Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

Безлунная ночь с облаками, которые натянуло под вечер, была идеальной, наверное. Родные земля под ногами и небо над головами играли за нас. Переставлять ноги, плавно перемещая вес, я умел и в прошлой жизни, поэтому пару раз ловил взгляд Гаврилы, в котором была, кажется, даже какая-то благодарность за то, что я не выдавал группы, хрустя ветками, как кабан в лесу. О том, какие напутствия по поводу меня ему выдал Горбатюк, я старался не думать.

Палыч – Иван Павлович Костырев, охотник с Зауралья лет пятидесяти, скользнул под деревья первым, пропав в темноте на втором или третьем шаге. Мы шли неспешно, вроде бы, но довольно быстро, судя по тем поворотам и ориентирам, что я отложил в памяти по пути к Перегоновке. Гаврила время от времени клал мне ладонь на плечо, предупреждая о появлении Палыча – когда тот в первый раз шагнул навстречу из-под дерева, я едва не выстрелил. Автомат точно схватить успел.

Саня, Александр Митрохин, парень из-под Брянска, был помоложе меня нынешнего на пару лет. Двигался он почти так же, как и старый охотник: экономно, размеренно и совершенно бесшумно. Детство, как сам говорил, прошло у деда, который служил егерем, там и поднатаскался.

Гаврила про себя перед выходом поведать ничего не успел, или не захотел. По лесу он двигался ничуть не хуже, а то и лучше этих двоих. И выделяло его только какое-то странное, неуловимое ощущение того, что это не человек, а хищный зверь, вышедший в лес за добычей. Какая-то уверенность в том, что этот точно убьёт врага быстрее, чем тот дотянется до нас. Или хотя бы заметит.

Ночная прохлада была кстати, темнота была на руку, весь лес, казалось, задался целью помочь нам, стеля под ноги мягкий мох, а не сухие стебли травы, убирая с пути ветки на земле и отодвигая дубовые и грабовые листья от лиц. Ну, или это мои попутчики ухитрялись так находить дорогу в почти полной темноте. Под деревьями шли друг за другом, и я внимательно смотрел за шагавшим передо мной Гаврилой, ставя ноги точно в его следы.

Немцы, наверное, уже начинали опасаться наших лесов, которые укрывали, поглощали звуки. Им явно было спокойнее на открытой местности, где вокруг своя пехота и техника, где не падают с перерезанными горлами боевые товарищи, стоящие или идущие в трёх шагах. Прочёсывать русские леса – занятие нервное, и очень часто смертельно опасное. Это вы, падлы, пока ещё до партизан не довоевались. Вот тогда от одного вида высоких деревьев вас слабить начнёт!

Минут через сорок Гаврила замер и поднял руку. Мы остановились, и из-под дерева появился старичком-боровичком Палыч. Лицо его, перемазанное, как и наши, землёй и жёванной травой, выделялось только белками глаз, и то не сильно – с одного шага не разглядишь, не то, что с двух. Он приложил палец к губам. Мы замерли, прислушиваясь.

Справа долетел тихий, но совершенно точно металлический звук. Ухо, уже привыкшее к лесным, древесно-моховым, шелестящим, выделило его сразу. Такой издаёт антабка на ремне карабина, когда человек меняет позу, или ремень натягивается при изменении положения рук или оружия. Чуть правее звук повторился. А через несколько долгих секунд донёсся слева.

Пальцы Палыча подтвердили: двое справа, двое слева. У одного слева – автомат, это он пояснил, указав на мой. Я в это время почти до боли напрягал зрение, пытаясь рассмотреть хоть что-то за спиной старого охотника. И, кажется, заметил угловатые тени, чуть светлее. Повозки, остатки обоза. Мы пришли, мы добрались до них. Но кто-то добрался до них раньше и теперь тщательно, бережливо, по-немецки охранял.

Тимофеев посмотрел на меня и качнул головой в сторону обоза. Я кивнул, подтверждая, что вижу цель. Почти не соврав, хотя больше чувствовал, чем видел. Движения ладони объяснили, что двое правых – наши, левыми займутся Палыч и Саня. Я кивнул снова, доставая из-под накидки пилку Джигли. Осторожно, чтобы не стукнули друг о друга деревянные ручки, на которые были намотаны концы струны.

Перед выходом Гаврила спросил негромко:

– Ты ножом как? А, ну да, чего я спрашиваю…

Я покачал головой.

– Моими ножичками там не намашешься, – сказал я тихо. – Гляди-ка.

Из кармана вытащил тонкую стальную проволоку, обмотанную другой, ещё более тонкой. Такими пилят кости черепа при трепанации, грудину при стернотомии. Только хромированные рукояти поменял на деревянные – они и поухватистее, и не звякнут одна о другую предательски. А стерильность соблюдать при том применении, о котором я думал, необходимости не было. Незатейливо и практично. При верном применении должно было обеспечить стойкий эффект, вполне по-медицински. Только с обратной целью.

Тимофеев смотрел на мой инвентарь несколько долгих секунд.

– М-м-м. Струнная проволока… А сурьёзно вас учат в докторских школах, – хмыкнул он, но с заметным уважением.

– Ты только меня за спину немцу выведи, – сказал я. – А там – как карта ляжет.

– Карте там не хрена делать, – покачал головой Гаврила. – Немец должен лечь, а не карта. Поня́л?

– Поня́л.

Два немецких секрета закончились быстро и бесшумно. Мне достался стрелок с карабином, пулемётчика Тимофеев взял на себя, разумно решив, наверное, что мои навыки ему неизвестны, а очередь из МГ-34, даже случайная и мимо, сильно спутает нам все карты. Которым тут не хрена было делать. Проволока, правильно наложенная и правильно затянутая, сработала не хуже ножа или лески, какой на рынках раньше нареза́ли на аккуратные куски сливочное масло. Сомнений в том, правильно ли я поступаю, у меня не было. Я думал только о том, что у на поляне могло лежать несколько бутылок с кровезамещающими растворами, которые были жизненно необходимы герою-майору, закрывшему телом от смерти маленькую девочку. Молодому лейтенанту, потерявшему руку в своём третьем по счёту бою. Девочке-радистке, что смотрела сквозь слёзы на то, как мы с Загорским и Горбатюком выходили из её палаты. И ничего не сказавшей ни тогда, ни потом. Никому. Сохранив в тайне ото всех то, что госпиталю неоткуда было ждать помощи.

Я ходил по поляне тихо, чуть ли не одёргивая себя, чтоб не торопиться. Очень помогли при осмотре два фонаря, которые нашей группе очень своевременно посмертно подарили те двое, что достались Палычу и Сане. По тусклым лучам этих фонариков, смотревшихся в ночном лесу факелами, старый охотник секрет и обнаружил. Немцы не читали Устав или письма из дома, а увлечённо разглядывали срамные открытки с несильно одетыми фрау пышных форм.

Судя по тому, что положение телег изменилось, их собирались в ближайшее время отгонять на запад, не исключено, что уже завтра утром. Мы успели вовремя.

Прикрывая, как показал Гаврила, краем накидки луч фонарика, я осматривал груз и ящики. Жалея только о том, что лошадей мы с собой не взяли. Забрать хотелось всё, потому что всё было или нужно ещё вчера, или могло понадобиться уже сегодня. Но жадность – не то, от чего мне суждено было погибнуть во второй раз.

Осторожно и почти бесшумно срезанные возле корня молодые деревца́ уложили комлями в сторону деревни, убрав лишние ветки. Сверху настелили тряпок и тентов, оставшихся в обозе. И начали грузиться. Тюки с перевязочными пакетами, которые я узнал наощупь по хрусту вощёных обёрток, ящики с литровыми флаконами, переложенными соломой: физраствор, «Рингер», «Петров», всё то, что было так нужно. Иглы, зажимы, ножницы, маленькие склянки с притёртыми стеклянными пробками, системы переливания… И снова меня остановила ладонь Гаврилы на плече. Я только вздохнул с горечью, понимая, что всё нам, к огромному сожалению, всё равно никак не утянуть. Но рука командира разведчиков плеча не покидала, и я вскинул голову, глядя на него. А потом услышал и сам.

Голоса.

Приближавшиеся к нам голоса, звуки немецкой речи. И грубый смех. Автомат прыгнул в руки сам собой. Тимофеев сжал плечо, давая понять, что пора уходить. Я чуть не взвыл, но двинулся следом за ним, туда, где деревья были ближе. Палыча и Сани рядом не было, и куда они делись, заметить я не успел.

Голоса звучали с той самой интонацией, развязно-мятой, лёгкой, чуть выше и громче привычного голоса, какая бывает у пьяных. Не мертвецки, конечно, но выпивших явно больше, чем следовало бы. Особенно на войне.

А потом сквозь немецкий гомон послышались резкие слёзные женские вскрики. Будто кого-то толкнули или ударили. Женщину.

Небо на востоке только-только начинало синеть, как и полагалось в третьем или четвёртом часу ночи, когда тьма ещё не уходит, а становится чуть менее плотной. Но нам хватило и этого.

Четверо немцев шли по просёлку в сторону обоза, двое впереди и двое сзади. И тянули на верёвках двух женщин. Не за руки, а именно на петлях, накинутых на шеи, как скотину. Обе были в форме, и даже я в этом скупом свете разглядел красные кресты на нарукавных повязках.

Медсёстры.

Немцы переговаривались громко, с хохотком, как хозяева и победитель. Тот, что шёл ближе ко мне, заорал что-то, показывая на брошенные у дороги медицинские сумки. Я узнал только «русиш» и «швайн», и бешенство снова полыхнуло внутри, сбивая дыхание.

– Говорят: набейте ваши русские сумки вашим русским барахлом, свиньи, – почти неслышно перевёл сказанное Саня.

Я посмотрел на Тимофеева.

– Мы же их тут не оставим, Гаврила?

На вопрос это было похоже не очень. Больше походило на предупреждение.

– Погоди, доктор, – тихо ответил он. – Подпустим ближе. Девчат бы в темноте не зацепить.

– Зацепим – починю, – сказал я, и это прозвучало гораздо увереннее, чем даже я мог ожидал от себя самого.

– Если их будет больше – уходим. Без девчат и без груза.

– Я не уйду, – оказывается, неслышным шёпотом тоже можно кричать. Вот как я сейчас.

– Уйдёшь, сержант. Своими ногами или нашими, но точно уйдёшь. Не вынуждай показывать. Приказ у нас с тобой один. А живым ты точно больше народу спасёшь, чем их двоих. С лекарствами или без.

Последняя фраза Гаврилы будто под дых ударила, вышибив весь воздух. Он был прав.

Глава 7
Трофеи и пополнение

В глазах Тимофеева, еле заметно выделявшихся на измазанном лице, будто одновременно работали дальномер, тепловизор и инфракрасный прицел, каких сейчас и в помине не было. А ещё лазерный прицел, тоже пока не выдуманный – я будто наяву видел лучи, направленные на приближавшихся немцев. Каждый из лучей был направлен в точку гарантированного поражения.

Он жестом велел группе приблизиться. И коротко, очень коротко отдал команды. Палыч и Саня пропали, кажется, тогда, когда он говорил о том, что и когда должно было произойти, после какого действия вступать в бой нужно было мне. Или не вступать, в зависимости от ситуации. Я только кивал молча.

Немцев больше не становилось. Эти четверо, двое из которых не выпускали из рук «поводков», стояли, как в тире. Пожалуй, тут и я бы справился один с двумя: поддатые, не ждущие нападения, на захваченной территории, они чувствовали и вели себя, как хозяева. И это было отвратительно и мерзко. Пинок одного из них по ноге охнувшей женщины едва не разрушил весь наш план, но Тимофеев успел перехватить цевье моего автомата, нахмурившись и показав кулак. На то, как ударенная плакала под хохот тварей, я смотрел молча. И понимал, что Гаврила прав – живым я полезнее, нужнее людям. И Родине, как искренне и гордо говорили тут, и почти совсем перестали говорить у нас. Но от этой правоты, от этого понимания становилось только хуже, невыносимее.

Над полянкой пролетел еле слышный голосок вяхиря, лесного голубя. Не слышь я недавнего инструктажа – и внимания не обратил бы. А сейчас очень ждал этого мягкого «уруру-ру-ру». И очень боялся уханья филина. Потому что филин означал бы немедленный отход. Но нам пропел вяхирь, и Гаврила вскинул винтовку.

Слева раздался звук, будто кто-то стукнул палкой по стволу дуба. Точно такой же через три секунды донёсся слева. А ещё через три секунды ночную тишину леса убили три выстрела, слившихся в один. И через полсекунды – ещё один, контрольный, по последнему из немцев.

– Встаём, встаём, миленькие! Некогда лежать, бежать пора, да быстрее! – шептал Гаврила, стоя над двумя упавшими ничком пленницами.

Та, что была помоложе, наверное, ровесница Кати Беловой, горячо шептала второй, женщине лет сорока. А, может, тридцати или двадцати пяти – война старит женщин сильнее мужиков:

– Я же говорила, Оксана Павловна, что нас спасут! Это же свои, наши, разведчики! – только что не захлёбывалась она, пока я резал петли на шее одной и другой.

Вторая сидела не двигаясь, переводя глаза с одной чёрной в ночи фигуры на другую. И по её глазам было видно, что в чудесное спасение на захваченной врагом территории она не верила ни тогда, ни сейчас. Очень хотела, но опыт не позволял. Сперва вздрогнула, увидев немецкий автомат у меня в руках, а потом второй раз, сильнее, когда услышала напряжённый шёпот Тимофеева и завертела головой, пытаясь понять, кто из ночных призраков сказал про «некогда лежать». В третий раз она вздрогнула не тогда, когда немецкий нож в моих руках перехватил верёвку на её шее, а когда ближняя фигура без лица сказала:

– Окся, а ты тут откуда? Ваша «пятьдесят восьмая» же западнее была?

Гаврила, кажется, был привычно равнодушен и собран, как всегда, но это только казалось. Голос и глаза выдавали командира разведчиков – с незнакомыми и случайными людьми так не говорят, их «Оксями» таким тоном не называют.

– Нету, Гаврик, больше ничего. Ни «пятьдесят восьмой», ни «западнее», – глухим голосом ответила она. Губы на белом в предрассветных сумерках лице почти не выделялись. Но то, как они дрожали, было слышно. – Зажали под Уманью. Всех.

Девушка всхлипнула.

– Тихо, Лида! Не мешай старшине нас спасать. Если плач поднимем – и мы тут ляжем, и их положим, и лекарства к госпиталю сами не дойдут. Вы ведь за ними пришли?

Тимофеев только кивнул и помог ей встать, подняв за локоть. Их глаза пересеклись на неуловимую половину мгновения. И сказали столько, сколько словами за час не переговорить.

– Подымай боевую подругу свою, Окся. Не раненые вы?

– Нет, так, прикладами только погладили по спинам да бокам, – усмехнулась она. А я заметил, как сжали зубы Саня и Палыч. И я сам. – Тут-то, от расположения вдали, от унтеров своих, ранили бы, пожалуй, мать-то их за ногу да об угол… Да вы им подвернулись некстати. А нам кстати.

– Мать-то их, может, и поживёт ещё, а Гитлера, суку усатую, скоро изловим. И конец войне, – уверенно сказал Гаврила. Не Саня, молодой солдат, а вполне себе опытный и матёрый старшина.

Я чудом подавил тяжкий вздох и удержал обычное выражение на лице. Я один из всех совершенно точно знал, что усатую суку изловят ещё очень и очень нескоро. Но вздыхать и мрачнеть лицом было некогда. Во-первых, из-за того, что сам я в это время быстро осматривал Лиду: взгляд в глаза, на ноги – нет ли открытых ран, крови на одежде, поднять руки, следя за реакцией – не морщится ли, не ойкает, не нарушена ли подвижность суставов. А во-вторых, темнеть лицу было некуда – грим из травы и земли и так делал его почти чёрным. Девушка смотрела за моими манипуляциями с тревогой. Женщина, когда подошёл к ней, – с интересом и пониманием, поворачиваясь и поднимая руки самостоятельно.

– Дойдут обе, даже с грузом, – заключил я, глядя на Гаврилу. Тот кивнул.

– Командуй, старшина – чего хватать, куды бечь? – улыбнулась Оксана Павловна.

– Мы тут всё увязали уже, да вас не ждали, Окся. Глянь-ка с доктором вон, чего ещё на одни волокуши нагрузить можно, чтоб не побилось дорогой-то? Через час с копейками у наших будем. Там в госпитале шаром покати, доктор потому и рванул с нами, чтоб мы чего лишнего не прихватили, да нужного не позабыли.

Судя по непривычной и совершенно несвойственной ему общительности, Тимофеев либо волновался… Хотя какой там «либо»? Волновался, конечно. Старший группы, выросшей наполовину, стрельбу подняли, того и гляди погони надо ждать.

– Доктор? – повернулась ко мне Оксана Павловна.

Света в лесу по-прежнему было мало, но её внимательные, до черноты карие глаза изучали меня пристально. Она была на полторы головы ниже, фигуристая, и, если бы не потёки грязи, пыли и пота на лице, её можно было бы назвать вполне интересной. Нет, пожалуй, и с ними можно было бы.

– Санинструктор Николин, Иван, – протянул я руку. Она пожала её крепко, вполне по-мужски, хоть ладонь её и была вдвое, а то и втрое меньше Тимофеевой. – Старшина меня всё время повышает, а я всё не расту. Пойдёмте, там ещё растворы оставались, они нужнее всего.

– Военфельдшер Смирнова, Оксана Павловна, – представилась и она.

Скрыв за неумелой шуткой смущение, я потянул её прямо за руку. И тех, кому до смерти обидно было оставлять груз, что мы не могли унести, стало вдвое больше. Она точно так же вздыхала, понимая, что забрать всё нам даже с их помощью не под силу.

– Одеял бы прихватить, – с тоской проговорила она. – Их всегда не хватает…

– Всего всегда не хватает, Оксана Павловна, – согласился я. – Но объёмные больно, через лес с такими тюками не побегаешь. И на бинты их, приди нужда, не распустить. Простыней ещё возьмём, а одеяла пусть остаются.

Она хотела было поспорить, даже рот приоткрыла и нахмурилась, чтоб, наверное, поставить на место младшего по званию и опыту. Но вышло только хмуро кивнуть. Я был прав.

Палыч, возникший из леса привычно для нас, но напугав Лиду, зашептал что-то на ухо Гавриле.

– По коням, девочки и мальчики. Проснулся немец, в гости собирается. Побежали.

Бег по ночному, даже по предутреннему лесу – забава на любителя. Я к таким себя отнести не мог ни раньше, ни сейчас, когда тянул по выбитой телегами колее молодой сырой граб, на котором были принатованы тюки и узлы. Когда каждый перезвон флаконов с растворами отдавался болью в сердце – не дай Бог побьём много. Сколько-то всё равно расколется, хоть и перекладывали мягким, но каждая посудина – чей-то шанс.

Рядом запалённо дышал Саня, тянувший груз больше моего. Впереди вдвоём тащили деревце Оксана Павловна и Лида. Они спотыкались о корни, падали, вставали и бежали дальше. Я видел их закушенные губы и волосы, прилипшие к мокрым от пота лицам. Первым шёл-скользил Палыч, показывая дорогу. То, что творилось позади, он то ли спиной видел, то ли слышал очень хорошо, но при каждом падении кого-то из упряжки «фельдшер-медсестра» сбавлял темп. За нашими спинами размеренно, но уже тоже тяжело дышал Тимофеев, снова взявший больше груза, чем все остальные. В руках он нёс МГ-34, немецкий пулемёт. Ленты, короба и двухдисковые магазины-«барабаны», весь запас, что нашли, раскидали по нашим импровизированным «саням».

Когда Саня начал «свистеть» на вдохе, как волынка, а Лидочка упала в тысяче-первый раз, я обернулся к Гавриле и махнул рукой. Тот свистнул, кажется, синицей, и Палыч встал, как по команде.

– Переложим часть груза, старшина. Там, по оврагу да по мосткам переколем половину, – выдохнуть получилось со второго раза.

– Добро. Командуй, – а вот он ответил почти ровно.

По моему примеру все сдёрнули накидки, сложили их втрое-вчетверо, перекладывая получившимися лентами, пуская «волной», драгоценные флаконы. Удивительно, но разбилось только три штуки, на «женской» волокуше. На неё накидал упаковок с перевязочными пакетами, забрав основной груз ящиков. Объём прибавился раза в три, но вес удалось убрать. Впереди оставалось совсем немного дороги под ветками, дальше выходили на открытое место, по оврагу должны были дотащить без помех. Гаврила только кивал, затягивая узлы туже. Между собой почти не разговаривали – дыхание берегли, да и понятно всё было без слов.

Когда из-за деревьев позади опять бесшумно появился Палыч, почти закончили.

– Поспешать надо, Гаврила Ильич, – негромко, но твёрдо сказал охотник.

– По коням, – махнул Тимофеев. И гонка продолжилась.

Когда на рассвете впереди показалась околица Перегоновки, я был почти готов к тому, чтобы встать. Или лечь и сдохнуть. Удерживали вертикально только белые лица женщин впереди, что время от времени оглядывались на нас с Саней. Наверное, пыхтели мы хуже лосей. Странно, но когда увидел знакомые плетни, открылось будто бы второе дыхание, и на взлобок, на котором стояла деревня, только что не летел. Подбежавшие бойцы расхватали наши «саночки», впрягаясь по двое-трое, и утащили их наверх. Упасть захотелось ещё сильнее.

– Рано, сержант, – рука Тимофеева будто за шкирку подхватила, хоть я вроде и не падал. – Выходиться надо, как коню, а то запалишься-зайдёшься. Неспешно пешочком до госпиталя, там водички хлебнёшь, так и полегчает.

Я послушался. В том, как выхаживать коней, он наверняка понимал больше моего «ничего». Гудевшие ноги, спина и голова и в самом деле стали чуть меньше стонать, когда входил в распахнутые створки ворот палисадничка. А когда Пал Палыч, от которого третий день не пахло спиртным, поднёс ковш с ледяной водицей – совсем лучше стало.

– Лида? Чарная? – голос Кати Беловой дрожал.

– Катя? Катюша моя! – вскрикнула еле двигавшаяся медсестра и кинулась навстречу Беловой, слетавшей с крыльца.

Они обнялись и осели на опилки, которыми был засыпан пятачок перед школой, заливаясь слезами, тараторя что-то наперебой.

Выходило, что Лида и Катя, две подружки со школы, на сестринские курсы записались вместе. Одновременно их окончили с отличием и отправились на фронт, где одна попала в 192-ю горно-стрелковую, а вторая – в 58-ю. Которой больше не было.

Бойцы обходили рыдавших подружек, не тревожа. Я, обливаясь водой из ковша, прыгавшего в руках, думал о том, сколько ещё прольётся таких слёз при встречах тех, кого разметала война, и в ближайшие пять лет, и после. Помню, смотрел какую-то передачу о ветеранах. Там два боевых товарища встретились через семьдесят лет после Победы. Глядя на их встречу, рыдала вся студия. И вся, наверное, страна, кто смотрел трансляцию по телевизору.

– Рахим, тряпки в сторону, потом разгребём. Растворы Рингера и Петрова в каждую из операционных по пять флаконов, под лавками возле окон, чтоб под ноги не попались никому. Петров справа, Рингер слева, чтоб наощупь можно было подхватить. Оставшиеся – куда Евсеич скажет, – велел я проходившему мимо санитару. Он только кивнул и замахал руками своим, повернувшись к нашим «саночкам».

– Товарищ капитан! – голос Гаврилы был ровным и спокойным, будто это не он пробежал маршем пару вёрст пересечёнки с грузом за спиной и с пулемётом наперевес. – Разведгруппа задачу выполнила. Потерь нет. Уничтожено восемь гитлеровцев, спасены двое пленных. Медикаменты в расположение доставлены. Только малость шумнуть пришлось. Разрешите принять замечания?

– Молодцом, Гаврила, не подвёл! – Горбатюк, видимо, не был в духе давать замечания. Он подошёл как-то чуть ли не порывисто и крепко обнял Тимофеева. – Ох ты! Окся, ты, что ли?

– Я, товарищ капитан, – переводя дух, ответила военфельдшер.

– Вот так встреча… Ладно, о былом потом. Давай сразу в госпиталь, медпункт то есть. Поступаешь под командование Петра Семёныча, Николин проводит, – он кивнул на меня. – Ну что, сержант, пока хватит лекарств?

– На первое время хватит, товарищ капитан, – улыбнулся я. И добавил, – Спасибо, Степан Маркович.

– На здоровье. Дуй в госпиталь, Семёныч Оксю по Финской ещё помнить должен, сразу к делу приставит. А поговорим потом, – и он пошёл рука об руку с Тимофеевым к соседней избе, махнув Палычу с Саней, чтоб шли следом.

Трофейное оружие, а главное – пулемёт, наверняка пришлись Горбатюку и его бойцам очень кстати. Нам же было кстати всё остальное, от перевязочных пакетов до последнего клочка бязи. Евсеич, стоя в дверях со своей амбарной тетрадью, описывал всё, что вносили, слюнявя карандаш и время от времени поправляя норовившую сползти дужку очков. В голосах медсестёр появилась если не радость, то какая-то уверенность в том, что завтра будет, чем перевязывать раненых, не пуская на лоскуты последние простыни. Стираные бинты, портянки, косынки, полосы из белой и цветной ткани, полоскались на ветру, прижатые к бельевым верёвкам расщепленными палочками. Пятна крови, которые, конечно, невозможно было отстирать, смотрелись на них тревожно. Если думать о том, что некоторые бинты сматывали с мёртвых – ещё тревожнее.

После такого марш-броска оперировать сразу стал бы только убийца или самоубийца. Поэтому пришлось подождать, пока руки перестанут ходить ходуном, сидя на лавке у крыльца, как старый дед. Глядя за тем, как Катя перезнакомила Лиду со всем персоналом, как пара «ходячих» раненых уже начинали кадрить новенькую медсестричку, не зная о том, что ей выпало в эту ночь и до неё. Вряд ли даже задумываясь об этом. На войне, кто бы что ни говорил, многое проще, гораздо проще, чем в мирной жизни. Знакомства, дружба, любовь… Выжить только гораздо сложнее. И, наверное, эти вещи были связаны между собой.

– Иван Николаевич! – донёсся из коридора напряжённый до звона голос Загорского, и я подхватился с места бегом.

Майор надумал помирать. Пульс и давление упали, и если бы Маруся, светловолосая медсестра со вздёрнутым носиком и глазами на мокром месте, не отметила бледность и изменение дыхания – героя потеряли бы непременно. Дежурства в палатах были невозможны, потому что сестёр было меньше, чем палат, «ходячих» я пока не успел обучить тому, что нужно приглядывать за соседними ранеными, и как это надо было делать. Подумать – подумал, а научить не успел.

Когда вбежал в палату, Пал Палыч втягивал из пузырька в шприц, кажется, камфору, судя по запаху. Руки его по-прежнему не дрожали, но перегар больше не перебивал хвойно-травяной, свежий, хоть и приторно-аптечный аромат. Я приступил к непрямому массажу сердца.

– Осторожнее, сержант! На нём же живого места нет! – предупредил Пётр Семёнович.

А то я не знал? Своими руками вчера три часа «законопачивал» все дырки на спине майора. Повезло, что глубоко осколки не проникли, лёгкое было пробито только одно, и ни брюшная полость, ни почки, ни позвоночник не пострадали. Не повезло, что не было рентгена под рукой, чтобы это подтвердить и исключить наличие случайных кусков немецкого железа в русском герое. А ещё не повезло потому, что у части аккуратно наложенных вчера швов были все шансы разойтись – при нажатии на грудину рёбра расходились заметно. Но другого способа запустить сердце не было – дефибриллятор в СССР придумают только в 1952 году.

Я видел, как начинала сочиться кровь из-под повязок, видел, как бледнели сёстры и санитары. Но продолжал будто вколачивать грудь майора в лавку. И на третьем или четвёртом подходе услышал на сонной пульс. Слабый, но вполне самостоятельный.

– Не в мою смену, – вырвалась сама собой дурацкая фраза из какого-то сериала, которую регулярно говорил кто-нибудь в отделении. Потом, на «передке», я тоже часто слышал её. Только на той войне её говорили непременно с юмором, и непременно с чёрным, а на гражданке – с каким-то смешным теперь пафосом.

– Пал Палыч, помогите перевернуть. Надо осмотреть спину, если швы разошлись где-то – подштопать, – попросил я Сироткина.

Тот глянул на меня без одобрения, но помог, и повернуть раненого набок, стараясь не тревожить культю, и с шовным тоже. Хоть и поглядывал время от времени странно. Чего, спрашивается, я такого сказал? Врачебный юмор, а тем более на войне, всегда был чернее гуталина. Или не всегда?

Размывшись, вышел в коридор. Пару раз наклонился вправо-влево, разминая поясницу, и пошагал к Кате, что звала из перевязочной. Там у бойца открылось кровотечение. День за работой не шёл – летел. Если бы не Белова, я бы и до ужина не отвлекался ни на что, вроде приёма пищи. Бывало такое со мной – работа до самого последнего отгоняла и чувство голода, и усталости. Зато так запросто можно было доработаться до голодного обморока. Поблагодарив Катю, замелькал ложкой. И совершенно случайно услышал голоса за стеной. Обернулся резко и понял, что меня говорившие увидеть не могли – нас разделяла не только стена с выбитым окном, но и «бруствер» из мешков с землёй.

– Я настоятельно рекомендую проявить бдительность, товарищи! – напряжённый голос Загорского заставил насторожиться.

– Конкретнее, – сухой тон Горбатюка.

– Он оперирует не так, как учат у нас, в Советском Союзе! Эта скорость реакции, эти швы сосудистые, много специфики, Степан Маркович. И дренаж по Бюлау, сделанный им буквально на коленке – это совершенно точно то, чему инструкторов не обучают.

– То-то я гляжу, он с немецким автоматом смотрелся, как родной, мать его за ногу да об угол, – тут и без прислушиваний ясно, кто говорил.

– Так! Он Пашку два раза с того света вытянул. Ногу отнял, но ты сам, Пётр Семёныч, говорил, что там без шансов было, так? – ливановский голос капитана стал ещё более хриплым и жёстким.

– Это так, но…

– Без «но»! Мы в окружении. Фронт отодвинулся на восток. Нет ни снабжения, ни поддержки. У меня каждая винтовка на счету. А у вас – каждая пара рук. Если сюда придёт оперировать и спасать моих бойцов хоть сам Гитлер – я ему свой паёк отдам! Нет, потом пристрелю, конечно, как собаку, но пока он лечит раненых – пусть лечит. Шпионов будем потом искать. Возвращайтесь к работе.

То, что начальник дивизионной разведки зол, как сто чертей, было понятно даже по тому, как шуршала трава под его ногами, когда он уходил от госпиталя.

– Петр Семёныч, а для чего им это? – Оксана Павловна явно имела в виду немцев.

– Да откуда же мне знать, Оксаночка, – вздохнул военврач. – Я слишком многое повидал и слишком многих потерял навсегда. Может, и ошибаюсь. Может, революционная сознательность и бдительность повысились на нервной почве. Есть с чего…

– Есть, кто же спорит. А хоть один факт того, что он шпион или предатель, есть? Прямой, а не за уши притянутый?

– Да, хорошо было бы, если б шпионы сами себя разоблачали, – кисло усмехнулся Загорский. – Приходили бы в разведку и сдавались сами.

– Это точно, мать-то их за ногу да об угол. Дожить бы до светлого денёчка… – вздохнула Оксана Павловна.

– Ты поглядывай тоже, вдруг что приметишь свежим глазом? Наши-то все только и говорят: Николин то, Николин сё. Ты не подумай, это не профессиональная ревность!..

Разговор вместе с голосами смещался правее, и на спорном утверждении военврача сделался совсем неразличимым – наверное, за угол свернули. Бежать в соседнюю палату и прислушиваться там было как-то глупо и стыдно. Тогда бы я точно стал похож на шпиона из старых советских фильмов, тупого и гнусного. Да и борщ остывал…