Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)

Глава 8
К бою!

Они атаковали после обеда. Хвалёный орднунг – война войной, а обед по расписанию.

Стрельба началась с трёх сторон, судя по звукам. И то, что с двух сторон тявкали пулемёты, обещало нам много работы.

– Ходячим – лечь! К окнам не подходить! – рявкнул я на весь коридор, выждав, когда станет хоть чуть-чуть потише. И с облегчением отметил, как стихают встревоженные крики медсестёр и матерок раненых. – Кто может держать оружие – ко мне, пригнувшись!

Я стоял в первой перевязочной, ближней ко входу. Здесь сложили трофейные карабины, за которыми обещал прислать бойца Горбатюк. Но, видимо, у него были дела и поважнее. Трое выздоравливающих, один из которых седой и на костылях, прибыли вооружаться.

– Иди ляг, куда тебе… – хотел остановить его пожилого, но он перебил твёрдо и уверенно:

– Я их, товарищ сержант, зубами грызть готов. Столько молодых ребятишек хороших полегло из-за этой мрази, вспоминать больно, каждую ночь снятся. Ещё хоть парочку, хоть одного приголублю – глядишь, и полегче станет.

Я точно знал, что легче не станет. И что шансов выжить у нас становилось меньше с каждым днём и даже часом. Но говорить об этом не имел права, да и думать об этом, наверное, тоже не стоило.

– Держи, отец. Много не бегай, швы разойдутся, – недовольно буркнул я, выдавая ему карабин. Бойцы заулыбались немудрёной врачебной шутке. – И голову береги. Ногу, может, и пришью, а вот голову – вряд ли.

– Есть – не бегать и голову беречь! – вытянулся он между костылей. Крепко прижимая к груди оружие, которое держал со знанием дела. – А про ногу да башку – враки, доктор. Мужики говорят, фамилие ваше, Николин, оно от Николы Угодника идёт. Он, дескать, руками вашими водит, потому и поправляются все.

– Ты смотри ещё кому не ляпни такого, отец, – нахмурился я. Этого только не хватало. – Владимир Ильич Ленин говорил, что религия – опиум для народа, а с него знаешь как дуреют?

– Товарищ Ленин дело говорил и за народ горой стоял, – боец вытянулся, кажется, ещё сильнее, и выражение на лице у него стало едва ли не благоговейным, – да только что в нашей, что в вашей службе, бывает, без этого не обойтись.

Я не придумал, что ответить раненому. Молча кивнул, подхватил карабин и вышел в коридор вслед за седым, развернувшимся на костылях в три приёма.

Моё место было там же, где и обычно: при входе, на сортировке. Слева напротив сидели на корточках, оправляя юбки, медсёстры, стайкой, как птички. Перешёптывались неслышно, передавали друг другу кто бинт, кто жгут – делились, у кого что было. Ближе к дверям сидел в такой же позе Сироткин, щурясь, глядя на ярко освещённый прямоугольник у входа. Солнце било немилосердно, ярко, по-летнему, и свет его, врываясь в полумрак больничного коридора, вызывал ассоциации с райскими вратами. Тьфу ты, наслушался про угодников, лезет теперь ерунда в голову!

Санитары притащили первую партию. Рядом со мной, напротив, опустилась на колени Оксана Павловна.

Первый в одеяле. Ладно, носилок на всех не хватило, на чём смогли, на том и притащили. Но вот это сырое пятно на толстой плотной шерсти мне не понравилось совсем. И когда кокон развернул – едва ли не в лицо брызнула кровь.

– Мать вашу, кто про жгут забыл⁈ – вырвалось само собой, пока руки пережимали артерию подмышкой.

Военфельдшер обматывала матерчатую ленту вокруг руки бойца прямо под моей ладонью, передавливая сосуд как можно выше. Кровотечение прекратилось.

– Так мы ж бегом, – попытался оправдаться веснушчатый Толя.

– Да хоть лётом! – рявкнула Оксана Павловна неожиданно. – Если немец палить начнёт так, что башки не поднять, ты с ним рядом будешь лежать и ждать, когда хоть ползком можно будет двигаться начать. Только ты живой и здоровый, а у него дыра в руке или груди, сквозь неё юшка хлещет струёй в палец! Ты минутку-другую полежал, обстрел переждал и дальше пополз, а он холодный уже!

По её тону было ясно – она очень отчётливо понимала, о чём говорит. И наверняка переживала подобное, может быть даже и не раз. Ползти под пулями врага, спасая раненого, а потом увидеть, что жгут сбился или кровило где-то ещё, где сразу не приметил – это страшно.

– Верно! Поэтому сюда смотри! – и я приблизил к конопатому носу Анатолия кулак, перемазанный кровью. – Понял?

– Понял, – уныло протянул он, отпрянув и даже голову в плечи вжав.

– Чего понял?

– Бить будете, как атака закончится, – вздохнул он. А Оксана Павловна только и смогла, что мать снова помянуть, едва не плюнув.

– Неверно понял! Ещё раз смотри. Это что? – руки военфельдшера делали всё верно и чётко, поэтому я мог себе позволить короткую педагогическую паузу в духе товарища Макаренко.

– Кулак, – грустно обозначил Толя очевидное.

– А теперь смотрим и запоминаем все, – окинул я взглядом персонал. – Пять пальцев, пять задач. Все выполнили – спасли жизнь. Просто, как кулак, и эффективно так же.

Тактический протокол «К. У. Л. А. К.» и впрямь всегда запоминался быстро даже теми, кто о первой помощи слышал в первый раз. Я начал отгибать по одному пальцы, как инструктор в лагере перед отправкой:

– К – кровь. Первое дело. Смотрим, откуда хлещет или течёт, пережимаем, как учили: алое – вяжем сверху, вишнёвое – снизу. Ясно?

Кивнул не только Толик.

– У – удушье, – разогнул я указательный. – Проверяем, дышит или нет. Чистим рот, если надо, от земли, тины, зубов, крови и блевоты. Если не задышал сам – помогаем, делаем искусственное дыхание. Понятно?

Снова кивнули все, даже раненый, которого уже оттаскивали дальше санитары, озираясь, будто боясь пропустить хоть слово.

– Работаем, не спим! Я потом ещё не раз повторю и проверю! – махнул я им, и распорол гимнастёрку, посечённую осколками на следующем. – Л – лёгкие. Смотрим грудь, бока и спину, ищем проникающие ранения. Внутрь не лезем, смотрим и заклеиваем-перевязываем! К ране – обёртку от индпакета внутренней стороной, она вощёная, воздух не пропустит. Крепим пластырем или вяжем бинтом.

При помощи Оксаны Павловны и Сироткина мы живо обмотали раненого и передали дальше.

– А – артерия, – продолжал я, осматривая следующего. – Видим, что жгут при транспортировке сбился. Поправляем или усиливаем. Проверяем время, если не указано – чуть ослабляем и затягиваем снова, указываем текущее время.

Химическим карандашом, который вытянул из-за уха не пошевелившегося Пал Палыча, прямо на коже ноги раненого написал время.

– Проверяем конечности, подмышки, пах и тело, визуально, глазами. Кровотечения останавливаем жгутами и давящими повязками. Всем ясно?

Кивнул каждый.

– Последняя К – колотун. Или контроль переохлаждения, но «колотун» короче. Щупаем руки-ноги, те, что без жгутов, если есть такие. Тело ощупываем. Если холодные конечности, если знобит раненого – укрываем, тянем к печке, к огню, вёдра с горячей водой рядом ставим, бутылки к ногам и подмышки кладём. В холодном теле кровь не бежит, согрели – спасли.

Хотел было добавить привычное, что за холодного потом отписываться устанешь, но вовремя сам себя одёрнул. Глаза тех, кто слушал меня, горели. Это были взгляды тех, кто спасал жизни бойцов, красноармейцев, взгляды отгонявших смерть. Перед такими она пасовала, сдавалась, отходила прочь. Эти не думали о бумажной работе. Чёрный юмор двадцать первого века был им ни к чему. А теперь казался убогим и мелочным даже мне.

Руки летали над очередным раненым, на собранных и напряжённых лицах читались неожиданные воодушевление и радость. Они делали то, что услышали только что, применяли полученные знания сразу, закрепляя их так, как ни лекциям, ни семинарам и не снилось. Прямо здесь, прямо сейчас, на живых людях, а не пластмассовых манекенах. Под стрельбу винтовок, автоматов и пулемётов. Последние почему-то приближались неожиданно быстро. Пулемётчик стрелял на бегу?

– Танки! – саданул по ушам истошный крик бойка из палаты позади меня. И показалось, что волосы на руках встали дыбом, как и по всему телу. Школа, конечно, строилась на века, но вряд ли в расчёте на прямую наводку из «Тигра» или «Пантеры», или какие там были танки у фашистов в сорок первом?

– Какие танки, дура! – спокойный голос принадлежал, кажется, тому пожилому, на костылях. – Каким местом инструктора слушал? Видишь – у них пушек нету, пулемёты одни. Бронетранспортёр это, Ганомагом зовётся. Эх, мне бы ногу целую, да бомбу ручную… Они там, в этой банке консервной, не видят вокруг ни хрена, вперёд только, и то так себе…

Я встал, оперевшись на руку Сироткина, прошёл в палату и осторожно глянул над мешками.

По улице, от леса, с самого начала деревни, рыча, двигалась приземистая хреновина с мордой от трактора и задницей от бульдозера. По скошенным пластинам капота время от времени щёлкали, отлетая с визгливыми рикошетами, наши пули. За уродливым БТРом перебежками тянулась пехота в серой форме. Пулемёты молотили, поднимая фонтаны песка и пыли по прогону, как в кино, когда по земле стреляли немецкие самолёты. Только это было не кино.

За углом ближней к нам хаты стоял, пригнувшись, Саня, с которым ходили к обозу. И в руках у него была та самая граната, о которой тут так мечтал пожилой боец. Вот только высунуться ему не давал огонь, что вели из карабинов торчавшие в десантном отсеке фашисты. Кажется, они или заметили, или почуяли опасность – с угла хаты отлетала глина с извёсткой, вынуждая Митрохина сдвигаться всё дальше назад. А я вспомнил, что кроме кровезаменителей мы очень бережно перекладывали свёрнутой тканью пузырьки со спиртом и эфиром. И рванул в перевязочную.

Нужное нашлось быстро, остальное додумывал уже на бегу.

Подхваченной прямо из рук обалдевшего Евсеича изолентой примотал маленький флакон к большому. С маленького свернул крышку, запихав в узкое горлышко обрывок бинта. Он тут же пропитался эфиром, распространяя тяжёлый сладковатый одуряющий запах. Промелькнула мысль, что так просто палить наркозный препарат – расточительно. Но её тут же задавила другая, о том, что если Ганомаг проедет в деревню дальше, то наркоз вряд ли кому-то пригодится.

Из здания выскочил через тот пролом в стене, где перемололо недавно троих моих раненых связкой немецких гранат, гоня от себя опасения того, что кто-то из фашистов снова пойдёт той же дорогой. Времени на ошибку не было, стрёкот пулемёта приближался. Криво связанные стекляшки норовили выпасть из рук. Хорошо, что спирт уже перелили в поллитровки – трехлитровую я бы вряд ли докинул.

За стеной никого не было. Перебежкой рванул к самому заборчику, падая под него в смородиновые кусты, что росли тут сплошной стеной. И пополз вдоль этой стены и фасада школы-госпиталя в сторону того угла, где пули продолжали отгрызать кусок за куском от хаты, не давая высунуться стоявшему там Сане.

Дополз быстро, удивив себя самого. Не тем, что получилось так оперативно, а неожиданной мыслью: «в халате, да по голой земле – ну что же вы, коллега!». От этого стало смешно. В паре десятков метров от рычавшего железного БТР Вермахта, с которого летела во все стороны смерть. Не зная пока о том, что мы со спиртом и эфиром приготовили горячий приём.

Отдышался. Понял, что этот смех – не к добру. Поднять голову над штакетничком сейчас было бы даже не риском, а чистым самоубийством. А про риск один из моих учителей-профессоров говорил так: «Наше дело – не риск, Ваня! Наше дело – своевременная, профессиональная и эффективная медицинская помощь. Если хирург постоянно рискует – это не врач, а убийца, маньяк, каким нет места у стола!». Потом он, помнится, немного помолчал и закончил гораздо тише, но не менее уверенно: «Но иногда приходится».

Моё «иногда» рычало, кажется, прямо за спиной. Но пули, наши и немецкие, оставляли мало шансов на благоприятный исход. И мне, как врачу, это не нравилось.

– Кр-р-расноармейцы! По Ганомагу! – заорал я, не вставая, ломая уже вторую спичку о коробок. – Прямой наводкой! Огонь!

Деревня замерла. Для того, чтобы тут же огрызнуться из всех стволов. Пули защёлкали по броне, оборвав стрельбу с той стороны. Затихли даже пулемёты, будто от неожиданности. И в этот момент вспыхнул лоскут бинта.

Я приподнялся, метнул загудевший в полёте снаряд и тут же рухнул вниз, не дожидаясь того, когда мне помогут пулемётчики.

Выстрелы с нашей стороны прекратились. Со стороны брони донесся звон разбившегося стекла, и от сердца отлегло в первый раз – не промахнулся и не соскользнули бутылки. Фыркнуло пламя и раздались надсадные крики. И отлегло во второй раз. Отстрелялись, падлы.

А потом грохнул взрыв. Саня понял меня правильно и времени зря не терял. И та граната, о которой мечтал пожилой боец, легла именно туда, куда ей и полагалось – в кунг или кузов, короче, в десантный отсек БТР-а. И те, кто не начал гореть из-за пылавших брызг эфира, получили от всей широкой души. Встретили мы их с огоньком, по-нашему.

– Сержант! Укрыться в госпитале! – хриплый крик Горбатюка, грянувший будто с неба, как пинком под рёбра подкинул меня с земли. И в двери я влетел, как-то забыв о том, что за спиной оставалась и постреливала вражеская пехота. Пули щёлкали по кирпичу, но пугали почему-то не они, а продолжение команды, которое сыпалось вслед густым крутым матом. Капитан негодовал из-за того, что отдельные чудаки подставляют тыл тем, кому решительно не стоило бы, поминая матерей и гулящих женщин. Да плотно так, без запятых.

– Ну ты даёшь, мать твою за ногу да об угол, – ахнула Оксана Павловна, когда я ввалился в распахнутые двери и тут же отшагнул вправо, за простенок, будто спасаясь от жаливших спину напутствий Степана Марковича.

– Случайно повезло, с перепугу, – переводя дух, буркнул я. И огляделся.

В коридоре стояли и сидели на корточках медсёстры и санитары, Пал Палыч и завхоз, и глаза у всех были даже не по пять копеек, а по рублю, юбилейному, с Лениным. Из левой палаты выглядывал седой боец, опираясь на костыли, и показывал большой палец, улыбаясь во весь рот.

– Иван Евсеич, спасибо! Снабжение – первый сорт! – улыбнулся и я, завхозу, кидая ему осторожно, навесиком, оставшуюся изоленту. Она пролетела, ударилась ему в грудь и упала к ногам. Он даже не моргнул, не сводя с меня глаз, стоя столбом со ртом нараспашку.

– Вы герой, Иван Николаевич! – звенящим торжественным голосом произнёс Загорский. Он вышел из операционной, стоял в коридоре и мял в руках полотенце. Размылся, выходит.

– Да говорю же – с перепугу повезло, – смутился я по-настоящему. И, как привык, отвёл внимание от себя. – Так, кто мне первым расскажет про «КУЛАК»?

Первой вызвалась Белова, звонко, как маёвку в школе, рассказав мне и всем вокруг протокол тактической первой помощи двадцать первого века. В том, что Катя, как примерная ученица, всё помнит, я не сомневался. А вот то, что остальные точно так же сгибали-разгибали по очереди пальцы, шевеля губами, повторяя материал про себя, порадовало. Хоть чему-то научить успел.

Следующее поступление началось через полчаса, и Пётр Семёнович, которому я ассистировал с раненым в плечо, велел мне снова принимать самому.

– Оксана Павловна поможет. Тут осталось немного, мы с Пал Палычем и девочками закончим, ступайте.

Я ломаться не стал, приказ старшего по званию, как-никак. Время от времени стоило бы и вспоминать о субординации, на которой в армии всегда держалось всё, и всё остальное.

Первые двое были легкоранеными, сквозные пулевые мягких тканей и пара царапин от касательных. Порадовав парней тем, что их воинская удача сегодня улыбнулась им во всю ширь, отправил в перевязочную почти без остановки.

Следующим внесли парня на одной плащ-палатке, укрытого другой. Я поднял верхнюю.

Под изодранной в лоскуты гимнастёркой нашлась рваная рана длиной почти с ладонь. Хотя, судя по оттенку неровных краёв – рвано-ушибленная. Из неё выбухали петли тонкого кишечника, и их цвет, синюшно-багровый, был тревожным. Катя и Лида, склонившиеся было помогать, побледнели, словно наперегонки. Оксана Павловна снова помянула мать и угол.

Прощупал осторожно живот, вздутый с одной стороны значительно больше, чем с другой. Мышцы были жёсткими, как доска. Приложив два пальца левой к коже, осторожно постучал по ним двумя согнутыми на правой. Звук был тупым, глухим и будто сам вслух озвучивал диагноз.

Попробовал нащупать пульс. На лучевых почти ничего, да и на сонной еле-еле.

– На улицу. Следующего, – голос был похож чем-то на тот звук при перкуссии-простукивании.

– Никак? – только и спросила военфельдшер, провожая чёрными глазами безвольно качнувшиеся носки обмоток.

– Брюшная аорта. Или нижняя полая, – ответил я. – И что там в петлях осколки наворотили…

– Я, прежде чем вот так наловчиться, лет пять рыдала над каждым. У тебя, Ваня, сердце железное, что ли? – только и спросила она.

– Не бывает железных, Оксана Павловна, вам ли не знать? Сосуды, мышцы, нервы – всё как у всех. Просто нам иногда нельзя себе этих нервов позволять – от них люди умирают. Другие люди, – ответил я.

Поднимая веко и оценивая реакцию зрачка на свет, у следующего. Живого.

Глава 9
Пространство для маневра

– Где это наказанье⁈ – хриплый голос Горбатюка застал как раз за приёмом пищи.

Когда сортировать стало некого, и были проведены две операции, вышел в коридор, а там санитары и сёстры позвали в палату. Зашёл – а в ней стол накрытый: хлеб, тушёнка, картошечка отварная с укропчиком, которую как раз кропил постным маслицем Евсеич. Повода не обозначали, но судя по тому, что меня усадили в центре, рядом с сияющим Петром Семёновичем – то ли что-то вроде «прописки», «принятия в семью», то ли просто отметить удачное отражение атаки, и то, что все живы. На войне это самый лучший из возможных поводов. Ну, кроме победы, конечно.

Подумав об этом, я посмурнел так, что девчата наперебой принялись расхваливать и подкладывать мне блюда, фронтовые деликатесы – овощи, сало. Наверное, решили, что мне картошка не понравилась. К которой, кстати, вообще вопросов не было – рассыпчатая, с крупной серой сольцой и душистым маслом. Вопросы были к молчавшей рации, которая портила кардиограмму не только бледной и заплаканной Свете Горелик. К фашистам, что теперь не пешком выбегали из леса, а выезжали на БТРах с пулемётами. Так и впрямь до танков недалеко. И до бомбардировщиков. А вот до победы далеко, да так, что кусок в горло не лез. А сейчас, от недовольного тона капитана, и вовсе поперёк встал.

– Сидишь? – в палату он вошёл, как туча на закате, заняв весь горизонт разом. Ну, то есть дверной проём.

– Виноват, товарищ капитан! – вскочил я, продолжая кашлять, прикрывая рот, чтобы не наплевать в очередной раз не только на воинскую дисциплину, но и лично на старшего по званию.

– Да сиди уж, распрыгался он, – буркнул Горбатюк с каким-то странным раздражением, неискренним как будто. – Ну, если рубаешь, то жив-здоров, получается?

– Он две операции отстоял, Степан Маркович, вот только присел. Садись и ты, угощайся, – пододвинулась ближе к неожиданно смутившемуся Пал Палычу военфельдшер. Чудом обойдясь без углов и матерей.

– Только бегом если, – после четырёх аж секунд мучительных раздумий, видимых невооружённым взглядом, согласился капитан и уселся рядом с ней. – Ты зачем Ганомаг спалил, вредитель?

Этот вопрос, кажется, ещё глубже забил крошки хлеба и картошки, которые я только-только было откашлял. Загорский покосился на Горбатюка с осуждением, а мне пару раз точно и крепко приложил между лопаток. Помогло.

– А что, не надо было? – хрипло, почти его же собственным голосом, спросил я.

– Да не «зачем», а «чем»! – пояснил капитан, крупно посолив и откусив картофелину, поняв, что я ослышался.

– Так спирт с эфиром, – пожал я плечами.

– Почему не просто спирт? – вот вроде бы сидит себе человек, картофель кушает, а взгляд у него такой, что никакого аппетита ни у кого не остаётся.

– Не факт, что он чистый, – начал объяснять я. – Могло и сбить пламя при броске. А просто так, порожней тарой, как-то сомнительно было такую дуру остановить. Эфир загорается лучше, горит жарче.

– Откуда знаешь? – от взгляда Горбатюка полдник едва наружу не попросился. Умеют проницательно смотреть в разведке. Пронзительно даже, я бы сказал.

– Так химия же, десятый класс и первый курс, – удивился я. – Вам, товарищ капитан, банки ставили когда-нибудь?

Неожиданный вопрос его явно не отвлёк, но бровь он чуть приподнял:

– Причём тут банки?

– Ну, их, прежде чем ставишь, над огнём держишь. Бинт или салфетку в зажим, на ткань спирту или эфира, поджёг, в банку сунул – и на спину её прилепил, – рассказывал я очевидное. Загорский и Лида Чарная даже кивнули одинаково, подтверждая технологию. – Так вот если эфир жечь, то банки крепче встают и держатся дольше, воздуха больше выгорает и быстрее, потому и присасываются.

– А химию в десятом классе и в первом курсе ты где изучал? – второй вопрос был задан резко, коротко, как движение скальпеля при экстренной лапаротомии: от нижнего края грудины до лобка, обогнув пупочную впадину, до самого апоневроза. Или при не менее экстренном Кесаревом, когда каждая минута промедления грозит гибелью матери и ребёнка. Второе сравнение, наверное, было ближе, только капитан добывал не дитя из мамы, а важные для него сведения. Из меня.

На моё счастье, память этого молодого тела, прежний владелец которого оказался мне не только тёзкой, но и коллегой, была доступна, и ответил я сразу, без паузы, не меняя выражения лица человека, говорящего чистую правду:

– Я же из Минска сам, товарищ капитан.

– Так вы – минчанин⁈ – воскликнул Пётр Семёнович, резко обернувшись ко мне. – А где жили?

– На Комаровке, – ответил я, глядя на то, как в глазах военврача третьего ранга разгорается узнавание и интерес. Но не такой предметный, как у капитана-разведчика, а тот, который бывает, когда вдали от дома встречаешь земляка.

– Далековато, – будто чуть расстроившись от того, что земляк не оказался соседом, протянул он.

– Да какой там, всё рядом! Окончил девятнадцатую школу-десятилетку на Логойском тракте, на Золотой Горке, от дома до неё близко было, полчаса всего. А потом санитаром при Первой Советской устроился, – продолжал я, понимая, что сейчас могу или крупно выиграть, заполучив в земляки начальство, или крупно проиграть, если начну врать разведке.

– В Первой Советской⁈ – едва не вскочил Загорский, пошатнув стол. – А в каком отделении?

– Да поначалу-то во всех, – развёл я руками, будто кинохронику просматривая чужую память: узлы грязного белья, ленты бинтов, вёдра, швабры, утки… – А потом повезло: Клумов Евгений Владимирович приметил, к себе перевёл.

– В гинекологию? – удивился он. Или сделал вид, что удивился.

– Нет, в хирургию, – отмахнулся я. Тоже сделав вид, что проверку не заметил. – Он меня на рабфак и рекомендовал, за внимательность, упорство и трудолюбие. А мне просто после дежурства час до дому топать было лень, вот и оставался. На трамвае-то не накатаешься.

Я рассказывал чужую память, как свою. Так же избегая тонких и опасных мест, вроде того, почему семья Вани Николина переехала в барак № 4 на Комаровке из профессорского дома с Ленинской улицы. Куда в 1937 году пропал отец, друг и коллега декана медицинского факультета Белорусского государственного университета, профессора Соколовского. Почему ученик профессора, Евгений Клумов, взял сына врага народа сперва санитаром, а потом и помог с поступлением.

Загорский, судя по застывшему лицу, имел полное представление о том, какие перспективы были в те годы у опальных врачей и членов их семей, поэтому вопросов уточняющих больше не задавал. Только кивал время от времени, но не мне, а Горбатюку, который теперь пронзительно смотрел на нас обоих. Но молчал Пётр Семёнович только до той поры, пока я не стал рассказывать о стажировках у Моисея Наумовича Шапиро, директора госпитальной хирургической клиники, и у заведующего кафедрой общей хирургии, Владимира Викентьевича Бабука. Авторитет этих корифеев в ортопедии, травматологии, военно-полевой хирургии и трансфузиологии-переливании крови был непререкаем, и, кажется, одним упоминанием этих фамилий я снял вопросы по моим навыкам. Оксана Павловна, по крайней мере, смотрела на меня, как на члена Реввоенсовета, лично знакомого с Будённым, Ворошиловым и самим товарищем Сталиным.

– Ну что, всех знакомых вспомнили? – прервал Горбатюк Загорского, когда разговор в третий раз зашёл о том, как долго было ждать в довоенном Минске «третий номер», трамвай, на который полагалось пересесть в «первого номера», чтобы доехать до площади Свободы, которую Пётр Семёнович по старой памяти называл «Соборной». – Я вообще-то по делу зашёл. Пойдёмте-ка вы оба со мной до нашей Светланы дойдём.

Старший радист встретила нас там же и в той же позе. С такими ранениями первые несколько дней широкого выбора в положении тела не было, тем более с шинами на ноге. Глаза её смотрели встревоженно-близоруко, а пальцы скользили по одеялу в поисках очков.

– Как самочувствие, младший сержант? – бодрым тоном, характерным для любого руководителя, пришедшего к подчинённому в больничную палату, спросил Горбатюк.

– Спасибо, всё хорошо, товарищ капитан, – ответила она, поспешно заправляя дужки за уши, от чего они чуть оттопырились и снова стали выглядеть совсем по-детски. Стёклышко ещё это треснутое…

– Это хорошо! – поспешно подхватил он, опасаясь, наверное, возможного продолжения и жалоб. – Давай-ка, Светлана, шарманку свою заводи. Надо телеграмму отстучать.

Он шагнул вперёд, перекрывая широкой спиной весь обзор, и, судя по движениям плеч, протянул что-то лежавшей девушке. Подождал немного и забрал обратно. Когда капитан обернулся, смотрели мы с Загорским не на него, а на радистку, у которой словно вся кровь от лица отлила.

– Ну-ну-ну, милая моя, давай-ка подышим поглубже, – тоном родного дедушки начал военврач третьего ранга, подходя к изголовью. – Давай, и-и-и раз, и-и-и два!

Она задышала дисциплинированно, на счёт, а он, потерев предварительно ладони, начал массировать ей ушные раковины, обеспечивая приток крови. Через минуту-другую порозовели и щёки. Но на то, как трогательно и наивно выглядели в косых солнечных лучах её розовые ушки, смотреть мне стало совершенно невыносимо. Потому что, в отличие от Загорского, я понимал, какой запрос скорее всего просил отбить в штаб Горбатюк. И какой ответ вероятнее всего мы сейчас получим. И он никак не сочетался с ранеными, девочками и ранеными девочками, находящимися без поддержки регулярных частей во вражеском тылу. С двумя десятками бойцов.

– Спасибо большое, товарищ военврач, мне уже лучше. Руки у вас золотые просто, – смущённо улыбнулась она. Да так, что мне даже здоровое молодое сердце как тисками сдавило. – Я готова приступать, товарищ капитан!

– Давай, Света, телеграфируй! – кивнул Степан Маркович, убирая в нагрудный карман свёрнутый листочек. И закрывая карман на пуговицу.

Ответа мы ждали минут двадцать. И всё повторилось совершенно так же, как и в прошлый раз: радистка дёрнулась, ойкнув от боли в ноге, сжала зубы и начала записывать принимаемое сообщение. И слёзы потекли по её щекам почти сразу. И в обморок она упала точно так же, только бумагу передать Горбатюку на этот раз не успела. И нашатырь взял с тумбочки я сам, не вызывая фельдшера. Чувствуя, что дверь за нашими спинами капитан закрыл не просто так.

Он смотрел в листочек долго. Текста там, конечно, было мало, но то, что размышления он вызывал тяжкие, по лицу Степана Марковича читалось вполне ясно. Мы с Загорским стояли не шевелясь.

– Она в порядке? – спросил капитан, глядя на бледную девушку, неловко пытавшуюся утереть слёзы под очками.

– Относительно, – с недовольством врача, переживающего за пациента, отозвался Пётр Семёнович. – Если больше сеансов связи не планируется, я дал бы ей люминалу. И оставил спать. Она слаба после ранения.

– Не планируется, – сухо ответил Горбатюк. А Свету аж затрясло от рыданий. – Пришлите сестру, пусть поможет, или как тут у вас полагается. Оба за мной.

И он вышел из палаты, повернув не к ординаторской, а к выходу. Глянув мимоходом на плохо замытые пятна крови в местах, где носилки, затыльники винтовок и ещё какие-то железки сорвали краску. Под которой на светлом дереве были бурые разводы.

– Читайте. Про себя только, – буркнул он, передавая Загорскому листок, который нёс зажатым в кулаке.

Военврач обернулся на меня, повернувшись так, чтобы я мог читать, глядя ему через плечо. Расправил, осторожно разглаживая ладонью, мятую бумагу, кое-где будто бы влажноватую. И думать о том, от каких новостей могли потеть ладони у боевых капитанов разведки, не хотелось совершенно. Но читать пришлось.

«Правый берег Днепра занят прот. В вашем кв скопл сил переброска брон и арт. По возм отбыть к с Шульговка Днепропетр обл на соед с 273 СД». Позывной и дату Света записать успела, а вот время – уже нет. Тут и постарше, посильнее, поздоровее человек бы в обморок упал.

– Ваши предложения? – робким голосом спросил Загорский. Видимо, на правах старшего по званию. Либо из-за того, что сам предложений не имел. Он, судя по нему, и содержание телеграммы понял не до конца.

– Завтра тут будут если не танки, то миномёты, – еле слышно прохрипел Горбатюк. – Послезавтра – гаубицы. И мы все тут останемся навсегда. Это если бомбовозы не налетят. Тогда быстрее.

– Но как же… – Пётр Семёнович прижал пальцы к губам. Жестом, более характерным для земского врача прошлого века из каких-нибудь дешёвых водевилей.

– Элементарно, – ответил зло капитан, и я аж вздрогнул, как похоже вышло на Ливанова опять. – Вж-ж-ж – у-у-у-у – бабах! И тишина.

От его доходчивого пояснения порядка действий при воздушной атаке бомбардировщиков легче, конечно, не стало. Стало холодно спине и жарко в груди.

– Как дойти до этой Шульговки без проблем? – со второго раза получился вопрос у меня. С первого связки как-то не сошлись. Да ничего у нас как-то не сходилось.

– Без проблем? Никак, – с грубой прямотой ответил он. И Загорский опустился на скамейку, возле которой мы стояли. – С минимальными – бойцы и персонал медпункта выходят к Знаменке, дальше на Александрию, ко Днепру. Ночные переходы, переправа под огнём.

– Это минимальные? – едва слышно прошептал Загорский.

– Это, Пётр Семёныч, вообще идеальный вариант. Идти ночами по тылам и надеяться на то, чтобы на переправе были лодки. Или на берегу деревья, – жалеть он нас не планировал. Как и себя.

– Нам нужно время, чтобы подготовить раненых к транспортировке, – не узнав своего голоса, сказал я.

– Вам, сержант, нужно вернее понять сложившуюся обстановку, – с большими паузами, в которых угадывались другие слова, ответил Горбатюк.

– А как же Красная Армия? Контрнаступление? Выбить мерзавцев с родной земли? – на Загорского было больно смотреть. И не было понятно – он и в самом деле не понял сказанного, или старался убедить себя в том, что всё будет хорошо.