Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

Все молчали. Наверное, вспоминая тот же холмик. Или что-то другое.

– Без дозоров не дойдём, товарищ майор, – сказал очевидное Тимофеев. – И раненых доконаем, и сами попадём.

– Дозорных до рассвета пустим, – отозвался Зинченко. – Только вот что делать, если мы и впрямь выйдем… не к своим?

– Как у вас говорят, Мирон? Грудь в крестах или голова в кустах? Вариантов-то небогато у нас, – опять вырвалось у меня.

– Если в окружении не только дивизия, но и вся шестая армия, то в те кусты нам самая прямая дорога, – пробурчал не разделивший казачьего энтузиазма Краско. – Головы отдельно, кучкой, остальные… туловища – тоже отдельно, навалом.

– Это успеется, – прервал его майор. – У нас тут вон какие таланты-самородки образовались, из Уманского котла живыми и здоровыми вырвались, да народу ещё с собой вывели…

Он замолчал. Молчали и мы с Гаврилой, понимая, что чудом спасшихся женщин и детей Перегоновки, оставшихся в Шульговке, скорее всего ждала участь Павла Ивановича Привалова.

– Так, прекращаем, мужики. Некогда унывать. По тебе, Иван, приказ подписан был о присвоении звания военфельдшера. Поздравляю! Вручить, правда, не успели, да и зачитать даже перед строем…

Майор снова прервался. Думая, наверное, о том, что вручать было нечего и некому. Да и зачитывать, скорее всего, не перед кем. Гул и грохот, звучавшие с запада постоянно, убивали всю надежду на то, что части, оставшиеся прикрывать отход, нас догонят. Как и мы сами – кого-нибудь из отодвинувшихся на восток ранее.

– Ты – удачливый чёрт, товарищ военфельдшер. Выберемся – военврачом третьего ранга станешь, вот те крест! – то, что он вряд ли сам в это верил, было слышно каждому, даже ему самому. А вот слышать от майора особого отдела про чертей и кресты было неожиданно и страшно. Хотя, говорят, в окопах атеистов не бывает. Верить начинают даже верные ленинцы и дзержинцы, когда ни на что больше надежды не остаётся.

– Рано под крест, Борис Наумыч, – посмотрел я на него. – Как врач говорю – рано.

– Ты ж не врач пока! – огрызнулся Зинченко. Но как-то не зло, а, скорее, печально.

– А других тут нет. Значит, мне за всех раненых и отвечать. А вы командуйте живыми. И не будем друг другу мешать, – терять мне было нечего уже давно. А из того, что оставалось, были красноармейцы, получившие ранения в бою, и персонал уничтоженного полкового медицинского пункта. А теперь и целого медицинского санитарного батальона. Вероятнее всего, тоже уничтоженного вместе со всей дивизией.

– Ладно, – помолчав, кивнул он. – Ты со своим личным составом хорошо управляешься. Так тому и быть. У тебя вон, говорят, раненые быстрее выздоравливают. Ты, никак, слово заветное знаешь?

– Знаю, товарищ майор, и не одно. Давеча у Оксаны и Зины ещё пару новых оборотов узнал, – кивнул я.

Такие разные мужики у маленького огонька усмехнулись совершенно одинаково.

Вокруг была чернильно-чёрная южная ночь. В которой отовсюду, кроме как из-под земли, в любой миг могла ударить смерть. И надежда если и оставалась, то только на чудо. За ноги его, да об угол.

От автора:

Любопытный цикл от Андрея Панченко «Работа над ошибками» /reader/559869

Глава 24
Не Москва за нами

Бомбардировщики ночью пролетали ещё дважды. От близких разрывов стонала земля, к которой прижимались те, кто выжил. Которых становилось всё меньше. Губермана пришлось загрузить препаратами – от каждого сотрясения земли и воздуха он начинал судорожно выть, заходясь в бессознательной истерике. Это было неприятно и страшно. Всё этой ночью было страшно и неприятно. Двое раненых умерли у меня на руках – обширные внутренние кровотечения, открывавшиеся совершенно неожиданно, будто говорили: всё, что ты делаешь, Николин, не стоит ломаного гроша. Но я давно отвык слушать этот голос сомнения. Зная, что им говорит со мной враг. Тот самый, которого изображали то в виде скелета с косой, то в виде седой старухи в чёрном или красном одеянии.

На рассвете тронулись дальше, забирая сильнее на север. Теперь ни один из бойцов даже не пробовал запеть песню. И только глухая, бессильная матерщина сквозь зубы ядовитым облаком отчаяния окутывала телеги. Которые время от времени приходилось останавливать, чтобы под деревьями или в низинах хоронить тех, кто не дошёл. Не то, что до Победы, а даже до госпиталя. Того, который неизвестно где находился.

– Пойдём-ка с нами, товарищ военфельдшер, – проговорил Зинченко, глядя на то, как просёлок впереди сворачивал из редколесья и уходил куда-то вниз. – Смирнова за старшую!

– Не быть мне молодухой, – тоскливо, но с иронией отозвалась Оксана.

– Я не в том… – смутился Борис Наумович. Или только сделал вид. Но потом махнул рукой, одним жестом подгоняя меня и отгоняя её.

– Там – конец маршрута, – кивнул он на выход из лесочка. – Краско с Чарным ушли вперёд по темноте, найдём их да осмотримся. Чего? А, Чарный-то? Да Коля это, Мирона боец. Партийная кличка – «жених».

Юмор, такой необходимый, жизненно важный на войне, воспринимался с трудом. И улыбка, которой сопроводил пояснение майор, смотрелась тяжко. Но я хоть понял, о ком шла речь.

Колясик, как звала его Оксана, всю дорогу старался быть ближе к Лиде. Они, чудом нашедшие друг друга в этом аду, очень боялись снова разлучиться. Потому что каждый понимал – здесь, на войне, чудеса бывают редко. Вторым чудом была та девчушка с многострадальной тряпочной куклой.

Она подошла ко мне вечером, когда мы с мужиками сидели у крошечного костерка уже молча. Говорить нам было не о чем.

– Дядя доктор, полечи Лену! – попросила она шёпотом.

Я повернулся к ней, осматривая, поднимая руки, ища раны и кровь, как привык.

– Нет, я – Алёна. Лена – вот! – и она протянула мне куклу. Левая рука которой держалась на одной ниточке и обрывке бинта, который малышка, кажется, выпутала из своей косички.

После всех операций, которых за обе жизни я сделал несчитано, эта была с одной стороны самой лёгкой, а с другой – очень тяжёлой. Отвернулись, дёрнув одинаково плечами, Гаврила и Мирон. А майор размотал нитку и вытянул из гимнастёрки иголку, подавая их мне на ладони. На широкой и жесткой ладони командира госбезопасности, которая подрагивала. И огонёк костра отражался в его глазах как-то уж слишком ярко.

– Давай сюда раненую. Помогать будешь. Держи за плечо её и за ноги, чтоб не двигалась, – сглотнув, велел я.

Алёна кивнула и прижала к моему бедру тоненькими пальчиками куклу, лицо которой было почти стёртым. И от этого смотрелось плохо, как у той безносой, которую мы отгоняли от телег день и ночь.

– Гаврила, не в службу, а в дружбу – раздобудь карандаш красный, а? – попросил я.

Сибиряк-медведь вскочил одним движением и пропал в темноте. Успев, кажется, кивнуть благодарно.

В несколько стежков я приметал руку – тряпочную трубочку, набитую соломой – на место. А потом подкрасил глаза химическим карандашом, и навёл улыбку на холщовом «лице» красным, который принесла Зина, пришедшая вслед за Тимофеевым.

– Ну, принимай работу, хозяйка! – тоном прожжённого шабашника сказал я. Вызвав такие нужные сейчас улыбки на лицах взрослых и восторг Алёны.

– Правду говорят: сам Никола Угодник и то лучше не сладит! – «взрослым», серьёзным тоном повторила она чьи-то слова. От которых улыбки стали чуть шире.

– Не знаю, никогда с ним не встречался, да и не спешу, – улыбнулся я. – Иди, ложись да поспи, и Лену уложи рядом. Сон – лучшее лекарство!

Она кивнула и ушла вместе с оглядывавшейся время от времени Зиной, глаза которой блестели, а возле губ пролегли какие-то скорбные складки.

– Ну, чего там? – негромко спросил Зинченко у куста справа.

– Жопа, товарищ майор, – неожиданно ответил куст. Голосом Краско.

– Мы в ней давно, старшина, давай конкретнее, – построжел Борис Наумович.

– Немцы в городе. Железка разобрана с двух сторон. Паровозы, те, что на виду, раскурочены, будто их толом взрывали. И виселицы…

Да, так стало гораздо конкретнее. И ещё больше похоже на лаконичное первое определение.

– Докуда успели добраться? – сухо уточнил майор у появившихся как из воздуха красноармейцев, покрытых сухой травой и перемазанных землёй и пылью.

– В город соваться нельзя, там кишмя кишат. Секреты выставлены на всех подступах, с умом, один тихо, чтоб других не всполошить, не захватить. С юга и запада дороги накатаны, грузовики идут постоянно. С пушками. И танки.

Мирон говорил, кажется, не разжимая губ, будто выдавливая слово за словом. Одно хуже другого.

– Быстро… Слишком уж быстро. Отходим, – он развернулся и неслышным шагом отправился назад.

– А что за город-то, товарищ майор? – спросил я, догнав его. Отметив, что спина и плечи Бориса Наумовича стали больше соответствовать возрасту, чем званию.

– Новомосковск, – буркнул он, не оборачиваясь, на ходу доставая из планшета затёртую карту.

А я только сейчас понял, что финальной точкой маршрута был не тот Новомосковск, что под Тулой и близко к Москве, а какой-то вот этот, оставшийся за нашими спинами.

Карта, в которую уставились, вернувшись, подтвердила. Там, где в Днепр впадала река Самара, стоял другой Новомосковск. Не имевший отношения к тому, тульскому, как и река – к той Самаре, оказаться в которой всем нам сейчас было бы ещё лучше. Этот город, судя по отметкам, что наносил, морщясь, Зинченко, был уже не нашим. И вариантов выйти из него по железной дороге, не оставалось: два жирных креста, которыми он перечеркнул ветки путей с обеих сторон, сомнений не допускали.

– Так. Тут вдоль Вольнянки рельсы идут. От немца в противоположную сторону. Нам, стало быть, в попутную. Пойдём туда, – принял решение майор.

Двигаясь вслед за дозорными, мы прошли с десяток километров. Я видел встревоженные взгляды в небо, какие бросал почти каждый, стоило раздаться какому-либо звуку, отличавшемуся от артиллерийской канонады, которую давно не принимали в расчёт, привыкнув, как к фоновому шуму. Но больше ничего не прилетало.

– Там паровоз за полустаночком, товарищ майор! – выдохнул запылённый и запалённый Тимофеев.

Они, разведчики, прошли путь вчетверо, а то и впятеро больший, постоянно двигаясь челноками то к нашему обозу, то прочь от него, выискивая возможные засады или секреты. Которых пока не было.

– Люди? – уточнил Зинченко.

– Трое, форма наша, один легко ранен, – Гаврила снова говорил только то, что было нужно.

– Чего стоят?

– Вроде, починяют чего-то в машине, – развёл руками сибиряк.

– Захват скрытно, не калечить и не пугать, – скомандовал майор. И старшина убежал прочь. Странно, придорожная пыль, кажется, даже следов его не оставляла, не говоря уж о том, чтобы подниматься вслед за подошвами сапог. Будто призрак пролетел, а не живой человек. Тьфу ты, придёт же в голову!..

– Товарищи! Свои! Советские! – закричал невысокий, с перевязанной головой, вскакивая с насыпи.

Они сидели там втроём, хмуро глядя на молчаливых ребят Краско и здоровяка Тимофеева, который, видимо, в разговоры с железнодорожниками привычно не вступал.

– Советские, боец, советские, – остановил бегущего Зинченко, выставив ладонь. – Не суетись. Представься, кто такие, откуда здесь?

– Синявский Володимер, лучший машинист Сталинской тяги! – гордо, значительно заявил суетливый. – Со мною старший дорожный мастер Петро и кочегар первого класса Ничипор, все Синявские, сын мой да племяш!

А я дёрнулся, неосознанно заводя правую руку так, чтобы подхватить висевший на плече автомат. Которого не было. Ни на плече, ни в принципе – его ещё не выдумали. Многое, очень многое ещё не выдумали. И врагом номер один был здесь неудачливый художник и истеричный оратор с усиками, а не клоун-юморист-продюсер с фамилией другого «цвета». В остальном же похожий на этого суетного машиниста, как две капли воды.

– Что, Иван? – насторожился Зинченко. И ТТ в его руке появился быстрее, чем можно было ожидать, напугав всех троих Синявских.

– Показалось, товарищ майор, – я сжимал и разжимал кулаки. Правую кисть, не нашедшую ни скальпеля, ни рукоятки со спусковым крючком, свело.

– Когда кажется, надо это… пилюльки принимать какие-нибудь, – вовремя исправил старую поговорку особист. – Товарищ Синявский, паровоз на ходу?

– Да, товарищ майор! В последнюю хвилиночку успели! Немчура уже в город с того краю входила, когда мы с хлопчиками пошабашили. Остальные-то все подорвали, как оставили Новомосковск части. Этот старичок давно на ремонте стоял, забыли об нём…

Он частил, то озираясь на своих, то опасливо косясь на наших. Понимая, что его сын и племянник против матёрых вояк, вроде Тимофеева и мироновских, не имели ни единого шанса.

– Запас хода? – перебил его Зинченко.

– Так пока уголёк есть – ехать буде, – вскинул брови машинист. – Коли надо будет – водицы с ручьёв-прудов натаскаем, а топливо на полустанках должно оставаться, его ж с собой не увозили.

Он старательно пытался скрыть своё отношение к тому, что Рабоче-Крестьянская Красная Армия покинула эти края, не захватив с собой его с родственниками. Получалось слабовато.

– Семья твоя где? – спросил я. Вышло грубовато, но он не обиделся. Или не показал, что обиделся.

– Жинка с малыми к родне в Божедаровку уехала. Вторую неделю как. Не иначе, того… – он внезапно всхлипнул. И на артистизм это не было похоже.

– А кто там у неё, – не то поддерживая разговор, не то профильно поинтересовался Борис Наумович вполне человеческим голосом.

– Так сваты, – снова всхлипнул Синявский.

А я снова вздрогнул. В который раз поразившись тому, как странно устроен мир. Или миры. В одном из которых кто-то сперва написал сценарий сериала с таким названием. А в другом – кто-то очень похожий потерял и сватов, и всю семью в неизвестной мне Божедаровке. Не дал, видимо, Бог.

– Держись, Володя, – буркнул Краско, подошедший и положивший руку на плечо машинисту.

– А куда деваться?.. – судорожно вздохнул тот. – Мы, товарищи, решили к своим прорываться. Только у нас на троих одна «тулка» и одна «мосинка».

– С вооружением поможем, – успокоил, подходя ближе, Зинченко. – У нас раненые, много. Надо грузиться и ехать, немец близко, на плечах висит.

– Ничипор! Сыпь! – дёрнулся и резко крикнул Синявский. – Петро! Поможи товарищам с погрузкой! А потом продуй цилиндры!

Я снова вздрогнул от его «гэканья» и говора. Но, тряхнув головой, развернулся и побежал к телегам, что по отмашке майора начали выходить из-под деревьев.

– Немцы бомбили линию, на Краматорск дороги нет! – уверял машинист Сталинской тяги.

– Там Донбасс, там заводы, должен стоять фронт! – настаивал на своём Зинченко.

Погрузка только что закончилась, мы были готовы отправляться. Вопрос оставался один – куда именно.

Борис Наумович требовал двигаться на восток, на Павлоград, Краматорск и Лисичанск. Синявский уверял, что там ещё опаснее, чем здесь, и что путей, скорее всего, уже нет. Но говорил, что знает объездные пути через Красноград на Харьков, а оттуда – на Белгород. У меня уже не пропускало удары сердце каждый раз, когда слышал эти названия-ориентиры. Я помнил, когда в каждом из этих городов шли бои, помнил Попасную, Северск и Соледар. И работу после каждого из них тоже помнил. Зинченко поглядывал на меня с неудовольствием: стоило мне оторваться от раненых, как я становился сильнее похожим на недавно пережившего контузию. То хмурился, то морщился, то скрипел зубами. Вспоминая будущее этой земли, своей страны. Думая о том, что карты менялись очень быстро, что в том времени, что в этом, и от моего знания сейчас не было никакого толку.

– Може, и должен, товарищ майор, но по крайним сводкам, что до нас дошедши, не стоит, – опасливо говорил машинист. – Гуторили хлопцы: нет путей на восток, уси разбомблёны фашистом.

– На Краматорск не прорваться, Борис Наумович. Судя по скорости продвижения, там уже танки Клейста. Сами знаете. Надо идти на север, – сказал я. Выдержав очередной пристальный взгляд Зинченко.

– Добро. Двигаем на Харьков, а там решим. Эх, рацию бы нам, хоть какую… – махнул рукой он.

«Наш паровоз вперёд летит»… Петро и Ничипор, явно ободрённые тем, что отходить придётся не втроём с двумя ружьями, тянули эту строчку, отчаянно фальшивя, раз за разом. Старичок пыхтел, сопел и отдувался, но скорость, превышавшую пеший шаг и тележный скрип, набрал и удерживал. Искры, летевшие из трубы, попадали на платформы, где ехали «ходячие» и особисты, иногда залетая и в открытые окна пассажирского вагона, где наскоро оборудовали подобие медпункта. На платформе, ближней к нему, жгли костры: кипятили бинты. В окна высовывались палки и какие-то арматурины, к которым были привязаны обмотанные мокрыми тряпками бутылки. То ли дед, то ли отец рассказывал мне о таком диком для двадцать первого века способе охлаждения, но тут в ходу был только такой, и то, что я подключил к нему всех, не занятых работой и охраной, дало раненым возможность глотнуть прохладного. Тем, кто мог самостоятельно глотать. Остальным промакивали потрескавшиеся губы и обтирали лица. И даже у тех, кто лежал без сознания, появлялось на них подобие облегчения.

– Убавить! – хриплый вскрик Синявского резанул.

Оксана кивнула мне на вопросительный взгляд, мол, «ступай, сама перевяжу», и я побежал по заставленному носилками проходу вперёд, к паровозу. Для того, чтобы едва успеть ухватиться за дверь тамбура, когда наш состав в визгом и хрустом остановился.

– Западня! Ни тудой – ни сюдой! Устряли, ох, як устряли! – машинист двумя руками обхватил голову и покачивался, причитая.

– А ну тихо! Прекратить вой! – не удержавшись, я отвесил ему пинка, вглядываясь вперёд. Вопли оборвались тут же.

А впереди была относительно свежая ямища от разрыва, которую я принял за воронку от авиабомбы. Из неё по обе стороны выгибались перекрученные рельсы, торчали, как протянутые в отчаянном жесте к небу пальцы, обломки шпал. Приехали.

– Что у тебя там? – спросил Зинченко, поднимаясь к нам.

Синявские, все трое, смотрели на него с плохо скрытым ужасом, будто опасаясь, что за это вредительство он расстреляет именно их и прямо сейчас.

– Семеро «плохих», Борис Наумович. Думал, до Краснограда дотяну, там в больнице или лазарете хоть чего-то найдём. Если долгий пеший переход будет – десяток потеряем. Может, дюжину, – ответил я ровно.

– Твою-то в Бога душу… Петро, ты дорожный мастер же? Нашими силами есть возможность починить пути? – обернулся он к хлопавшему глазами сыну Владимира.

– Ни, товарищ майор. Ось як рэльсы повело! Не можно, никак не можно, – тот завертел головой.

– Гадство. Вот же гадство какое… Нужно, но не можно… – Зинченко щурился на воронку. И тут вдруг скомандовал резко:

– Николин – к раненым! Краско – занять оборону! Трофимов – разведай!

Я оказался в вагоне быстрее, чем успел хоть что-то сообразить.

– Чего там? – напряжённо, но негромко, чтоб не тревожить раненых, спросила Оксана.

– Приехали. Дальше путей нет, рельсы узлом, – так же ответил я.

– Мать-то… Пятеро точно не дотянут, – поднесла ладонь к губам она.

– Семеро. Минимум семеро, – поправил я. Хотя предпочёл бы, чтобы права оказалась она. – Проверь дренажи. Тех, у левой стены, надо будет перед отходом ещё уколоть, подготовь.

– Так последние же ампулы… – вскинула глаза военфельдшер.

– Тут каждая минута последней может быть, – по глубокой складке между бровей было ясно, что она прекрасно понимала, о чём я говорил.

– Николин! Ко мне! – голос Зинченко, кажется, был слышнее паровозного свистка. – Пути подорвали, Иван, – сообщил он, когда я оказался рядом.

– Так видно же, – удивился я.

– С земли подорвали, не с воздуха. Диверсия. Осталось понять, чья, – поморщившись, пояснил особист «для медиков». – Гаврила следы там видел. Немецкие.

– Начина-а-ается, – только и смог протянуть я.

– Главное, чтоб заканчиваться не взялось. Резко, – хмуро согласился он.

Я видел торчавшие во все стороны стволы винтовок, видел кое-где и стволы автоматов. На крыше нашего вагона, в окружении мешков, которые передавали туда с грузовой платформы на ходу бойцы, сидел Краско с пулемётом. Остановка, вопреки той песне, что тянули Ничипор с Петро, оказалась не в комунне.

– Слева, ориентир – две осины рядом! – крикнул Гаврила. Хотя, скорее, прорычал.

Стволы, включая пулемётный, внимательно уставились на указанные деревья, листья на которых задрожали сильнее.

– Зрячий какой, ты гляди-ка! – донеслось из-под них. По-русски.

– А ты кто таков есть? Выдь-покажись! – крикнул Зинченко.

– Эва… Никак Наумыч? – осины явно удивились. – Не стрелять! Выхожу один, без оружия, руки на виду! На форму не глядите, махнул не глядя…

И из-под двух деревьев вышел, чуть сутулясь, высокий жилистый боец со старой, серо-красной повязкой на глазу. В немецкой форме.

– Капитан госбезопасности Козырев, партизанский отряд «Искра», бывший триста сорок второй разведбат. Имею в лагере трёх тяжелораненых. Врачи у вас есть, товарищи?

– Димка⁈ – высунулся из кабины машиниста майор.

– Димка, живой⁈ – показалась в окне вагона Оксана. С трофейным карабином.

– Ведите, товарищ капитан, – спрыгнув с подножки, сказал я, поправляя скатку военно-полевого набора. – Я врач.