Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 31 страниц)

– Оксан! Набор сюда! Катя, Маруся – перевязываем прямо на земле! Коля, твоим осмотреть каждый вагон, бегом! Всех плохих – сюда!

Вечерние сумерки прыгали и дрожали, озаряемые пожарищем, в которое превратились два последних вагона. В каждом из них были «тяжёлые». Теперь их не было – ни вагонов, ни людей, лишь два больших костра. При свете которых мы спасали тех, кому сегодня повезло больше. Сгорая, уходя на небо, покинутое «юнкерсами», мёртвые светили живым.

Руки каждого из команды делали своё дело, раскладывали инструменты, разматывали или сматывали бинты, рвали упаковки перевязочных пакетов. Мы развернули медпункт прямо в степи, среди горящих обломков и дымившихся воронок. Столиками были ящики из‑под снарядов и медикаментов, столом – сорванная с полозьев дверь вагона. Сёстры, ещё недавно смеявшиеся над шутками Ивана Арнольдовича, работали молча, быстро, с той страшной немой сосредоточенностью людей, слишком привыкших к виду крови и смерти.

Первый раненый – молодой боец с осколком в животе. Я вскрыл полость прямо там, на накрытой клеёнкой двери одного вагона, при свете горящего другого. Эфира найти не успели, только местное обезболивание, но он терпел, стиснув зубы, и глухо стонал сквозь сжатые челюсти. Осколок прошёл рядом с селезёнкой, задел тонкий кишечник. Я промывал, разбирая петли, а вокруг грохали новые взрывы очередного звена бомбардировщиков. Кто‑то из санитаров кричал, чтобы все ложились, но я не ложился. Будто чувствуя, что моё время ещё не пришло, а даже если и пришло, то за оставшиеся секунды я сделаю то, что должен.

Второй, третий, четвёртый – они шли потоком. Осколочные, ожоговые – всё смешалось. И я не заметил, как подошёл он. Просто в какой‑то момент, подняв глаза от очередной раны, увидел перед собой страшную фигуру. Услышал, как вскрикнула Маруся. Старик – совсем седой, с обвисшими усами – стоял, покачиваясь, и смотрел на меня. Из левого глаза у него торчала щепка – длинная, с ладонь, острая, в два пальца толщиной. Она вошла в глазницу, заняв её почти полностью. Ещё две, немногим меньше, сидели в щеке и в шее. Лицо его было залито кровью, но он стоял на ногах и даже пытался что‑то говорить.

– Дохтур, – прохрипел он, и я с трудом разобрал слова. – Ты прирежь меня, а? Сделай милость… Я устал… Устал умирать…

– Третья война кряду, – выдохнула жуткая тень, и из его рта потекла струйка крови. – Одна другой хуже… Устал… умирать…

Я посмотрел на свои руки. В обеих было по зажиму. Бросить оба сразу означало потерять пациента. Не бросить – потерять старика, который стоял передо мной и смотрел на меня своим единственным уцелевшим и пока ещё живым глазом с такой тоской, какой я не видел никогда.

– Коля! – рявкнул я. – Роняй его! Осторожно!

Чарный, возникший из дыма, как призрак, одним движением подсёк старику ноги и придержал рванувшееся к пеплу на месте сухой травы тело. Опустил на землю мягко, бережно, как ребёнка.

– Окс, обезболь!

– Есть, Вань! – она уже колола, нашарив вену под залитой кровью кожей. – Готово!

– Коля, держи ему голову. Крепко держи, но не дави. Сейчас я…

Я затянул туже жгут, примотал зажимы, кивнул Кате, и та сразу начала накладывать повязку. Старик лежал на спине, глядя в небо. Щепка в глазу подрагивала, вокруг неё уже начинал разливаться отёк.

– Окс, второй глаз ему залепи чем‑нибудь.

– А зачем второй‑то? – удивился Коля, державший голову старика.

– Потому что глаз, Коля, – две шутки, – буркнул я, осматривая рану. – В основном. Когда один шевелится, второй тоже. А у него во втором вон какое бревно. Раскачает его – сам себе весь чердак разворотит. Понял?

– Понял, – выдохнул Коля, сжав зубы. Прилагая усилия, чтобы не отвернуться.

Вокруг нас уже собрались те, кто мог стоять. Раненые, ждавшие своей очереди, санитары, сёстры – все смотрели, как я, затаив дыхание, тянул щепку из головы старого бойца. Медленно, очень медленно. Старик молчал. Только пальцы его, вцепившиеся в руку Коли, побелели от напряжения. Судя по извлечённому обломку, до мозга могла и не достать. Но могла и достать. Только чистить и проверять это здесь, в степи, при свете костра, не было ни смысла, ни воможности.

– Или пожить ещё, разве? – с сомнением, плавно, спросил старик.

В этом времени обезболивающих было небогато, но те, что были, работали на совесть. Правда, увлекаться ими было очень опасно.

– До Тамбова доедем, там напомни, я скажу. А до той поры рта не разевай, лежи, молчи и силы береги, отец. Больно ты крепок для того, чтоб всего на третьей по счёту войне дуба дать, – ответил я, отодвигаясь, чтобы не мешать Смирновой с перевязкой.

– Оксаночкой была. Оксанкой тоже. Оксей звали. Этот вон, вообще, в три буквы уложил. Окс, ну ты слыхал⁈ – бубнила она, обращаясь, кажется, к Коле, который только брови поднял. – Эдак и до одной укоротят. Буду товарищ О!

Но на скорости и ловкости рук её слова эти никак не отражались.

– Потери? – спросил я у подошедшего Панасенко.

– Два вагона, – ответил он хмуро. – Предпоследний и последний. Там, где тяжелораненые были. Паровоз, главное, цел, остальные вагоны – тоже. Через полчаса тронемся. Ты сам‑то как, Иван Николаич?

– Живой, – кивнул я. – Некогда помирать, Пётр Григорьевич. Дел невпроворот, каждому работы хватит. Даже тем, кто устал умирать.

За спиной начальника эшелона к пятому вагону улетал на носилках старик с белой перевязанной головой.

Головой вперёд, не ногами.

От автора:

Кому‑то кажется, я прожил скучную жизнь? Судьба закинула меня в 1941, дав возможность хлебнуть тяготы Великой войны. Грязь, боль, кровь

/reader/329362/3009433

Глава 14
Тамбовский волк тебе товарищ

Выгрузка превратилась в бардак.

Машины и телеги, поданные к составу ещё затемно, одна за другой отходили от путей, увозя раненых в сторону «четырёхсотого», как все на станции звали эвакуационный госпиталь. Я стоял у пятого вагона, сверяя списки, отмечая стабильных. Стабильными были все, правда, частью – стабильно тяжёлыми. Ни одного «двухсотого» за время пути, пусть и недолгое. Если не считать тех, что остались позади, на развороченных путях, в двух сгоревших вагонах. Но тем помочь вариантов не было. Снабдить каждый паровоз пушкой и велеть фашистским бомбардировщикам подлетать строго по заданной траектории, чтобы не нарушать прицеливания, я не мог, как и запретить им кидать бомбы в живых и раненых. К сожалению.

Бардак начался на третьем вагоне.

– Я не приму контуженных! – кричала на удивлённо замершего с носилками Колю какая‑то соплюха. – Нейрологических везите к Бурнштейну, в «двадцать шесть восемьдесят семь»!

Судя по моему старшему санитару, он в этих ребусах понял не больше моего, хоть и перезнакомился уже с каждым, вроде бы, на вокзале и в округе, знал в лицо и по именам водителей и возчиков. Но вот тут вышла осечка.

– Товарищ… женщина, – неуверенно начал он.

– Товарищ военфельдшер! – аж взвизгнула она, разведя плечи и выпятив то место, где, по моему твёрдому убеждению, у военфельдшера данного пола должна была находиться грудь четвёртого номера.

– Товарищ военфельдшер, – исправился Коля. – Мы только прибыли из Воронежа, дорогой попали под бомбёжку. В Тамбове впервые. Ни этих цифр, ни Хинштейнов, не знаем. Помогите сориентироваться!

– Кого попало шлют! – не унималась та. – Где товарищ Науменко⁈ При нём такого не было!

– Точно! Точно, товарищ! – как из ниоткуда возник рядом рыхлый рябой и закивал. – Я лично доложу товарищу Муртазину!

– Аполлинарий Фёдорович, вы знаете этих граждан? Я их впервые вижу, – тощая, кажется, кокетничала с опальным бывшим старшим санитаром.

– Слушай‑ка… – начала было Оксана, но я шагнул вперёд, отодвинув её плечом и оборвав встречную речь. Иначе точно не с того бы знакомство началось. И так‑то вон…

– Товарищ военфельдшер, здравствуйте. Военврач третьего ранга Николин. Имею приказ от Военного совета Шестой армии поступить под начало товарища Покровского. В составе бригады шесть человек, вместе со мной, сопровождаем раненых с эшелоном майора Панасенко.

Спокойная речь на тощую подействовала лучше. По крайней мере, строить глазки рябому, зыркать на Чарного и опасливо поглядывать на откровенно тревожно выглядевшую Оксану она перестала.

– Вам надлежит прибыть в госпиталь, товарищ Николин, – теперь она, кажется, переключилась на меня. Сопение Оксаны за спиной сделалось угрожающим.

– Мне бы адрес, – чуть вежливее сказал я. И ошибся.

– Мой? Пишите, – выпалила встречающая, не дав мне опомниться.

– Да твою ж в креста душу… – раздалось позади рычание, и, кажется, прямо на вдохе.

– Светланочка, давай отправим эту телегу до вас. Тут нужно перевязать троих, а на путях, в потёмках, не с руки это, – старческий голос Ивана Арнольдовича умудрился как‑то спасти всех – и одну военфельдшера от другой, и контуженных от отправки на какие‑то неизвестные цифры.

– Ой, Иван Арнольдович! А я вас не заметила, – разулыбалась тощая. Не понимая, что старый фельдшер её только что спас, буквально телом прикрыв.

– А я ж не такой уже импозантный, как Иван Николаевич, – обезоруживающе улыбаясь и разводя руки, шёл к ней старик. Одну руку разводя, ту, под которой костыля не было. – Чего меня замечать‑то? Да и здоров пока, вроде. А вот красноармейцам и командирам, Светланочка, требуется срочная медицинская помощь. А к Леониду Фёдоровичу мы их отправим сразу после, даю честное слово.

Фамилия Ивана Арнольдовича была Беляков. То, через что ему пришлось пройти с ней в годы революции, было загадкой, и наверняка отгадка мне бы не понравилась. Но опыт и мастерство его, в части обработки не только ран, но людей целиком, восхищали.

– Хорошо. Сколько всего ранбольных доставлено? – тощая начала раскрывать потрёпанную тетрадку, но выронила. Коля, стоявший рядом, поймал шелестящую отчётность, кажется, не шевельнувшись, и вручил покрасневшей Светлане.

– В составе эшелона из Воронежа было отправлено сто семьдесят четыре человека. Пять часов назад, в результате бомбардировки противника, погибло пятьдесят три. Сто двадцать один больной доставлен в Тамбов, документы готовы к передаче четырёхсотому эвакуационному госпиталю, – Катя Белова не читала с листа, говоря твёрдым звонким голосом, глядя на тощую, которая была, может, на год‑два старше неё по возрасту. Внешне.

Хотя нет, внешне старше была Катя. И Ганна с Галиной. И даже Маруся, хоть и выглядела совсем школьницей. Война меняла глаза, прорезала морщины на нежных женских, почти детских лицах. После ночной работы в пламени догорающих вагонов и Беловой, и Климовой можно было бы дать все тридцать, а то и тридцать пять.

– А тут должна быть ещё подпись старшего санитара, – пискнула встречающая, глядя в бумаги и косясь на отходившего в сторонку Аполлинария.

– Вот она, – я указал на кривоватое Колино «Ча».

– У товарища Яковлева другая подпись, – она подняла удивлённые глаза. Удивился мимоходом и я, поняв, что у рябого фамилия была проще, чем требовало претенциозное имя.

– Товарищ Яковлев со вчерашнего дня не является старшим санитаром эшелона. Но, полагаю, вернётся к должности после того, как мы поступим в подчинение к начальнику госпиталя, – пояснение вышло вполне спокойным и логичным. Наверное. На пыхтящего и сопящего рыхлого, который куда‑то заторопился, я не смотрел.

Подводы начали уходить от состава. Панасенко подошёл, когда предпоследняя уже скрылась за вагонами. Вид у него был удовлетворённый, хоть и здорово уставший. Пусть не всех, но всё‑таки довёз командир эшелона, справился, и локомотив сохранил.

– Иван Николаич, – сказал он негромко. – Я об том, что ты сказал недавно… Ну, про немцев. Ты ж, говорят, оттуда из‑под Умани, по тылам их шёл. Там видел чего?

Я помедлил. Врать ему не хотелось, но и правду про будущее говорить я не мог.

– Про немца, Пётр Григорьич, там, у разъезда, один боец мне нашептал, когда отходил уж. Говорил что‑то про план фашистов, чтоб на Воронеж двинуть по весне. Мол, части перебросят с юга, итальянцев, венгров каких‑то, что технику стянут. Я цифры запомнил, и то не все – не до того было, сам помнишь. А уж что они значат – шифры, номера армий или даты – точно не знаю. Может, и бред предсмертный. У того бойца теперь уж ничего не уточнить.

Панасенко нахмурился, потерев задумчиво сперва подбородок, а потом почесав в затылке.

– Я бумаги твои видал, Иван. Сроду таких не видел, хоть и не первый год живу. За тебя с какого‑то боку целый комбриг НКВД вступился. Печати на приказах и вовсе из штаба армии. И, говорят, какого‑то разведчика ты привёз аккурат до бомбёжки, да важного – куда деваться. Странный ты, конечно. Вроде молодой, а людей понимаешь. Хирург, вроде, а говоришь, как служивый, да непростой, с опытом. Но я тебе чего‑то верю. Ты вот про бронепоезд тот ваш рассказывал, «в потёмках» который… Про то, что его боронами да плугами увешали. Про шрам кривой от сварки на плуге том, про заклёпки «крестом» на лемехе. Моя работа, вот этими руками делал.

Он протянул широкие ладони, покрытые мозолями и кое‑где – сажей. Я глянул на них и поднял глаза на него.

– Так не соврать, Иван. Про орден отцов узнать можно было, про то, как его да дочку зовут. А вот про это – никак.

– Родинки у неё две приметных, у Ксаны, – вдруг вспомнил я. – Над пупком прямо, слева и справа, будто он – нос, а они – глаза.

Майор вздрогнул. А потом кивнул. И вскинул голову, поднимая, крепко зажмурившись.

– Говорю же, так и захочешь – не соврёшь. Придумаю, как слова твои передать кому‑нибудь. Обещать не стану – сам видишь, что творится. Но постараюсь.

– Спасибо, Пётр Григорьич, – сказал я, пожимая ему руку.

– Бывай, Иван Николаич. И это… пиши, как время‑то будет, адрес полевой почты у тебя есть. Хотя, откуда у врача время на войне… Давай, авось и свидимся в другой раз.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к паровозу, а я стоял, глядя ему вслед. Странное это чувство, когда расстаёшься с человеком, которого знаешь всего ничего, а уже считаешь другом. Но на войне так бывает.

Здание средней школы № 52 на улице Красноармейской, дом 1, встретило нас привычными запахами хлорки и карболки. Во дворе и на спортивной площадке сушилось на натянутых верёвках бельё и бинты, у входа стояли две санитарные машины – одна совсем новенькая, а другая закиданная подсохшей грязью до самых бортом, с бурыми пятнами кое‑где на свежих досках. Рядом с ней стоял, смоля, пожилой приземистый дядька с усами, в пилотке, заломленной на затылок. Он кивнул мне. Я сглотнул и кивнул в ответ. Перед глазами стояли навечно сжатые на обгоревшем руле точно такой же полуторки руки. Точно такие же.

Мы прибыли с последней подводой, сопровождая раненого, которому стало хуже при выгрузке. Я сидел рядом с ним, на меня опиралась Маруся, придерживающая капельницу. Наклонив чуть голову, следил за дыханием, частым, поверхностным. Были все шансы на то, что сердце не справится. Так и вышло.

– Нет пульса! – крикнула Катя, державшая пальцы на его шее.

Повернувшись рывком, положил обе руки, как учили, на мечевидный отросток грудины. Руки сами сложились в замок, и я начал ритмично надавливать – раз, два, три… пятнадцать нажатий, потом выдох. Прямо в этого чужого, немолодого уже усатого мужика, у которого только что остановилось сердце. На пятом повторе он открыл глаза и вытаращился на меня в ужасе. Но это был не тот страх, который видишь в глазах умирающего.

– Я второй раз вижу, как ты с мужиком целуешься, Вань, – негромко сказала Оксана. – И второй раз почему‑то не противно. Научишь?

– Целоваться‑то? – выдохнул я, прекращая массаж. – Да легко!

Она улыбнулась – той самой улыбкой, с какой смотрела на Ивана Арнольдовича, оставшегося дожидаться отправления эшелона обратно, в Воронеж. Тёплой, почти нежной. И от этой улыбки мне вдруг будто стало легче.

– И меня! – подхватила Катя.

– И нас! – воскликнули Лида с Марусей.

– Тут придётся повозиться, конечно. А тебя, – я кивнул на Лиду, – только, если муж против не будет.

Коля, стоявший рядом и державший в руках второй флакон с физраствором, чтобы быстро заменить в системе, только хмыкнул. Кажется, он уже привык к тому, что его жена – медсестра, и что в госпитале она может и должна помогать не только ему одному. Ревновать, тем более на войне, и тем более к работе – непозволительная дурь. Жаль, не все понимают.

– Ты чего это, доктор? – прохрипел вдруг, суча ногами, боец. – Целоваться лезешь?

– Не дрейфь, браток, – кивнул я, выпрямляясь. – Ты не в моём вкусе. Не люблю я усатых. Колются они…

Смех всего нашего маленького отряда, всей нашей вновь созданной бригады, снова оказался лучшей наградой. Отсмеявшись, девчата записали на клочках бумаги краткие основы реанимационных мероприятий. Повторяли вслух, спорили о соотношении нажатий и вдохов, и я смотрел на них и думал: вот то, ради чего я здесь. Не только оперировать своими руками, но и учить. Передавать знания, которые спасут жизни сотням, тысячам, даже если меня самого завтра не станет. То, о чём говорили ещё с Михаилом Григорьевичем в Харькове, когда он меня так сильно удивил после истории с первым спасением непростого товарища Иванова.

Школа не была похожа на Перегоновскую. Ну так тут и не село под Уманью, а целый город, Тамбов. Все соседние здания, все корпуса были отведены под госпиталь. И всюду сновали люди: санитары с носилками, сёстры с кипами белья, врачи, командиры с планшетами. Работа кипела.

Крик из приёмного покоя, в который превратился школьный холл, сорвал меня от своих. Глаза с улицы, где было немного, но светлее, чуть резануло, как случалось, когда выходишь со света в темноту или наоборот. Люди бегали, кто‑то кого‑то звал, а в углу, на носилках, бился в судорогах молодой парень. Лицо его посинело, глаза закатились, изо рта выступила пена.

– У контуженного приступ! – крикнула та самая, тощая. – Язык запал!

Санитарки топтались рядом, не зная, что делать. Я рванулся к носилкам, расталкивая их, бубнящих недовольно, но на полпути понял, что в руках не было ничего подходящего. Шпатель, ложка, да хоть что‑нибудь! Взгляд упал на остолбеневшую Светлану, стоявшую рядом с вытаращенными глазами и открытым ртом. В её волосах, убранных под сбитую косынку, поблёскивала шпилька.

– Потом отдам! – я выдернул её, одним движением согнул металл в пальцах, влез в рот бившегося бойца, разжав челюсти. Повезло, легко поддались. В слюне и пене подцепил запавший язык и вытянул его наружу.

Парень всхлипнул, вдохнул – со свистом, хрипом, но вдохнул. Синева начала спадать. Судороги ослабевали.

– Тьфу ты, ожил, – фыркнула Оксана подбежавшая следом, поправляя сбившуюся косынку. – А я только было целоваться наладилась.

– С кем? – изумлённо спросила Светлана, глядя на то, как в моих пальцах её шпилька снова принимала первоначальную форму.

– Да хоть с кем, – отмахнулась Смирнова. – Тут вон один доктор такой методе научил, что чудеса творит. Стариков поднимает, покойников!

– На ноги? – недоверчиво переспросила та, принимая у меня шпильку.

– Ну, это как пойдёт, – хмыкнула Оксана под общий смех.

– А кто догадался на лбу или щеке писать время укола обезболивающего? – раздался вдруг хрипловатый, но чёткий грудной голос.

Я обернулся. В дверях приёмного покоя стояла женщина в халате и косынке, из‑под которой выбивались тёмные, чуть тронутые сединой волосы. Лицо её было строгим, с тонкими чертами, а глаза – те самые, которые я видел на старых, ещё довоенных фотографиях в учебниках. Серафима Николаевна Ильина, ведущий хирург эвакогоспиталя № 400. Одна из тех, кто в моём времени считались легендами советской военно‑полевой хирургии.

– Я, – сказал я, делая шаг вперёд. – Военврач третьего ранга Николин.

– Очень разумно, – кивнула она, подходя ближе. – Одежда, бумажки всякие до операционных не доходят, теряются. А тут сразу ясно: что вкололи, когда, когда можно повторить. Чья школа?

– Военная, – я развёл руками.

Не уточняя, о какой именно войне шла речь. Но твёрдо помня, что буквы «М» или «П», написанные маркером вместе со временем введения препарата прямо на коже, многим спасли жизни. Так и наложение жгута отмечали, кстати, но уже без букв.

– Логично, – она чуть усмехнулась. – Пойдёмте, провожу вас к начальнику госпиталя. Вы же тот самый Николин, которого мы так ждали?

– Не знаю, ждали или нет, но Николин – точно я.

Она ещё раз оглядела меня – с ног до головы, пристально, профессионально цепко. И, кажется, увиденное её не расстроило. По крайней мере, ничего не сказала, только мазнула глазами по остолбеневшей Светлане, смотревшей на дрожавшую в руке шпильку, и на спасённого раненого. А потом просто повернулась и пошла по коридору. Я двинулся следом.

Николай Сергеевич Покровский, военврач второго ранга, оказался таким, каким я его себе и представлял: немолодым, плотным, с усталым лицом и такими же профессионально красными от недосыпа глазами. Когда мы вошли, он стоял у стола, прижимая к уху телефонную трубку. Тон, которым он говорил, мне тоже был вполне знаком. Так говорят люди, которые не любят кричать без толку, но ещё не потеряли надежды достучаться до собеседника без мата.

– Я вам в пятый раз повторяю, товарищ, – говорил он. – Эфира – на три дня! Вы понимаете, что у меня тут люди начнут от шока умирать⁈ Что значит «в порядке очереди»⁈ Какая, к чёртовой матери, очередь, когда эшелоны идут каждый день⁈

Он с грохотом опустил трубку на рычаг, вытер лоб большим платком, глядя на пришпиленные к стене, под портретом товарища Сталина, документы. Вздохнул, сложил и убрал платок, и только тут заметил нас.

– Прошу прощения, – сказал он уже спокойнее. – Снабженцы… Представьтесь, товарищ.

– Военврач третьего ранга Николин. Родился в Минске, учился в Белорусском государственном. Работал в Первой Советской Минска, потом в Первой Советской Харькова. В промежутке – в Перегоновке, на полковом медицинском пункте. Вышел из окружения, – я говорил коротко, не вдаваясь в подробности. – Явился в ваше распоряжение с бригадой из пяти человек.

– Наслышан, – кивнул он, пожимая мне руку. – О вас уже и из Воронежа телеграфировали, и из Харькова. Даже, говорят, рекомендательные письма имеются?

Я достал из планшета конверт, который передал мне Зинченко, и протянул Покровскому. Самое время для «отзывов и комментариев от экспертов», тем более таких. Тот вскрыл его, предварительно изучив заклеенный и покрытый какой‑то хитрой штриховкой клапан. Пробежал глазами по строчкам, и брови его поползли вверх.

– Фима… Серафима Николаевна, – подозвал он Ильину, и та подошла, склонилась над письмами. – Вы только гляньте! Зав отделением Соболев, профессор Цейтлин, профессор Городинский…

А от Гуревича, выходит, не было? Я в тот конверт не совался, да и сам факт наличия этих писем у меня вылетел из головы, не до писем как‑то приходилось. Но будущий главный хирург Юго‑западного фронта письмеца мне не черканул. Или занят был, или не счёл нужным… или у меня из‑за этого могли скоро начаться совершенно лишние проблемы. Привычка оценивать ситуацию здраво лишней не была и редко подводила.

Пока начальство изучало рекомендации, я оглядел кабинет. Обычная учительская: карта на стене, графики дежурств, атласы Воробьёва на полке, подшивки медицинских журналов за прошлый и позапрошлый годы. Документ под портретом Вождя оказался приказом начальника управления эвакопункта № 92 об организации приема раненых, лечебного процесса и соблюдении дисциплины в эвакогоспиталях Тамбовской области. Особенно умилила формулировка: «Требую выполнения указаний начальника Санитарного управления Красной Армии: не менее 80 % возвратить в строй здоровыми, свести до минимума нетрудоспособность, инвалидность и смертность». Только восклицательного знака не хватало, и зажатой в руке кепки. И броневика. Требовать тут все умели, куда лучше, чем в моём времени. Клеймили, развенчивали, призывали и требовали. А ещё уплотняли, разоблачали и выводили на чистую воду. Оставалось только надеяться, что меня сия чаша минует.

А ещё привлекла внимание коробка с ампулами на подоконнике. Обычная жестяная коробка, но надпись на ней была готическим шрифтом, на немецком, и я такую уже видел, в лесу, под Перегоновкой: «Morph…». Точно, трофейная. Такие же были и у Козырева, в землянках под Малыми Вербками. Но там – понятно: лагерь партизан, налёт на колонну с оборудованием для полкового госпиталя. А здесь? Где немцы – и где Тамбов? До фронта отсюда сотни километров, как эти ампулы здесь оказались? И упаковка вскрытая, не в сейфе, не рядом с тетрадью учёта сильнодействующих препаратов…

– Ладно, – сказал начальник госпиталя, откладывая письма. – Бумаги ваши я изучу отдельно, повнимательнее. Но, судя по уже увиденному, вы, Иван Николаевич, сможете серьёзно усилить личный состав. Травматология у нас… Скажем так – ей есть, куда усилиться. У меня три четверти штата – вчерашние студентки, в лучшем случае позавчерашние… Пока – располагайтесь, осмотритесь, Серафима Николаевна вам поможет. К восемнадцати часам жду с докладом о состоянии раненых, которых вы привезли. И… добро пожаловать в Тамбов, товарищ Николин!

– Служу Советскому Союзу, – ответил я, но без особого пафоса. Просто чтобы что‑то сказать.

В это время распахнулась с треском дверь, и в кабинет вкатился отставной эшелонный санитар. Он же – отставной козы барабанщик.

– Николай Сергеевич, нужно усилить…

И тут он увидел меня. Мой взгляд, что перемещался на него от вскрытой упаковки на подоконнике. И побелел. Вот натурально стал белым настолько, что я прямо заволновался – не кровотечение ли? Но рябой не стал ожидаемо и предсказуемо падать в обморок. Он как‑то затравленно, с болью, глянул на начальника госпиталя и выкатился за дверь. Успев перед этим мазнуть глазом по подоконнику. И это мне не понравилось совершенно.

– Странный какой‑то сегодня товарищ Яковлев, – проговорил Покровский. Складывая мои бумаги с тщательностью и вниманием, для хирурга свойственными. Но как‑то слишком медленно, будто обдумывая что‑то очень важное.

– Вероятно, переживает временное отстранение, – подал я плечами, почти не надеясь а то, что жест выйдет лёгким и равнодушным.

– Что вы говорите! И кто же сместил его с должности? – начальник госпиталя изобразил искреннее удивление. Наверное, так же паршиво у меня только что вышло равнодушие.

– Я, – оставалось только руками развести.

– Круто вы с ним, Иван Николаевич! А он, поговаривают, с кем‑то из воронежских партаппаратчиков в родстве состоит, – он уселся в кресло.

– Мы уезжали из города через час после массированной бомбардировки. Думаю, там всему аппарату было, чем заняться, кроме того, чтоб следить за всей роднёй. Говорили, пострадал завод, вокзал, жилые кварталы, – хмуро, но зато наконец совершенно честно ответил я. – И решение оказалось правильным. Когда накрыли и наш эшелон, уже на подходе к Тамбову, санитарная команда отработала идеально. Сержант Чарный, которого я назначил старшим, с ними почти весь путь делился опытом, пока средний медперсонал разучивал «КУЛАК». Кто ж знал, что так быстро пригодится…

– А что за «КУЛАК»? – заинтересованно уточнила Серафима Николаевна.

В тот момент, когда я открыл было рот, чтобы в очередной раз рассказать протокол из тактической медицины будущего, дверь снова треснула о стену, будто с пинка. На пороге показался сперва плотный мужчина в форме, а сразу за ним – ещё трое с винтовками.

– Товарищ Муртазин? Что случилось? – голос Покровского был собран и напряжён. Но он зачем‑то пояснил мне:

– Это военком госпиталя и мой заместитель по политической работе.

Понятнее не стало, легче тоже.

И тут, будто венчая собой сцену полного и решительного тревожного непонимания, снова вкатился рябой Аполлинарий, аж подскакивая и визжа:

– Вот, вот он, товарищи! Задержите его немедленно! Я, это я его раскрыл! Это немецкий шпион! Он навёл авиацию противника на эшелон с ранеными!