лежит. А кроме того – всё, что может пригодится. И в госпитале, и по соседним дворам, и по всей деревне, и даже по округе.

– Это-то зачем? – ахнул он.

– Затем, что когда Пётр Семёнович или я скажем: «доставить доски для шинирования раненых», нам некогда будет слушать про «у меня нету» и «а где мне взять»! – приплёл я Загорского, который даже вздрогнул. – У нас под руками будут красноармейцы кровью исходить, у которых внутри осколки и пули внутренности в фарш с костями превратили! И им, и нам будет всё равно, откуда найдутся доски, шесты, палки или прутья для шин, полотно для бинтов и салфеток и всё остальное! Нету – роди!

Знакомая и старая, вечная, пожалуй, армейская истина завхоза добила окончательно. Он финально икнул, отрывисто поправил сползавшую дужку очков и вылетел из класса. Проникся, наверное.

Горбатюк, вошедший и вставший у дверного косяка вслед за Рахимом, даже чуть в сторону подался, чтоб не быть сметённым Евсеичем, рванувшимся на поиски добычи для составления списка. Глянул вслед ему, пыхтевшему по коридору, набиравшему скорость, и хмыкнул. А потом пошёл ко мне, на ходу закатывая рукава гимнастёрки. Но бить не стал, а взялся за край стоявшей передо мной парты и кивнул, не стой, мол, раз сам командовал.

Я шагнул ближе и взялся. Парта весила прилично, не то, что в моё время и тем более во времена учёбы моих детей. Тут, в деревне сороковых, вещи делались добротно, на века. Крышка парты, поднятая вертикально, так, что было видно вырезанное снизу имя «Галя», качнулась и упала, треснув точно по пальцу капитану.

– Твою дивизию, – выдал он, но парту не бросил, а только передвинул палец, освобождая.

На третьей по счёту парте, которую мы так же тащили с Горбатюком на пару, тот спросил тихо, так, чтобы слышал я один:

– А ты где так ловко научился командовать, сержант?

Снова не ко времени пришёл на ум анекдот про Штирлица и «а не гвозданул ли я чего лишнего?», но рассказывать его я на всякий случай не стал, ограничившись нейтральным:

– Так война учит, товарищ капитан. И жизнь.

– Жизнь у каждого разная бывает, – он чуть сузил глаза, но они сразу стали какими-то хищными. – Я, когда в твоём звании был, так не мог. А ты прям комбат.

– Скажете тоже, – я бы отмахнулся смущённо, но парта мешала. – А как вас по батюшке?

– Степан Маркович я, – ответил Горбатюк, но глаза добрее не стали.

– Жизнь – да, штука хитрая, Степан Маркович. А на войне ещё и короткая может оказаться, очень. И когда понимаешь не только это, но и то, что от твоей, короткая она там или длинная, другие зависят – слова как сами собой находятся. Я вот ни батальоном, ни отделением даже не командовал сроду. Но свою работу знаю, и книжек до войны перечитал без счёту.

Мы как раз проходили мимо кабинета, бывшего тут библиотекой, откуда бойцы капитана вытягивали шкаф с книгами. Полный.

– А-а-атставить! – опустив парту, давая мне перевести дух, скомандовал он. – Пилипенко, опять под пилоткой непорядок? Где ум-то? Кто прёт полный шкаф через всю школу… то есть госпиталь? Найти бечёвку или шпагат, увязать литературу в одинаковые стопки, унести и сложить в сухом месте. Пустой шкаф разобрать и вынести через окно!

– Есть, товарищ капитан! – отозвался потный боец.

– Вот об этом и разговор, – улыбаясь и берясь снова за парту, продолжил я. – Кто-то думает, как за одну ходку всё утащить. А кто-то – о том, что три бойца могли сорвать спины и утратить боеспособность. А это треть отделения. А если кто-то из них пулемётчик?

Горбатюк смотрел на меня внимательно, но уже без того тревожного прищура. Он не знал, что думал я о том, что было написано в мемуарах у одного полкового врача. Как спасала жизни раненых такая же литература, которую приказал сохранить капитан. Когда из страниц книг и клейстера делали лангеты, наклеивая бумагу слой за слоем, как папье-маше. В которых переломы срастались, как казалось тому доктору, быстрее, чем в гипсе, которого второй месяц не было.

– Мы в лесочке одном не так давно пацанёнка нашли. На третий день только говорить начал. У него на глазах немцы мамку повесили, а потом карабины пристреливали на ней полдня, – заговорил Степан Маркович, когда мы сели передохнуть на крыльце. Сбоку, чтобы не мешать сновавшим туда-сюда людям.

Да, кому что на ум приходит, жизнь у каждого своя, у всех разная, это точно. Помнится, читал я в детстве сборник рассказов «Никогда не забудем» о фашистских зверствах в Белоруссии. Да, такое раньше в школе читали, и имена Лёни Голикова, Марата Казея и Зины Портновой знали, и подвиги их помнили. В том сборнике было много таких историй, которые очень хотелось бы считать гадкой страшной выдумкой, фантазией душевнобольного автора. Но это было правдой, и забывать о ней было нельзя. И там, в конце своей прошлой жизни, я понял это совершенно точно, не догадываясь, что мне выпадет несчастливый случай не только понять, но и увидеть часть этой истории собственными глазами.

– Мы его в эвакопункт отправили, в тыл, с ранеными. А… – он, видимо, хотел сказать: «немцы», но почувствовал, что одним словом не ограничится, – противник по составу отбомбился. Белым днём. По красным крестам прямо.

Я молчал. Про эту войну не помнил фактов, но вот то, что за меня тому визгливому точно полагалась бы весомая премия, не успей вовремя наши, было совершенно точно. Там и дроны, и снайперы выбивали медиков первыми.

– У того парнишки, сержант, глаза были взрослые. Ему лет пять было, а смотрел так, будто полста разменял. Прав ты, быстро война учит.

Больше мы не говорили. Вынесли последнюю парту, я поблагодарил его за помощь, он отмахнулся и ушёл куда-то направо. Конечно, я вызывал тьму вопросов у дивизионной разведки, и вряд ли смог бы ответить на все так, чтобы не уехать отсюда «с концами», или пройти до ближайшей стенки. Но пока везло.

Катя сидела на табуретке у окна, пристроив на коленке растрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке. Коротеньким, едва ухватить, простым карандашом она сосредоточенно чертила что-то, поглядывая на окно, на дверь, на тот угол, откуда мы с капитаном вытянули первую парту. На листе был план класса, которому предстояло вот-вот стать операционной. Три окна на юг были обозначены жирными отрезками, под чертежом подпись округлым почерком: «3 окна = 3 источника света». Столы – прямоугольники у окон. Позиция ассистента слева, с пунктирной линией и пометкой «не мешать». Места для инструментальных столиков. Зона для отходов и грязного в углу. Чертёж был хороший, старательный, как в тетрадке первой ученицы в классе.

Умница, какая же умница. Она не просто слушала, а запоминала, думала, и теперь повторяет. Значит, мысль о том, что я обязан чему-то научить их здесь, в сорок первом, начала воплощаться. Я прошёл мимо и позволил себе еле заметно улыбнуться только тогда, когда она точно не могла бы меня увидеть.

И стоило этой улыбке едва коснуться моих губ, как война постучалась в двери. А ещё в стены и в оставшиеся целые окна.

Хлёсткий одиночный выстрел, за ним второй и третий, но с разных сторон. Автоматная очередь, патронов на пять, и ещё одна, длиннее. А за ней и пулемётная, от которой, кажется, задрожали стены старой школы. Крик на немецком, топот ног по просёлку, мат, снова крики, опять звон стекла где-то слева.

Подумать я не успел. Но в этот раз сами всё сделали не только руки. Влетев в класс, сдёрнул Белову с табуретки, налету передвигая ближе к угловой стене. Мы не успели даже упасть, когда оконное стекло разлетелось в брызги, одна из которых мазнула мне по уху и щеке. Следующая пуля попала в раму, которая сразу же ощетинилась острыми зубами щепок. С потолка сыпалась пыль – видимо, одна ушла с визгливым рикошетом наверх.

– В коридор! – толкнул я Катю, у которой в глазах плескался ужас. – Пригнувшись, бегом, марш!

Перепуганная, с распахнутыми глазами, медсестра, согнувшись в три погибели, добралась до двери и юркнула в коридор. Под защиту ещё одной стены. Если снаружи вдарит пулемёт, в коридоре шансов будет больше. Только если вдарит он не вдоль, от двери.

Подняв и тут же отдёрнув от зубастой рамы голову, прислонился к стене. Выхваченная зрением картина была откровенно дерьмовой. По прогону, от леса, поднимались серые фигуры, много, цепью. Судя по тому, что выстрелы звучали не только с той стороны, цепей было несколько. Окружают? Но мысль о пулемёте в коридоре покоя не давала, и я выскочил из класса, рванув ко входу.

Горбатюк стоял на одном колене у распахнутых настежь дверей. Вторая створка, открытая Рахимом, светилась пробитыми отверстиями. Вслед за каждой из коротких очередей капитана, снаружи раздавались крики и дыр в дверях становилось больше. И косяк над его головой скалился щепками ещё хуже рамы в классе, что не успел окончательно стать операционной, если не считать Катиного чертежа.

– Сержант! – Можешь в правое окошко пострелять? Попадать не обязательно, секани паскуд с другой точки, а то мне тут башки не поднять!

И он катнул по крашеным доскам школьного коридора в мою сторону автомат, который я подхватил и тут же ушёл перекатом в класс, ближний к улице. Даже не подумав про «есть, товарищ капитан» или что-то в этом духе.

В это слепое окно почему-то не стреляли. Стёкол не было, как и мешков с песком, и выглядывать пришлось гораздо осторожнее.

Немцы пёрли по улице, как на параде – во весь рост, нагло, уверенно. Сорок первый, непуганые. Но это ничего, это мы исправим. Конкретно я – прямо сейчас. Автомат на широкий подоконник. Прицел. Раз, два, три!

Три очереди, короткие, на три-четыре патрона, превратили парад в чемпионат по пряткам и чехарде на выбывание. Трое ломанули прямо сквозь плетни, ломая их и падая во дворы. Остальные брызнули врассыпную, во все стороны, укрываясь за углами хат и заборами. Двое орали, один зажимал простреленную ногу, второй – плечо. Ещё трое выбыли из чемпионата насовсем, судя по тому, как плясали подковки на каблуках их сапог. «Отстрелялся – меняй позицию!» – вспыхнули в голове слова ротного. Того, прежнего ротного из БАРСы, наука которого не раз выручала тогда. Помогла и здесь.

Я успел выкатиться в коридор, увидеть, что капитана в дверях нет, и подумать о том, что надо бы блокировать вход самому, как за спиной шарахнуло.

Повезло, что тело само уже сдвинулось в сторону дверей, поэтому осколки, вылетевшие из того кабинета, из которого за миг до этого вылетел и я, достались стене напротив, а не моей спине. Но по голове приложило так, что мозги будто обиженно булькнули в черепе, а в ушах повис тот самый мерзкий писк, сквозь который не слышно ни своих, ни, что самое поганое, чужих.

«Продувшись», выдохнув с силой, зажав ноздри, выглянул из-за косяка, как только что Степан Маркович. И увидел его самого, бежавшего в сторону улицы через школьный двор. Автомат в его руках смотрел магазином не вниз, а влево, и гильзы отлетали под ноги. Очередь, ушедшая в сторону провала в плетне напротив, отозвалась визгом. Похоже, сидел кто-то там. Теперь лежит.

Слева над кустом, кажется, смородины, показалась серая каска. И я, не задумываясь, высадил в куст пяток патронов, не жалея. Каска тоже легла, а дрожь листьев дала понять, что и этот из чемпионата по пряткам на выживание выбыл, проиграл.

Горбатюк крутанулся на пятке, как танцор балета, среагировав на звук вражеского оружия с тыла, но признал меня, завершил оборот и стрельнул куда-то вдоль по улице, садясь и подбирая с уличной пыли карабин, закидывая за плечо и продолжая движение. Он на наших парней-шутрмовиков походил один в один: скупые выверенные движения, зрение на триста шестьдесят и плюс десять к меткости. Что означали эти «плюс десять», я у парней не спрашивал. Меня радовало то, что самого меня они звали «плюс сто к выживаемости». Там я не потерял ни одного.

Бой шёл не больше получаса, как показали часы, чудом не побитые осколками в коридоре. Их там повесил золотой парень-Рахим, по моей просьбе. Отмечать время наложения жгута, каждый раз дёргая запястьем и через раз стирая с циферблата наручных часов чужую кровь – так себе удовольствие, то ли дело просто глаза поднять.

Полчаса показались вечностью, и, кажется, не мне одному. Катя со второй сестрой, Марусей, умывала холодной колодезной водой третью, Галю. Та тряслась и икала, пуская слюни и размазывая сопли, до которых никому не было никакого дела. По деревне слышалась злая перекличка бойцов, наших, судя по родным словам, на которые тоже вряд ли кто-то обращал внимание. И раздавались редкие выстрелы, но уже со стороны восточной околицы, ближе к лесу.

Я прошёл по коридору, заглядывая в палаты-классы. Кроме той несчастливой операционной, в которой было так трудно шить, а потом стало трудно и жить из-за гранаты, всё было почти целеньким. Только стёкол со стороны улицы не было теперь ни одного, Евсеич начал было жаловаться на это, но напоролся на мой взгляд и пропал, как фокусник: был – и нету. А потом я добрался до крайнего класса по правую руку. Там была «десятка», десятая палата по плану Загорского. Теперь там не было ничего, даже стены.

Граната, а скорее связка гранат, превратила комнату в жуткую смесь печки и могилы. И бойни. Полчаса назад тут лежали трое. Теперь здесь некого было даже похоронить в открытом гробу. Стена выпала наружу, осколки и их рикошеты превратили палату в чашу блендера, неизвестного, наверное, в сороковых годах. Я прислонил ладонь к косяку, будто стараясь удержать равновесие. Взгляд упал на обрывок резиновой трубки-дренажа. Значит, это – тот боец. Которого я вчера прооперировал, и который дышал, жил, встал бы на ноги через неделю-другую, а через месяц или два был бы в строю. А теперь его не было. Ладонь моя прихлопнула по дверному косяку. Он скрипнул и отвалился, упав на то, что полчаса назад было моим первым в этой жизни спасённым пациентом.

– Сука… Да как же так⁈ – рука стучала по стене, на которой не было косяка. Странно, обычно я себе такого не позволял, берёг руки.

– Я для этого, что ли, спасал его⁈ Твари фашистские! Паскуды!

Наверное, это была реакция «нового» тела. Молодого тела санинструктора, пережившего только что первый бой и контузию. Мозг старого врача считал именно так. Но телу, кажется, было всё равно. Пошёл «откат», и оно устраивало ту послебоевую истерику, которая гораздо страшнее женских и детских. Потому что от мужика, тем более бойца или врача, её никто никогда не ждёт. Сбивчивые крики и удары в стену, какие-то глупые слова, как в том кино про двери в царское помещение, которые ставили не для того, чтобы их сносили. Глупо, бессмысленно, и от этого ещё более страшно.

– А-а-атставить, сержант! – голос Горбатюка и хлопок широкой ладони по спине сработали примерно одинаково – как доской перетянули вдоль хребта и туловище, и душу. – Кому поможешь криком? Иди отсюда, тут твоих больных нету. А раненых сейчас начнут сносить на эту вашу, как её…

Он точно знал, «как её», но проверял меня, запуская мозги и память заново. И ему удалось.

– Сортировку. Спасибо, Степан Маркович. Виноват.

Последнее слово вырвалось тоже как-то без участия мозга.

– Иди на пост, сержант! Виноватиться потом будем, как время появится свободное. Почти два взвода немцев приголубили, некогда виниться. И за выстрел тот в кусты – спасибо, не видел я его, падлы.

– Служу Советскому Союзу! – это тоже автоматически.

– Правильно служишь, всем бы так. Иди давай, там тебя люди ждут, – и он прямо за плечи повернул меня ко входу. Там расстилали брезент, сметая из-под него осколки стекла, щепки, пыль и обломки кирпича. Люди работали, пока я тут бился в стену. Стыд-то какой.

Я едва не бегом рванул туда. Катя держала в руках халат, глядя на меня так, что лет сорок тому назад я бы точно покраснел. Напротив неё стоял Пётр Семёнович, уже в халате, вглядываясь куда-то за двери.