Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 31 страниц)

Глава 21
Встречи в низах

Коля перехватил меня на переходе из третьей операционной во вторую. Я даже не знал, когда он вернулся от чекистов – в половине третьего ночи меня подняли на операцию, и я простоял у стола почти до шести. Теперь, в начале девятого, шёл на очередную обработку ожогового, парня из танкового экипажа, обгоревшего так, что каждую перевязку приходилось делать под общим наркозом, потому что без него он бы просто умер.

Силуэт Чарного возник в дверном проёме и будто полетел в мою сторону. По скорости его движения как‑то сразу было ясно: не порадует. Да и лицо, которое в полумраке коридора разглядеть удалось только тогда, когда он почти подошёл, было серьёзнее обычного.

– Две новости, – выдохнул он.

– Быстро, на ходу, – велел я, не замедляя шага. До операционной оставалось метров десять, и Серафима уже выглядывала из дверей, кажется, нервничая.

– По встрече – добро дали. Детали позднее. Лизавету убили.

Я остановился так резко, что он на автомате пролетел ещё на пару шагов вперёд.

– Кого⁈

– Лизку Чибирёву, сестру из терапии. Ты её, может, и не видел – она с Лиховым работала. Он – тот, третий в схеме. В том журнале, что Смирнова смотрела, Лизкины подписи были, а больные, точнее, уже покойники – почти все его, Лихова.

Я вспомнил её. Невысокая, тихая, с вечно испуганными большими карими оленьими глазами, она попалась мне за всё время в госпитале раза два, не больше, и каждый раз отводила взгляд, будто боялась чего‑то.

– Суки, – вырвалось у меня. – Как?

– Удавили ночью, в её же комнате, в том корпусе, где вроде общежития при госпитале. Матросова там видел, работает уже, злой, как собака. Свидетелей нет, следов нет, никто ничего не слыхал‑не видал. А она, говорят, вчера весь день сама не своя ходила.

– Как чувствовала, – сказал я. – Но молчала. Или хотела рассказать, да не успела.

Серафима, так и стоявшая в дверях, сделала было шаг навстречу, но я поднял руку, останавливая её. Она кивнула и скрылась обратно.

– Так, Коля, давай‑ка опять к «коллегам». Хотя нет, стой… Лучше позвони и тут их дождись. Пусть пришлют кого угодно для охраны периметра. «После обеда» нам не подходит. Вчера надо было, как всегда… Самим нам у каждой сестринской положить некого – своих едва на посты в отделениях хватает, и девки опять же… У них, наверное, тоже с людьми не перебор, но снаружи‑то хоть пара человек приглядеть сможет? И подумай, может, кого из выздоравливающих подтянуть? Из «лёгких», ходячих.

– Понял. Сделаю, – кивнул он и пошагал к выходу, широко.

Я толкнул локтем дверь операционной. Серафима уже стояла у стола.

– Проблемы? – спросила она, не глядя на меня.

– Меньше, чем у него, – хмуро отозвался я, кивнув на раненого, который лежал, укрытый простынёй, и тяжело, со свистом дышал сквозь сжатые зубы. – Я надеюсь. Работаем.

Вечером мы с Колей шли по адресу, указанному на веленевой визитке. Улица была тихая, окраинная – частные дома, палисадники, резные наличники на окнах и причелины‑полотенца на фронтонах. Где‑то далеко выла собака, кудахтали куры, создавая с одной стороны совершенно мирную картину. С другой стороны – калитки не скрипели, народу не было ни души ни на дворах, ни на тёмной улице, и проклятая псина надсаживалась, как по покойнику. Или это просто нервы были натянуты струнами? На которых теперь любой звук, любой шорох начинал наигрывать что‑то тревожное.

По пути Коля, дважды, слово в слово, передал мне разговор с Березиным. Старый чекист к моему предложению отправиться на «малину» – так он, по словам Чарного, назвал явку этого самого Франта – отнёсся без особой радости. Но, во‑первых, лишних людей, которых можно было бы отправить, ни у кого из нас не было. Во‑вторых, лишних и не звали – приглашение «от дяденьки» было для Николина, а Николин, как уже не раз сетовал начальник госпиталя, был всего один. А Толя Франт, как ни странно это звучало из уст майора госбезопасности, был человеком слова, и если обещал разговор, значит, и должен был состояться именно разговор. Другое дело, чем он мог бы закончиться.

– Он про Франта ещё что сказал? – уточнил я.

– Сказал, что среди своих он – фигура известная, уважаемая, но держится всегда в тени. Политикой не занимается, сроду в неё не лез, и с немцами не связан. Из «бывших», старых. Закон чтит, но свой, воровской, потому и может доктору, тебе то есть, рассказать то, чего никому из митряшовских и матросовских нипочём от него не узнать. Ещё сказал, что у него какие‑то счёты с Гущиным могут быть, давние, ещё с лагерей.

Нужный дом был крайним по проулку, низким, таким, что окон почти видно не было. Функцию хилого забора успешно дополняли заросли терновника и шиповника, опоясывающие участок. Перед калиткой, которая торчала, кажется, прямо из колючих зарослей, где почти не было листьев, но на их густой непроходимости это никак не сказывалось, стояла лавочка. На лавочке сидела фигура в облаке густого удушливого махорочного дыма.

– Один проходит, – просипел из облака тип сугубо бандитского вида: бритый череп, давно не бритая мощная нижняя челюсть, мятая кепка, надвинутая на самые глаза, фикса во рту и телогрейка, под которой явно что‑то было. – Второй тута ждёт.

– Правильно говорить «здеся», – буркнул Коля, но опустился рядом с хрипатым на выкрашенную когда‑то давно блёкло‑голубым скамейку.

– Шуткуешь? – просипел тип, доставая кисет. – Я тож люблю. А про Гитлера новый анекдот слышал? Приходит, значит, Гитлер к гадалке…

Я не стал слушать продолжение. То, что этот уголовник не собирался прямо сразу убивать Колю, было ясно. Да и шансов у него, откровенно говоря, не было. Фронтовая разведка для таких, как этот в кепке – точно не по зубам орешек. Тут не то, что зубы вылетят – как бы всю башку не разворотило.

Я шагнул в калитку, прошёл по выложенной битым кирпичом, скрипевшим при каждом шаге, дорожке и поднялся на крыльцо. Дверь открылась прежде, чем я успел постучать.

– Проходите, Иван Николаевич. Вас ожидают.

Молодой парень в чистой, кажется, даже отглаженной косоворотке, посторонился, пропуская меня в сени. Я пригнулся, потому что высоту дверных проёмов в деревенских домах помнил со старшей школы, и вошёл, ожидая увидеть что‑то вроде притона: грязные стены, окурки на полу, смрад и пьяные рожи, смотреть на которые больше противно, чем страшно, но и страшно тоже. Но вместо этого оказался в комнате, которая больше напоминала кабинет дореволюционного присяжного поверенного или, скажем, нотариуса. Тяжёлые тёмные портьеры на окнах, массивный дубовый стол с резными ножками, крытый скатертью с кистями, книжный шкаф с потрёпанными корешками толстых томов, а на комоде, инкрустированном перламутром – семь слоников, от большого к маленькому, выстроенных в ряд. И абажур. Огромный, матерчатый оранжевый абажур с бахромой, нависавший над столом так низко, что свет под ним ложился на бархат скатерти ровным кругом. За этим кругом, сложив в нём перед собой руки, сидел Толя Франт.

Жуликов послевоенного времени я помнил по фильмам Говорухина и Урсуляка. Довоенных – по ленте Файнциммера про трактир на Пятницкой. Этот был чем‑то даже похож на постаревшего Француза из последнего фильма. Только тот, если мне не врала память, работал на милицию. Этот же, судя по холёным рукам и ногтям, в пролетарско‑трудовом смысле не работал, видимо, никогда. Лет пятидесяти, может, чуть больше, гладко выбритый, с аккуратно подстриженными усами, он смотрел на меня с интересом энтомолога. Манжеты сорочки, выглядывавшие из рукавов пиджака, были безукоризненно белыми. Он походил на инженера, на преподавателя гимназии, на кого угодно, только не на уголовного авторитета. И лишь глаза, какие‑то тёмно‑карие, едва ли не чёрные, изучавшие меня, как препарат в колбе, выдавали в нём того, кто имел дело с опасностью и под смертью ходил не раз. Но не так, как в бою, на войне, а с бандитским куражом, хоть и помноженным на явно богатый опыт.

– Добрый вечер, – сказал он, и голос его, низкий, с лёгкой хрипотцой, звучал спокойно и ровно. – Присаживайтесь, Иван Николаевич. Чаю? Или, может быть, чего покрепче?

– Благодарю, я на дежурстве по отделению сегодня, – ответил я, опускаясь на стул напротив, жёсткий, с высокой спинкой. – И во времени, увы, стеснён. Так что давайте сразу к делу.

Франт чуть усмехнулся. Я решил, что с ним лучше говорить на его языке, и, кажется, не прогадал. Начни он «ботать по фене», мне пришлось бы туго – в этом я силён не был. А вот фильмов и книг про царское время попадалось много, был в той эпохе какой‑то свой шарм, своя неторопливая размеренная стабильность, которая мне нравилась.

– Прямота – достоинство, которое редко встречается в наши дни, – заметил он. – Что ж, извольте. Я пригласил вас для того, чтобы сообщить, что общество осуждает воровство лекарств в госпитале.

Он произнёс это медленно, весомо. Я понял: «общество» – это не советские граждане, не партия с правительством и не трудовой народ Тамбовской области. Это те, кто живёт по своим, неписаным, блатным законам. И они осуждают воровство. Звучало довольно странно.

– Это не может не радовать, – ответил я, стараясь придерживаться его же «старорежимной» лексики. – Как случилось так, что у… общества сложилось такое мнение? А как же «ворон ворону»?

– Эти – не во́роны, – помолчав, ответил Франт, и его пальцы, лежавшие на зелёном сукне, чуть изменили положение. – Не честные жулики, и тем более не фартовые. Это суки, что крадут у своих. Таких нигде не любят, если я не ошибаюсь.

Он прищурился, глядя на меня поверх сложенных рук. Переход от фраз из благородных романов к его, скажем так, профессиональной терминологии, вышел гладким, незаметным. Этот, пожалуй, тоже мог играть разные роли. И языков, наверное, знал не два и не три.

– Почему бы тогда не позволить сотрудникам сделать свою работу? – вкатил я пробный шар, помня о словах Березина, точно зная, почему «не».

– Я, Иван Николаевич, живу по закону. Он отличается от советских, но тоже строг и справедлив, порой даже более, чем народный суд. Я, скажем так, ограничен в средствах… коммуникации.

– Ясно, – кивнул я. – Ваш закон не велит терять лицо, сотрудничая с… отдельными товарищами.

– С любыми  товарищами, – надавил он – Но с вами, с врачом, я говорить могу.

– Вы верно отметили, я врач. Ловить и стрелять эту мразь – не моя работа. Я скажу о том, что узнаю, тем, кто должен этим заниматься. – Я смотрел ему прямо в глаза. – Предупреждаю сразу.

– Честный, – кивнул он, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на одобрение. Хотя он и смотрел на меня так, будто приценивался. – Это хорошо. Мне не важно, что и кому вы скажете, Иван Николаевич. Обществу надо знать, что Франт с красными не работает. Так и будет.

Он подался вперёд, и свет от абажура упал на его лицо, прорезав глубокие тени под скулами.

– Есть вещи, которые общество терпеть не намерено. Лекарства, которые уходят на сторону, на чёрный рынок – это одно. Лекарства, которые приходят от немцев и уходят к ним же, – совсем другое.

Вот это номер. Значит, коробочка в кабинете Покровского была точно не случайной. В тылу, здесь, в Тамбове, кто‑то получал сильнодействующие препараты от врага. Но с какой целью? Одна из партий окажется отравой или просто водой – и несколько раненых погибнут? Мелко. Кто‑то решил затарить склад «трофеями», продав советские лекарства на чёрном рынке? Тогда в случае подмены ампул погибнет больше народу. Но это сложнее. В любом случае, здесь, как говорил Коля, пахло уже не просто уголовщиной. Это была диверсия. И она уже  осуществлялась.

– Откуда знаете? – спросил я, стараясь сохранять спокойный тон.

– Птичка напела, – хмыкнул Франт. – Шучу, разумеется. Есть у меня свои люди, и среди тех, кто покупает, и среди других. Они видят, слышат, иногда сообщают всякое… интересное. Гущин – не сам по себе. За ним стоят другие люди, которым нужны не только барыши с продажи «лекарства», но и связь с той стороной. Я не знаю, кто конкретно, но знаю, что связь идёт именно через госпиталь. И это, доктор, уже не просто воровство. Это измена. А за измену и у нас спрашивают строго.

– У вас? – переспросил я.

– У нас, – подтвердил он. – Вокруг война, доктор. Мы все живём на своей земле, в своей стране, и любим её, хоть и каждый по‑своему. И отдавать её врагу, фашистам, не хотим, как и все.

Он замолчал, глядя на меня в упор. Я выдержал его взгляд.

– Мне нужен каждый из тех, кто известен вам, – сказал я.

– Сможете сделать так, чтобы обо мне не было ни слова? – спросил он.

– Смогу.

– По рукам.

И рука вора, сухая, с длинными пальцами и безукоризненным маникюром, коснулась руки хирурга. Пожатие было коротким, но крепким. И в нём, в этом соприкосновении двух противоположных миров, было что‑то большее, чем просто сделка. Но мне было не важно, чем руководствовался Франт – своими интересами, вероятнее всего корыстными, своими понятиями о чести, пусть и воровской, страхом перед приходом врага или просто точно такой же усталостью и неприязнью к бардаку, которые вполне могли сделать союзниками врача и вора.

– Последний вопрос, Иван Николаевич, – раздалось мне вслед, когда я уже поднялся и повернулся к выходу, считая разговор законченным.

Франт сидел там же, но ещё сильнее подался вперёд, в столб света под абажуром, отчего лицо его сделалось ещё острее и темнее.

– Вы пришли сюда в одиночку. Почти ночью. Зная, что встреча может быть опасной. Вы боитесь смерти?

Тени будто кружились по его лицу. Вряд ли это был нервный тик – скорее, он сжимал челюсти, и такой эффект давали желваки под натянувшейся кожей. И сейчас вор был напряжён гораздо сильнее, чем за весь этот наш разговор.

– Я врач, как вы уже сказали. Смерть – мой враг. Мой вечный противник, как ни пафосно это звучит. Моя война началась раньше этой, с немцем, и длиться будет всю мою жизнь, сколько бы её ни осталось. Если ты боишься врага, то уже проиграл, ещё до боя. Я ненавижу смерть. Но не боюсь её.

Он смотрел на меня не моргая. Пальцы, в начале фразы переплетённые корнями старого дерева, сжались в кулаки.

– Достойный ответ. Странный для молодого человека, но несомненно достойный… Как рано вы поняли, что страх крадёт победу, – помолчав, проговорил он. Другим, новым тоном, не поучающим, без тени превосходства. Обычным голосом обычного взрослого усталого человека.

– Война, Франт. Война быстро учит. А тех, кто крадёт Победу, нашу Победу над нашим общим врагом, я тоже ненавижу. И не я один, судя по всему. Поэтому мы победим. Обязательно победим.

Я вышел из дома и услышал хрипловатый смех – Коля и тот самый тип, что стерёг калитку, хохотали взахлёб над очередной шуткой, повалившись друг на друга. Увидев меня, Чарный поднялся и шагнул навстречу.

– Пошли, Коль. Загостились мы тут. Там раненые ждут. И другие, здоровые. Пока здоровые, – хмуро сказал я.

– Бывай, Стылый! – махнул сержант разведки, поднимаясь со скамеечки. – Дела, видишь? Служба!

– И ты бывай, служивый! – отозвался тот, и его голос вдруг стал серьёзным. – Даст Бог, больше не свидимся. Глаз у тебя лютый, таких всегда надо первыми валить.

Коля только хмыкнул и кивнул, не сказав ни слова. Мы двинулись по тёмной улице обратно, к госпиталю.

– Ну как? – спросил Коля, когда мы отошли на приличное расстояние.

– Хуже, чем я думал, – ответил я. – Главное то, что, как и предполагали с Березиным, Гущин работает не один. За ним кто‑то стоит, и этот кто‑то плотно связан с немцами.

Чарный едва слышно присвистнул.

– Ничего себе кубло… А фамилии он назвал?

– Да. Фамилии, имена, приметы… Передам «коллегам», и будем ждать.

– Ждать, – повторил Коля, и в его голосе прозвучала горечь. – Лизку уже убили. Ждать, пока ещё кого‑нибудь удавят?

– По тому, как своими силами подстраховаться, думал? – перебил его я.

– Думал… Чего там думать‑то? Враг же кругом, пусть и не фашист, а как бы ещё не хуже – народный враг, изменники и предатели. С пониманием мужики восприняли, вроде как даже что‑то похожее на дружину сколотили, с дежурствами, с наблюдением. Там двое из разведки. У них, правда, три ноги всего на двоих, но башки‑то две! Сдюжим, Вань, сдюжим. Мы и тут проиграть права не имеем.

И он был прав. Проиграть мы не имели права, потому что тут игр никаких и не было. Это бандиты могли играть в свои кошки‑мышки, сливая друг друга. Ценой нашей ошибки уже была одна жизнь.

Встретили нас на территории госпиталя. От тёмных пятен, в которых угадывались полуторки, раздалось покашливание, от которого Чарный внезапно оказался с той стороны, прикрыв меня телом, направив ствол на звук. Хорошо хоть, не пальнул.

– Тихо, паря. Свои, – голос Березина мы узнали сразу, хоть у звучал он немногим громче последних оставшихся листьев на старом клёне.

– Как сходил? – спросил он, когда мы встретились между машинами. Тут, в кромешной темноте, заместитель Митряшова стоял с парой бойцов, поджидая нас. Наверное, с парой – точное число размытых теней я не разглядел.

– Пешком, – буркнул Коля, хотя спрашивали не его. – В те края на танке надо ездить, а не так ноги бить. В том шалмане я полтора десятка рыл насчитал. Пойди что не по плану – там бы и остались с доктором.

– Не суетись, сержант, – похолодел голос доброго дедушки. – Из тех, кого ты слышал, пятеро наших были. Они вас и обратно провожали.

– Провожали трое, – не унимался Чарный, которому явно вместо этих разговоров хотелось поскорее на ту шинель, что лежала возле сестринской.

– Пятеро, Коля, пятеро, – раздался голос из‑за спины.

– Серёга⁈ – подскочил мой старший санитар, обернувшись. – Ты тут откуда⁈

– Откуда надо. Пятеро нас там было, и пятеро за вами сюда пришло. А тем троим я по ушам надаю, клоунам. Хотя у тебя слух‑то всегда был, как у кошки, так что, может, и не стану. С военной разведкой в прятки играть – та ещё задачка, – высокая тень, появившаяся совершенно беззвучно, протянула руку.

– Лейтенант Мальцев, Сергей. Буду обеспечивать охрану госпиталя. Поздно прибыли, знаю уже, но как смогли, товарищ военврач, – жесткие пальцы пожали мою ладонь.

– Лизке всё равно, – снова буркнул Коля.

– Иди в госпиталь, – велел я, понимая его состояние. И продолжил, только дождавшись, когда скрипнет, открывшись и закрывшись, дверь на крыльце. С удовлетворением услышав в ночной тишине щелчок затвора между этими двумя звуками и напряжённый шёпот. Дружина, видимо, работала.

– Андрей Ильич, есть новые данные. Но свидетелей по тому делу, сами понимаете, не будет, кроме меня.

– Понимаю, Ваня. Излагай. Слушаем, орёлики, и запоминаем.

Под шелест последних листьев клёна я рассказал им всё, что узнал от Франта. Отдельно упирая на то, что главная фигура в этой схеме по‑прежнему оставалась в такой же тени, в какой мы стояли сами меж двух грузовиков.

– Ну вот и сложился пасьянс, – непонятно выдохнул Березин.

– Вы знаете главного? – догадался я.

– Процентов на девяносто пять уверен, что да. На девяносто семь даже. Но через пару часов, когда вся эта гоп‑компания будет у нас, буду знать точно. Серёжа, блокируй третий и пятый адреса. Время пошло, – скомандовал дед, умудрившись сделать это неслышным шёпотом так, будто в мегафон рявкнул. По крайней мере, видимых фигур вокруг нас не осталось.

– Спасибо, Ваня. Очень ты нам помог. За обещание твоё Франту не переживай, сдержишь – он у нас нигде проходить не будет. Если только сам да ухари его не полезут на рожон. Напрямую‑то сейчас мало, чего есть на них, но время военное, сам понимаешь. И законы военные.

Про то, что судить и наказывать на войне выходило гораздо быстрее, я знал точно. А ещё про то, что суд тот чаще всего бывал куда справедливее и уж точно неподкупнее.

– За девочку прости. Кто ж знал, что так шустро подсуетятся, паскудники… – судя по голосу, он сожалел о смерти Лизы. Или тоже умел играть, как бы не получше всех тех, кого я видел прежде. Ну, у него и опыта было побольше. – Ничего сказать не забыл ли?

– Лихов, – выдохнул я.

– Что «Лихов»? – насторожился старик.

– Третьим в схеме с подделкой категорий годности был Лихов. Вернее, есть. Муртазин, Бойко и Лихов. Остальные в госпитале – ни при чём.

– Лихов… Племянник Севостьяновский, военврача с девяносто второго эвакопункта, – проговорил Березин.

Назвав имя того самого, кто отвечал за работу всех военно‑врачебных комиссий в области.

Значит, сошёлся и второй, последний пасьянс.