Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

Глава 11
С небес на землю

– Я не полечу, – выдохнул он.

Коля, не глядя мне в глаза, стоял напряжённый и явно злой. И я его отлично понимал, потому что сам был точно таким же.

– С чего бы? – сдерживаясь, спросил я.

– Как я отряд брошу? Мирон Васильевич, Гаврила Ильич, остальные тут останутся, немца воевать, а я – в тыл? Не по‑товарищески это, не по‑советски.

Я глубоко вздохнул. И выдохнул. Три раза подряд.

– Ты кто такой?

– А? – удивился он, наконец посмотрев мне в глаза.

– Не «а», а кто ты такой? Отвечать!

Командовать, как старшины и тем более полковники с генералами, я так и не научился. Но использовать «рабочий» голос в нерабочей обстановке умел.

– Сержант Рабоче‑Крестьянской Красной Армии! – отчеканил он.

– Какая первоочередная задача у Рабоче‑Крестьянской Красной Армии?

– Уничтожить врага, посягнувшего на Родину!

– Ответь мне, сержант, но сперва подумай внимательно. Что для армии и Родины нужнее? Чтобы ты остался тут и геройски погиб, как ребята в Бресте, Риге, Кишинёве? Как под Уманью, в Днепропетровске, в Киеве вот прямо сейчас? Или чтобы ты своими собственными руками спас сто, двести, триста красноармейцев, вернув их в строй?

– Я могу с диверсиями, в тыл врага… – вскинулся было он.

– Ты один можешь вернуть в строй батальон. Целый батальон, сержант! – я сорвался на рык. – И из них каждый сможет пойти в тыл с диверсией, если будет приказ! Спасти жизнь товарищу, подарить ему возможность громить врага! Да не одному, а целому батальону! Думай, я сказал!..

Он опустил глаза и закрыл рот.

– Я же думал, это из‑за Лиды, – от пролетарской уверенности не осталось и следа.

– Плохо думал. Думай дальше. Но рядом со мной, учась и запоминая всё, что видишь, всё, что слышишь. Ты отделением командовал, опыт имеешь, разный опыт, нужный, Родине нужный! Разведка ты, или дурилка картонная⁈

– Разведка! – он поднял глаза.

– Тогда смотри в приказ, сержант. «Поступить в распоряжение военврача Николина». Ознакомился? Подпись увидел? Марш собираться!

– И не криви рыло, Коля! Ты ж у самого доктора Николина в бригаде, это тебе не с шашкой на танки! Это, брат, наука! – Краско говорил убедительнее меня, гораздо.

К аэродрому нас пришли проводить и Борис Наумович, и они с Тимофеевым. Но двое молчали, говорил один Мирон, иногда дёргая обожжённой щекой. И Зинченко только пакет какой‑то передал, пошептав что‑то на ухо вскинувшему брови Чарному.

– Ты с ним на ноги полк поставишь! Дивизию, может! Хотя нет, дивизию не успеете, войне‑то скоро конец… Но полк – железно! И слушай мои напутственные слова, сержант. Доктора Николина беречь, как красное знамя. Такие, как он, нужны партии и Родине. А ты, коли повезёт подучиться малость у него, сам таким же стать можешь, понял? Не слышу! – повысил голос он.

– Понял, Мирон Васильевич… Он и сам то же говорил, – удивлённо, хоть и по‑прежнему хмуро, покосился на меня Чарный.

– Нет, ну ты вовсе‑то уж не позорь меня, Коля! – кавалерист закатил глаза. – Тебе что, двое старших по званию одно и то же повторять должны? А ну‑ка соберись, казак! И дальше слушай напутствие. Николин, конечно, мужчина серьёзный, но доктор. А они, как счетоводы, в очочках через одного и вроде как малость пришибленные. А этот и вовсе отбитый, да к тому же контуженный. Поэтому могёт быть чуток рассеянным. А ты, казак, рассеянным быть не должо́н! И за боеготовность бригады доктора Николина отвечаешь лично, понял? Вон, и товарищ майор говорит!

Зинченко согласно кивнул, не пряча улыбки.

– Потому – следить в оба! Шуруй давай, казак‑санитар!

Он проводил уходящего к самолёту Чарного взглядом, вздохнул и обнял меня.

– Спасибо, Иван, – неожиданно тихие, после недавних, слова заставили вздрогнуть. – Глядишь, живы будут.

– Ну, бывай! – продолжил он уже прежним тоном, отстраняясь. Загадывать не станем, но, может, и свидимся!

– Свидимся! Только чур чтоб своими ногами ко мне пришли, без носилок! Потому как лёжа спирт за Победу пить неудобно! – ответил я, пожимая руки и обнимаясь с каждым.

И на душе было теплее от того, что любой из этих, повидавших столько ужасов, людей понимал и поддерживал моё желание спасти хотя бы одну семью на этой страшной войне. Просто потому, что я мог  это сделать. И холоднее было от того, что встретиться мы могли совсем не так, как хотелось бы. А могли и не увидеться больше никогда.

Самолёт гудел моторами, и этот гул, то стихавший, то нараставший, то ли из‑за смены высоты, то ли ещё по какой‑то причине, казался оглушительным после ночной тишины Харькова. Мы сидели в железном брюхе, на откидных лавках вдоль бортов, и каждый, наверное, думал о чём‑то о своём, как в той песне. Я думал о том, что этот самолёт, судя по аккуратным заплаткам на фюзеляже, тоже побывал под обстрелом и тоже выжил. Как и все мы.

Оксана сидела напротив, привалившись спиной к вибрировавшей переборке, и держала за руку Катю. Белова, всегда такая собранная у стола, сейчас вцепилась в ладонь старшей подруги‑товарища так, что побелели костяшки и ногти. Глаза её были крепко зажмурены, губы сжаты в белую полоску. Коля обнимал Лиду, прикрывая её от ледяного сквозняка, тянувшего откуда‑то с хвоста. Маруся, самая молодая из нас, сидела, сжавшись в комочек, и смотрела в одну точку на противоположной стене.

– Первый раз лечу, – прошептала Катя, не открывая глаз. Я удивился тому, что разобрал слова, думал, при таком шуме надо на ухо орать, иначе ничего не услышишь.

– Я тоже, – неожиданно призналась Оксана. Громко, уверенно, как всегда. – На таком – первый. Но ты не боись, эти, говорят, надёжные. Вон, глянь, сколько дырок залатали, а ничего, летает. Вот я на санитарном У‑2 летала как‑то раз, вот где ужас, мать‑то его. Трещит всё, всё болтается, фанера кругом, верёвки какие‑то, бр‑р‑р. Тут лучше не в пример, я точно тебе говорю, Катюха!

Я перевёл взгляд на носилки, на которых лежал раненый. Старший из четырёх его охранников, высокий шатен в чине капитана, сидел рядом, держа автомат на коленях, и смотрел на меня с тем особым, настороженным вниманием, с каким обычно смотрят на других те, кто по долгу службы привык никому не доверять.

Товарищ «Иванов» дышал ровно, но слишком часто. Пульс тоже частил, но ритм держал, Оксана недавно проверяла. Швы, наложенные в Харькове, были сухими, чистыми, без признаков воспаления. Я, помню, ещё в больнице удивился тому, как быстро они подживали, организм у этого особого человека был, видимо, очень здоровый, и обмен веществ завидный. Или просто очень сильная воля к жизни. Такая, какой позавидовал бы любой.

– Как он, доктор? – тихо спросил старший охраны, наклонившись чуть ближе. Не убирая рук от автомата.

– Нормально. Пока нормально.

Я закрыл глаза, думая о том, каким же редким чудом, какой чередой чудес спасся этот смелый человек, доставивший какие‑то важные, наверняка даже особо важные, сведения из потерянного Киева. Думал о его храбром сердце, которое держал в своей руке и которому не дал остановиться. Думал о том, сколько ещё таких же храбрых сердец бьётся сейчас там, внизу, под крылом самолёта, где тянулось не зелёное море тайги, а степи черноземья. И сколько из них биться перестанут. Тьфу ты, да что ж такое, гул этот низкий, что ли, на такие мысли наводит? Вот же он, живой и почти здоровый, лежит себе…

Открыв глаза, надеясь дать себе самому подтверждение того, что всё в порядке, я вдруг понял, что на этот раз самообман и самовнушение не сработали. Грудная клетка Иванова, та её половина, что была ближе ко мне, не поднималась. Правая часть двигалась часто, судорожно, а вот левая оставалась неподвижной. Так люди не дышат. Если только у них не открылось внутреннее кровотечение, и кровь не начала сдавливать лёгкое. И не начался гемоторакс, который в ближайшие минуты нагонит в грудной клетке давление, от которого сместится и снова остановится храброе сердце.

– Оксана, набор! – приказал я, падая на колени, к носилкам. Ударившись левым о какую‑то железку, торчавшую прямо из пола.

Она не спросила, зачем, просто сдёрнула с лавки свой вещмешок, и оказалась рядом, напротив. Судя по привычному упоминанию ног и угла, вырвавшемуся с шипением – тоже приложилась обо что‑то.

– Что случилось, товарищ военврач? – старший охраны вскочил, перехватив автомат.

– Внутреннее кровотечение. Давит на лёгкое. Буду оперировать. Вы двое – держите его, вы за плечи, вы за ноги. Оксана, трубки есть?

– Нету, Вань, – покачала она головой, точно зная наперечёт содержимое своей военно‑медицинской косметички. – Кто ж знал‑то…

– Ты, – я ткнул пальцем в замершего напротив парня с чёрным масляным пятном на щеке, авиатехника или кого‑то вроде него, – найди трубку, резиновую, подлиннее и чем тоньше, тем лучше. Катя, неси воду и держи наготове.

Парень рванул куда‑то в сторону кабины пилотов, едва не завалившись на Иванова. Который выглядел уже откровенно паршиво.

В прошлый раз я работал в его грудной клетке в операционной, при ярком свете, с ассистентами, с полным набором инструментов. Сейчас под рукой было только то, что было. Но и этого могло хватить. Должно  было хватить.

– Нате, доктор!

Техник протянул чёрный шланг, вонявший так, что слезились глаза.

– Дело пахнет керосином, – пробормотала Оксана, подавая мне скальпель.

– Тут вообще всё очень сильно пахнет керосином, – сурово отозвался парень. – Это ж авиация, мать‑то её…

– Вот золотые слова, браток! Как Боженька смолвил, – хмыкнула военфельдшер, указывая Марусе изменить чуть угол наклона иглы, которую та уже почти ввела в вену Иванова. То, что при такой кровопотере пора было начинать капать всё, что есть, и побыстрее, из наших знал каждый.

– Бога нет, – ещё строже, но с меньшей уверенностью буркнул техник. Не сводя глаз с моих рук, которые опять готовились резать по живому.

– И опять прав, браток! Зато вот доктор Николин у нас есть. И сейчас он отучит этого дяденьку помирать у него на глазах, – кивнула Катя, подставляя банку. – А то ишь, моду взял! Второй раз!

Я невольно хмыкнул. Юмор на войне – странная штука, в самые, казалось бы, неподходящие моменты прорывается, выручает, не даёт сойти с ума.

Разрез, а точнее прокол, сделал в стороне от старого шва, наложенного в покинутом нами Харькове. Ввёл дренажную трубку, ту самую, топливную, предварительно протёртую спиртом. Вонь, конечно, никуда не исчезла, но с этой иллюзией антисептической обработки мне было как‑то привычнее. Хотя, конечно, вряд ли стафилококки и прочие столбнячные палочки выживали в керосине или бензине, или чем тут заправляли самолёты. Второй конец опустил ниже, сливая кровь из Иванова, как бензин с машины. Когда вслед за кровью, которой вылилось около полулитра, пошли со свистом лопаться кровавые пузыри – воздух, вытесняемый расправлявшимся лёгким – опустил шланг в банку.

– Остановка дыхания! – крикнула Оксана.

– Раздыши, – отозвался я, всовывая банку в руки Кати.

– Да как⁈ На нём же места живого нет! – едва не всхлипнула она, пытаясь зачем‑то поднять правую руку Иванова.

Перебираясь ближе, скользя в кровавой луже, я вспомнил, что в этом времени привычной мне практики искусственного дыхания ещё не было, её придумают лет через десять. Были какие‑то мешки с рычагами, древние прадедушки аппаратов ИВЛ, были серебряные трубочки, которыми помогали начать дышать новорождённым акушерки. А вот тем, кто так, на ровном почти месте, забывал, как это делается, просто разводили и сводили руки, раздвигая и сдвигая рёбра, накачивая воздух. Такие движения сейчас товарищу Иванову были не под силу. И шовного у нас с собой вряд ли хватило, чтоб перештопывать его по новой.

Я склонился над лицом особого пассажира, зажал ему нос и вдохнул воздух в рот.

– Что вы делаете⁈ – ахнул капитан.

Отвечать я не стал, глядя искоса за тем, как поднималась грудь раненого. Перемазанная йодом и покрытая швами. Обеими сторонами поднималась, значит, наполнялись оба лёгких.

– Кровь в трубке, – воскликнула Катя.

Ей я тоже не стал отвечать, только моргнул, мол, нормально это. Ещё б не нормально, если давление восстановилось настолько. И выдохнул я в него, наверное, литра три, не меньше.

Выдохов сделал шесть.

– Дышит, – выдохнула Маруся перед седьмым.

– Пульс? – спросил я.

– Ровный. Семьдесят два. Наполнение хорошее, – Оксана отвечала с паузами, во время которых зубами надкусывала и с треском отрывала полосы пластыря. Глядя на меня непривычно.

Вернувшись по скользкому полу обратно и закрепив дренаж, обратился к технику, который таращился на кровавую лужу под ногами:

– Браток, найди, раз ты такой хозяйственный и всё тут знаешь, пару‑тройку ящиков одинаковых.

– Зачем? – поднял на меня совершенно ошалелые глаза он.

– Носилки с товарищем надо повыше поднять, чтоб вода из банки в него обратно не заливалась, – кивнул я на розовато‑красноватое содержимое импровизированной дренажной ёмкости. Обыкновенной литровой банки. – Про сообщающиеся сосуды слыхал?

– Ага. Сейчас! – и он кинулся, но на этот раз в сторону хвоста. И вернулся вскоре с парой ящиков, вторую пару нёс Коля, побежавший за ним следом.

– Вот! Вот это дело! Давайте их поближе, чтоб удобнее было, – велел я.

В компании с бойцами, что охраняли Иванова, соорудили ложе повыше, на него установили носилки.

– А сами вы где будете? – удивлённо спросил парень, размазав масляное пятно рукавом ещё сильнее.

– На полу, – пожал плечами я, опускаясь.

– В крови⁈ – ахнул тот.

– В крови, – подтвердила Оксана, что вязала из бинта крепление, чтобы повесить флакон с раствором на крючок в стене‑переборке, освободив Марусю, что пока держала бутылку на весу. – Мы ж военные врачи, паря. Кровь, дерьмо и волосы – это наша стихия. Ну а чего, не всем же по облакам‑то гулять?

– Товарищ военврач, а если бы вы в него трубку не вставили, чего было бы? – неожиданно робко и как‑то даже вежливо спросил старший от охраны, капитан.

– Помер бы, – спокойно ответила вместо меня Маруся, меняя руку, в которой держала флакон под самым потолком. Светловолосая девочка со вздёрнутым носиком, вчерашняя школьница.

– Как? – ахнул техник, глядя не на неё, а на вздрогнувшего капитана.

– Скоропостижно, – таким же спокойным и лёгким голосом пояснила Катя, собирая найденной под лавкой тряпкой кровь. – Ты бы, браток, нашёл ещё ветоши какой, а? Это Оксана Пална, вон, приучена в крови сидеть по уши, а у товарищей из особого отдела, наверное, нет той привычки…

Да, военный юмор – странный. Но смех, зазвучавший вокруг, будто в который раз отогнал подальше смерть. Ту, о которой без страха и почтения говорили здесь молоденькие девчата. Ту, которую не раз видели вблизи парни, охранявшие особого товарища Иванова, явно бывшего с безносой «на ты». С которой изо дня в день боролся каждый из нас.

– Товарищ военврач, – сказал капитан, когда смех утих. – Я доложу командованию о вашем подвиге. Вы спасли ценного сотрудника, прямо в воздухе, без оборудования, без всех этих ваших…

Я покачал головой, прерывая его:

– Это товарищ Иванов подвиг совершил, сумев выжить. В очередной раз. А я просто сделал свою работу.

Самолёт начал снижение. Моторы загудели как‑то по‑другому, громче, с подвывом.

– Воронеж. Садимся, – со знанием дела пояснил техник. С которого только‑только сошёл смущённый румянец после того, как Маруся, достав бинт, стёрла ему со щеки масляное пятно.

Посадка вышла жёсткой. Наш самолёт подпрыгнул раза три, дёрнулся, всё вокруг шумело и свистело. Мы прижимали к лавке и ящикам на ней носилки с раненым. Он открыл глаза, но при первой же попытке открыть рот я положил ему ладонь на губы и покачал головой. Тот только глаза прикрыл, поняв, что говорить пока не следовало.

Точно так же он прикрыл глаза, будто прощаясь и благодаря, найдя меня в шеренге у борта самолёта, когда подтянутые ребята выгрузили носилки с ним и понесли к машине. Молча. Разговорчивых среди них, кажется, не водилось, и все слова, что были сказаны в воздухе, там и остались. Капитан, прощаясь, просто пожал мне руку. А я просто отдал ему клочок бумаги, на котором было описано всё, что мы сделали с товарищем Ивановым: капельница, дренаж, герметизация грудной клетки. С точным временем напротив каждого действия. Надеясь на то, что тут, в Воронеже, он попадёт в хорошие руки, и владельцу тех рук эти сведения помогут, как и вся остальная история на бланках Первой Советской больницы города Харькова, написанная Соболевым.

Грузовик за нами подогнали только через два часа. Лида дремала на плече у мужа, сидя рядом с ним на таком же жёстком и неудобном креслице. Оксана, пристроив в головах вещмешок, расстелила шинель и легла прямо на пол. Катя с Марусей устроились по обе стороны от неё, и засопели они все втроём буквально через пару минут. Война учит многому тех, кто успевает научиться. В том числе и таким простым военным правдам: есть, пока дают, и спать при любом удобном случае.

Я рассматривал документы, полученные вчера от Бориса Наумовича. Там был приказ о присвоении товарищу Николину И. Н. звания военврача третьего ранга и диплом о высшем медицинском образовании, выданный Харьковским медицинским и подписанный профессором Цейтлиным, Александром Захаровичем. Даты на обоих были вчерашние. Вчерашним же числом был датирован и второй приказ: отбыть в сортировочный эвакуационный госпиталь №400, базирующийся в Тамбове, и поступить под командование военврача второго ранга Покровского Н. С. Про этот госпиталь и его работу в военное время я, кажется, что‑то читал во время учёбы, но вот фамилия эта мне не говорила ровным счётом ничего. Оставалось только надеяться на то, что там не будет проблем ни с прохождением фильтрации, ни с работой. И что приступить к ней удастся быстрее, не тратя время на проверки и формальности, что никому не будет дела до того, почему диплом выдан только в этом году, и не в положенное время, а вот только что, в сентябре. И что дата начала обучения в нём вообще не была указана.

Катя закинула руку на Оксану, коснувшись её груди. Товарищ военфельдшер открыла глаза, но не пошевелилась. Нашла меня, подняла бровь. Я успокаивающе качнул головой, дескать, спи, всё в порядке. Поднялся и укрыл их шинелями, своей и Лидиной – они с Колей сидели в обнимку под одной на двоих.

– Товарищ Николин? – спросил негромко, подойдя ближе, командир с петлицами лейтенанта.

– Да, это я.

– Прошу за мной, машина у крыльца, – он указал рукой, приглашая следовать к выходу.

Я помог подняться девчатам, охавшим и потиравшим глаза, оправляя форму, взял Оксанин баул и пошёл за лейтенантом.

Солнце только‑только показалось на востоке. Где‑то там, севернее и восточнее, был Тамбов, конечная точка нашего маршрута. Прохладный воздух освежал, и то, что он не пах гарью, кровью, хлоркой или керосином, было особенно приятно. Вздохнув пару раз поглубже, я забрался в кузов полуторки, протягивая руку Лиде. Девушки‑женщины взлетали над землёй с ойканьем и смехом, водитель, седой усатый боец в пилотке, хмыкал, стоя на подножке, глядя на то, как они оправляли юбки, усаживаясь на набросанные шинели и мешки. У борта за кабиной лежал скрученный матрас, молодая семья сразу заняла его. Настроение было бодрым и весёлым, даже я чувствовал себя отдохнувшим, хоть и не сомкнул глаз со вчерашнего дня. Видимо, так бодрило чувство того, что до фронта от нас было несколько сотен километров, и что на уши и на душу не давили звуки разрывов снарядов, близость врага.

Грузовичок фыркнул, вздрогнул и поехал.

– До вокзала минут сорок, – говорил встретивший нас, перекрикивая ветер и шум мотора. – Отправление эшелона в половине седьмого, время есть, с запасом!

– Хорошо, – кивнув, крикнул я. Придерживая за плечи Оксану и Катю, сидевших по обе стороны от меня, подскакивавших на каждой кочке.

– Там товарищ военврач второго ранга вас встретит, у меня пакет для него. Ну и в Тамбов, – продолжал он. Я только кивал. До той самой поры, пока не вскинулся, поднимая глаза. Потому что такой звук раньше уже слышал.

Шум двигателя и ветра сперва скрывал его, но с каждой секундой гул нарастал. И от него холодело в животе у каждого, кто узнавал, кто слышал хоть раз подобное. Тёмное небо на западе гудело близкой смертью, десятками и сотнями смертей. Как тогда, под Новомосковском, к которому мы так рвались, ещё не зная, что опоздали. Тогда, когда шевельнувшийся от страшного напряжение осколок забрал жизнь Армена Геворковича Атоянца. Да, память врача – странная штука. Ты не вспомнишь, хоть плачь, половины тех, кого спас. Но никогда не забудешь того, кого спасти не смог. И не было разницы в том, у операционного ли стола, в чистом поле или в перелеске, где остались навсегда Степан Маркович Горбатюк, Пётр Семёнович Загорский, Пал Палыч Сироткин, Света Горелик…

Но думал об этом я как‑то странно, в фоновом режиме, вскочив, напугав девчат и, кажется, даже лейтенанта и замолотив ладонью по кабине:

– Стой, отец! Воздух! Все вон из машины, бегом к деревьям!

От автора:

Дикая ярость и топоры ушкуйников против воли и ума капитана ледокола. Он быстро покажет кто на реке настоящий хищник! /reader/551371