Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 31 страниц)

Глава 22
На чемоданах

– Бригаду его тоже взяли сразу. Троих своих особисты потеряли. Матёрые оказались, а с виду – фельдшера́, инструктора́… – горько покачав головой, рассказывала Оксана.

История о том, как практически на передовую прибыл профессор из Академии, который на проверку оказался диверсантом высокого класса, была, конечно, строго секретной. И, конечно, о ней вполголоса говорили и в медсанбате, и у котлов на кухне, и у керогазов в землянках и блиндажах. Костров вечерами больше не жгли – вчера немец так отутюжил с бомбардировщиков те яблоневые и грушевые сады за Шульговкой, что расцветать будущей весной было теперь нечему. И выходить, заводя песню, Катюше тоже оказалось негде.

Я не помнил, были ли уже написаны эти слова и эта музыка. Я, как выяснялось, вообще очень многого не знал про эти страшные годы начала войны. Но знал другое, и оно теперь спасало жизни.

В мемуарах великих хирургов – Бурденко, Амосова, Углова – было написано про работу врачей сухо, скупо, профессионально. Наверное, так того требовала тогда советская цензура, заботившаяся о том, чтобы трудящихся не отвлекали от великих побед и свершений лишние мысли. Поэтому подвиг этих героев могли оценить только те, кто по лаконичным и округлым, как морская галька, определениям понимал, о чём шла речь.

Понимал и ужасался. «Медицинские сёстры падали с ног от усталости». Любой читатель примет это за фигуру речи, за красивые слова. Я ловил падавших Ганну и Марусю. Галю поймать не успел – не мог в тот момент бросить инструмент. Она упала и рассекла бровь об инструментальный столик. И крови на полу стало больше, хотя в ней не было недостатка, кажется, никогда. «Наша работа требовала невероятной выдержки и концентрации, предельного напряжения всех сил, подчас недоступного для человека» – так писали врачи того времени.

Я засыпал над обеденным столом, едва не падая лицом в миску, пока Катя Белова кормила меня с ложки супом. Мои пальцы ложку удержать уже не могли. После двух суток у стола они перестали разгибаться. Оксана развела соль в тёплой воде, я держал ладони в растворе, пока она пыталась размассировать мне сведённые от самой шеи мышцы. В камень сведённые, так, что руки́ не поднять.

Но всё это теряло всякое значение, когда я слышал слова: «Спасибо, доктор! Если б не вы…». Почти каждый из коллег, кого я знал, не умел принимать такие комплименты. Сам я всегда терялся от них – это же моя работа, а как можно было иначе? И если не я – то кто же? Мы хмурились, отмахивались, отмалчивались и проходили дальше, просто кивая в ответ. Наверное, это можно было считать определённым профессиональным везением, то, что окружали меня именно такие люди.

Даже в известных клиниках не попадалось мне тех «врачей-рвачей», что сперва проверяли чеки об оплате, а только потом подходили к больному. Всё-таки, кто бы что ни говорил, хирургия – работа для честных и сильных духом. На одном из обходов это неожиданно, себя самого, кажется, удивив, подтвердил даже доберман Губерман. На слова восхищения от раненого, ответив: «это не моя заслуга, товагищ. Вас опегиговал Иван Николаевич, его и хвалите. Золотые гуки у доктога».

– Товарищи медики! Получен приказ о смене места дислокации медсанбата. К завтрашнему утру подготовить к отбытию всех раненых, инвентарь и имущество. Быть готовым и каждому из вас. Вопросы? – Зинченко выглядел так, будто не спал минимум дня три.

– Продолжительность перехода и транспорт, товарищ майор? – снова влез я, заслужив неодобрительный взгляд Петрова и опасливый – Ивана Израилевича.

– Тебе на кой, сержант? – хмуро буркнул Борис Наумович.

– Рассчитать перевязочный инвентарь и необходимые медикаменты на время передвижения, остальное сложить отдельно. «Лежачих» готовить по-разному: одно дело – два дня на телеге, и совсем другое – неделю на полуторке, – пояснил я, как мог.

– Принмается. Переход на двое суток, гужевым и автомобильным транспортом. В конце перехода – грузимся на «железку» и отбываем в Новомосковск. Ещё вопросы? – судя по его лицу, продолжать испытывать терпение майора было очень рискованно. Но уже и не требовалось.

– Нет вопросов. Приступаем, товарищи, каждая минута на счету!

– Ты как, работать можешь? – Зинченко перехватил меня на пути от одного из амбаров, где хранились лекарства.

– Могу, товарищ майор, – удивился вопросу я.

– У Иваныча рука не фурычит, сказал – подвижность может вообще не восстановится уже, – поморщился он.

– Есть вероятность, – признал я нехотя. – Там долгое восстановление, режим, лечебная физкультура, процедуры… Всё то, чего у нас нет, в общем.

– Это ты точно говоришь, сержант. Физкультура у нас будет в основном военно-полевая, а режима фашист что-то не сообщает. По разным участкам фронта в разное время молотит.

– Экий непоследовательный противник, – попробовал пошутить я.

– Да нет, наоборот последовательный, – не поддержал шутку Зинченко. – Шестая армия почти уничтожена, от многих частей и соединений слишком долго нет известий. Даже для мирного времени долго, а у нас тут миром и не пахнет.

Он поморщился ещё сильнее. Санитар тащил мимо судно, «утку», подтверждая сказанное: пахло точно не миром.

– Но об этом никому, понял? – второй раз за короткое время удивил он.

– Понял, товарищ майор, – кивнул я, обманывая особиста.

Потому что представления не имел, с какой такой стати он делился тут со мной такими сведениями. Очередная проверка? Что я побегу в лес передавать шифровку в ставку Гитлера? Но об этом я себе давно велел перестать думать. У каждого работа своя: кто-то ловит шпионов, кто-то режет и шьёт живых людей.

– Если Петрова отзовут – справишься с командованием?

– Не по чину мне, вроде, Борис Наумович, – я вскинул брови. Третий сюрприз от особиста подряд – это уже перебор.

– Я не спрашиваю про твоё звание, оно мне известно! – железо в его голосе говорило очень доходчиво: ему совсем не до шуток и не до долгих разговоров.

– Справлюсь, товарищ майор, – кивнул я.

– А не сробеешь?

– А смысл робеть? Больше роты не дадут, дальше фронта не пошлют, – пожал я плечами.

– Ну так тут не рота, Иван Николаевич. Тут батальон, пусть и санитарный, и выбитый на три четверти.

– Справлюсь, товарищ майор, – твёрдо заявил я.

– Добро. Добыли десяток машин и телег-подвод всяких обещали десятка два. Машины грузите первыми: тяжелораненные и важные медикаменты. Вам достанется пять «бортов». Расчётное время – четыре тридцать утра.

– Понял, сделаем.

Он кивнул и широко пошагал дальше. А я пошёл искать Григория и Оксану, без которых вряд ли справился бы. Думая по пути о том, что на пяти первых машинах поедет, вероятно, документация, радио и командование дивизии, тот же самый Зинченко, скорее всего. А остальной транспорт потянет следом кухни, барахло и нас, грешных. Ну и ладно, хоть пылью за грузовиками дышать не придётся – пока мы нагрузим телеги, пока всё и всех закрепим, проверим и тронемся, полуторки, или чего там пришлют, далеко успеют уехать. Успеем ли за ними мы на конной тяге – думать не хотелось совершенно.

– Товарищ сержант! Я тут это… – ожидать подобного тона от Зины Плетнёвой я не мог, поэтому насторожился.

– Вижу, что это, а не то. А поподробнее чуть? – она вышла из-за угла госпиталя так, что я едва не влетел в то самое, монументальное и колоссальное. Хорошо хоть руки вперёд не вытянул, чтоб остановится – вот бы картинка вышла оригинальная.

– Хлебца с комбижиром сложила вот, по два куска, с прослойкой. Окся говорила, не всем ранетым на ходу можно есть, надо осторожней. Порубать-то никто не откажется, а ну у кого дырка в брюхе? – пояснила она.

– Спасибо за инициативу, Зинаида Ивановна, очень вовремя. Горячим питанием на завтрак в такую рань вряд ли обеспечим, так хоть по пути перекусят, – задумался было я.

– Зина, товарищ сержант. Можно просто Зина, – видеть смущение и кокетство на лице, которое смотрелось так, будто было высечено из мрамора или отлито из бронзы было… ну, скажем, очень неожиданно. – А я к четырём или половине четвёртого доставлю кипяток и кашу.

– Золотой вы человек, Зина! – восхитился я. – Ганна-медсестра покажет и расскажет, кому чего можно, кому нельзя, я предупрежу её.

– И на «ты» со мной можно, товарищ сержант, – голос кухонной царицы стал глуше.

– Спасибо, Зина, золотой ты человек! – скорректировал я благодарность.

– Ну так одно дело делаем, – расплылась она в счастливой улыбке.

Поспать удалось аж целых минут сорок. Растолкала Маруся с огромными испуганныим глазами. Я подхватился, подумав спросонок, что немцы перешли Днепр.

– Товарищ сержант, вас товарищ майор кличет, там Привалов очнулся, они говорят… – начала она, но закончить не успела, я сорвался и побежал в палату к Павлу Ивановичу. Который дышал-то редким чудом и редкими долями лёгких.

– Товарищ майор… – но договорить мне Зинченко не дал, показав кулак.

Я притих.

– Три? Четыре? Пять? – спрашивал он, следя за движениями век Привалова.

– Пятый дом по правой стороне, так? Хорошо. Сарай? Чердак? Коровник? Колодец?

Я впервые видел подобный допрос. Хотя, больше это походило на расшифровку. Оставив их вдвоём, если не считать трёх лейтенентов Наумыча, я кивнул ему с благодарностью и вышел. По тем крохам информации, которую от меня, кажется, и не думал скрывать Зинченко, выходило, что разведка Привалова отбила у немцев конвой с документами и полковой кассой или чем-то вроде того. Из-за этого именно на этом участке фронта случился временный сбой в наступлении, темп продвижения войск Вермахта чуть снизился. И именно благодаря майору, получается, мы и вышли к своим. А документы те он спрятал в дерьме, в свинарнике у пятого дома по правой стороне деревни где-то на полпути от Умани до Перегоновки. Которых больше не было, как, наверное, не было и того дома, и того свинарника.

Зато дерьма по-прежнему хватало.

– Товарищ сержант! Скажите ей, чего она⁈ – Жариков говорил возмущённо, жарко, уверенно.

– Кто «она» и чего «чего», боец? – остановил я его детализацией запроса.

– Кто «кто»? – оторопел он.

– «Кто-кто» – в теремочке живёт, – не удержался я, – чего ты хотел-то?

– А? А! Ганка хлеба не даёт! Там у неё осталось ещё, все видели! – опомнился тот.

– Во-первых, не Ганка, а младший сержант Нечипоренко! Ты в Красной Армии, или где⁈ Не надо отвечать! Во-вторых, довольствие было распределено лично Зинаидой Ивановной. Хочешь сказать, у неё непорядок в учёте и хозяйстве⁈

Судя по лицу Жарикова, он сперва попытался понять, где он, если не в Красной Армии, а потом задумался о богатом хозяйстве старшей по кухням. И только потом «подгрузил» всё целиком, пепепугавшись:

– Извиняюсь, товарищ сержант, не надо Зине ничего про её хозяйство говорить! Всё у неё в порядке с хозяйством, и вообще… – он даже покраснел, кажется, с перепугу.

– Вот и смотри мне тут! – нахмурился я. И продолжил, пользуясь случаем, пока в глазах его соседей по палате показалось веселье. – Красноармейцы! Нужна ваша посильная помощь! К отправке готовится партия тяжелораненых, первыми пойдут пять грузовых машин. Это, если что, военная тайна!

Сделать на суровом лице загадочность получилось вполне успешно, судя по тому, как все насторожились.

– Врачей и сестёр мало, нужна помощь каждого сознательного бойца, – я посмотрел с сомнением на Жарикова. Послышались сдавленные смешки. – Следите в оба гла́за за теми, кто рядом. Особенно за тяжёлыми «лежачими», кто ни говорить, ни шевелиться не может. Кому воды подать, кому пот с пылью с лица стереть. Ясно?

– Ясно, товарищ сержант! Понятно, товарищ Николин! – понеслось со всех сторон вразнобой.

– Смотрите: вот так проверяют, как сердце бьётся, – я шагнул к отпрянувшему было Жарикову, над которым потешалась уже в открытую вся палата. Показал, как двумя пальцами смотреть пульс на сонной. – Все запомнили? Проверьте на себе или на товарище!

Они, как любой, кому поручили серьёзное дело, вдумчиво проверили сердцебиение, по нескольку раз. Фразы «ишь ты, прям тукает, а?» и «есть, гляди-ка, точно!» подтвердили успех.

– Если кто из тяжёлых глаза закатит, пеной исходить начнёт, побелеет или ещё чего – первым долгом смотрим, бьётся ли сердце. Если нет пульса – колотить по кабине, тормозить машину, звать врачей срочно. Всем ясно?

– Ясно, товарищ сержант! – этот ответ прозвучал уже почти совсем по-воински, слаженно.

– Добро. Говорят, ехать дня два, работы всем хватит. Хотя, братцы, нам, сами понимаете, чем её меньше, тем всем лучше, – развёл я руками.

Бойцы, молодые и седые, бритые и усатые, степенно кивали – каждый понимал, что чем меньше у врача работы, тем больше живых и здоровых. Роскошь, крайне редко доступная на войне.

– Благодарю за сознательность, бойцы! Родина вас не забудет! – уверенно и твёрдо кивнул я. Ловя на себе взгляды тех, для кого слово «Родина» значило годаздо больше, чем почти для любого в моей прошлой жизни. К сожалению.

Погрузка прошла успешно. Грузовики упылили на восток, увозя всех, и сознательных, и «бессознательных». Пять первых, грузившихся отдельно, и впрямь увозили какие-то ящики и мешки, коробки и узлы. Автобус от избушки особистов, освободившийся от мачт антенн и проводов, уехал своим ходом. Не звучали больше из сарайки призывы к «Волге» ответить «Днепру». И очень тяжко было смотреть на лица и в глаза деревенских, что смотрели над плетнями за тем, как непобедимая Рабоче-Крестьянская Красная Армия спрямляла линию обороны.

Удивил перед погрузкой и отправкой грузовиков майор.

– С вашими пойдём, Василий Иванович, – сказал он, тяжело поднимаясь на крыльцо, откуда Петров, как капитан с мостика, наблюдал за погрузкой на подводы. Ожидая своей очереди – у него был приказ уходить с грузовиками.

Правая рука у военврача была в гипсе, обеспеивающем неподвижность повреждённых сухожилий: в кулак была вбинтована отёсанная на скорую руку топором плашка округлой формы, вроде некрупного яблока – так кисть фиксировалась нужным образом.

– А чего ж не со штабом? – удивился военврач второго ранга.

– Штаб по пути сопровождают и встретят. Наша боевая задача – обеспечить доставку всех раненых и персонала санитарного батальона. Такое абы кому не поручишь, Иваныч, – улыбнулся Зинченко.

– Это да, Борис Наумыч, – вздохнул Петров и в который раз с тоской посмотрел на здоровенную белую «банку» вместо своей правой кисти. В пальцах левой он крутил суровую нитку, снова и снова завязывая её в узел. Получалось уже лучше.

– Про Николина чего скажешь? Не подведёт?

– То же самое скажу, товарищ майор. Высокого класса хирург. Ума не приложу, где он так настропалился-поднаторел, но работает на загляденье. А в остальном – не был замечен. Моими, по крайней мере, – развёл руками он.

– И моими тоже, – выдохнул едва слышно Борис Наумович. – Контру эту, профессора поддельного, как выявил, а? И не побоялся же…

– Он хирург, говорю же. У них… у нас страхи другие. Своей ошибкой человека жизни лишить. Чтоб не от пули или осколка, не от врага, а от рук советского врача боец погиб. А больше мы, как ни пафосно звучит, особо ничего и не боимся…

– Он так же примерно сказал. Больше роты не дадут – дальше фронта не пошлют. Будто не первая это война у него…

– А у врачей, Борис Наумович, каждый день – война. И враг изо дня в день один и тот же, – вздохнул Петров.

– Данайтиса за Полтавой обратно развернули. Как умудрились эти твари перехватить донесение – ума не приложу. Такое ощущение, что их радиоперехват вообще все наши шифры знает, – потёр красные глаза майор. Зная, что Василий Иванович, каким бы общительным он не был, не продаст. – Ведь день-два всего-то зазор и был, а успели немцы сунуться. И если бы не сержант этот – и штаб дивизии подорвали бы, и Привалова зарезали. А он хоть и немного, но очень важного успел рассказать. Видать, верно говорят бойцы – как сам Никола Угодник Николину доктору помогает. Знать бы – надолго ли…

Два красных командира, особист и военврач, молча смотрели, как в предутренних сумерках сновали муравьями от амбаров и от госпиталя красноармейцы, здоровые и легкораненые, помогая друг другу. Обеспечивая выполнение боевой задачи: увести медсанбат от прифронтовой полосы, дальше в тыл. Думая о том, сколько ещё времени придётся отступать, оставляя за спинами могилы товарищей. И вот таких, ясноглазых детишек и стариков, что смотрели над плетнями вслед. Молча. Без надежды.

Глава 23
«Мы долго молча отступали»

Когда маршрут вместо севера свернул на юг, я понял не сразу. Если постоянно перебегаешь от одной телеги к другой, откуда тревожно машет или уже кричит Галя, Маруся, Ганна или Катя, не до того, чтобы вдумчиво следить за азимутом. Следили за ранеными, некоторые из которых надумали выбрать неудачное время для того, чтобы подкинуть нам работёнки. Слишком уж много было её и так.

Кстати, давно заметил: когда окружающий тебя ад называешь просто работой, убеждая в этом всех, кто рядом – получается лучше. Нет, ясно, что сестрички плакали ночами, что от фельдшеров могло с утра попахивать, что красные глаза выдавали не только бессонные ночи дежурств. Но какая-то иллюзия спокойствия появлялась. И иногда она одна была тем самым, что удерживало раненых с этой стороны земли. Внимательные и сосредоточенные медсёстры, устало-равнодушные врачи, измотанные санитары – обычная работа обычного госпиталя. Пусть даже он и пробирался перелесками прочь от кипящего Днепра, прочь от фашистской лавины.

– На третьей телеге у Степанчука швы разошлись, дёрнулся неловко, а Григорий Андреич у седьмой сейчас, обрабатывает Шайхутдинова, – крикнула пробегавшая мимо Галя.

И мы с Оксаной поспешили к третьей.

Степанчук, здоровенный детина, годами крепко за тридцать, ругался так, что даже лошадь опасливо озиралась на явно знакомые слова.

– А ну цыц, боец! – с ходу рявкнула на него товарищ военфельдшер. – Чего разорался, твою-то за ногу мать? Вишь – скотину напугал! А ну как понесёт? Тебя ещё сильнее растрясёт тогда!

Лысый здоровяк с шелушащимся носом и слезящимися голубыми глазами притих.

– Так-то лучше. Тут вон и девчата кругом бегают, помимо кобыл, – подключился и я, осматривая его бок. Осколки оттуда мы вытянули все, труху, оставшуюся вместо двух рёбер, пришлось удалить, и шов получился большим.

– Трясёт, падла, товарищ сержант, – виновато прогудел он.

– Ну так едем, потому и трясёт, – простая логика, простая констатация фактов в таких случаях лучше всего. Вон, уже кивает, хоть и морщится. Ему бы постельный режим… Да всем бы нам.

– Дёргает там внутре, – ещё тише пожаловался Степанчук.

– Дёргает – значит, есть, чему дёргать, – недовольно пробурчала Оксана, сидя, покачиваясь, на задке телеги, умудряясь как-то набирать в шприц новокаин. – Будешь ёрзать – доктор Николин тебе и остальные рёбры вырежет, стройный будешь, как вон тот тополь.

– Не надо все, – испуганно зашептал громила, глядя широко распахнутыми глазами на придорожные высокие деревья.

– А это доктору виднее, надо или нет! – оборвала его она. – Руку подними и рот закрой!

– Иван Николаевич, Божадзе культю опять растеребил! – донеслось от хвоста.

– Мать-то его, надо было связать джигита, – едва не плюнула Оксана. – Я обколола, сам сладишь дальше?

– Беги, справлюсь, – кивнул я ей, стягивая края первым швом. – А ты на тополя́ дальше гляди, а не на руки мне, я не девка, чтоб мне в руки смотреть, и не кассир, который получку выдает!

Степанчук резко отвернулся от раны, охнув и зашипев сквозь зубы. Смирнова вытянула из футляра ампулу с обезболивающим и убежала к девятой телеге. Откуда доносились крики на русском, грузинском, татарском и украинском. Здесь, на войне, люди быстро находили общий язык, даже если говорили на разных.

– Воздух! – истошно заорали сразу трое.

– Куда⁈ Под деревья гони, вперёд! Глубже в лес! – крикнул я первому вознице, слыша, что то же самое сзади рычал Зинченко.

Подводы ускорились, как только могли. Стоны раненых, прорывавшиеся сквозь стиснутые зубы и закушенные тряпки, пугали лошадей. Нас, честно говоря, тоже. Я давно забыл думать о том, почему с «тяжёлыми» забрали Петрова и Губермана, а меня оставили. Это война, тут приказы обсуждать не принято, значит, и думать на их счёт лишний раз смысла никакого тоже не было.

– Навались, братцы! – повысил голос я, собирая у влетевшей в кочку на обочине пятой телеги «ходячих». – Легче только, чтоб пупки не развязались! А то тут, в суматохе, не напутать бы – перевяжу не так, как было, а дома жёнки ругаться станут!

Со смехом, с каким-то злым куражом, едва ли не на руках мы пропихнули пятую дальше. И бросились к шестой, когда мерзкий звук падавшей с неба смерти резанул по ушам.

– Лошадей держать! Головами отвечаете! Какая сбежит или ногу поломает – вместо неё впрягу! – рык Зинченко перекрывал вой падавших бомб. До той поры, пока не начали слышаться взрывы. Близко, будто бы в паре километров, за этим хилым лесочком, что при всём желании укрыть нас мог только от тех бомбардировщиков, что летели на очень большой высоте.

Силуэты этих, чёрных и тревожных, были видны на синем, ярко синем небе. Видно было, кажется, как отделялись точечки бомб, складывались в пунктирную дугу и летели сюда, вниз, на грешную, многострадальную землю. К нам, таким же.

– Отбомбились, кажись, – выглядывая из-под ветвей и вслушиваясь в затихающий гул двигателей, проговорил Зинченко.

– Товарищ сержант! Атоянц не бьётся! – раздался крик справа, и я рванулся туда.

Пожилой армянин, недавно выбритый, походил на баклажан – багрово-лиловое лицо со вздувшимися венами на лбу, висках и шее, блестело от пота. У него оставался осколок над сердцем, который можно было бы удалить в тылу. Но никак не в дивизионном медсанбате. Он даже ходил, хоть и уставал быстро, как любой после большой кровопотери. А вот к бегу и толканию телег готов явно не был. Но взялся, как и все, наплевав на строгий наказ «ничего тяжелее ложки и хрена не поднимать!».

Я задрал веки, сперва одно, потом второе. Глаза с полопавшимися сосудами смотрели в разные стороны. Отодвинул губу. Стала ясна причина крови изо рта – он искусал себе и язык, и губы изнутри. Помогая своим, тем, кто не мог ни ходить, ни говорить. И тогда осколок сдвинулся в теле живого человека. И человек умер. Продолжая ещё некоторое время бежать, толкать, тянуть, до той поры, пока не получил ещё и инсульт от невыносимой, нестерпимой боли. Которую никому не показывал. Простой советский боец, русский воин. Сделал всё, что мог, и умер.

– Снимаем. Вон под теми деревьями похороним, – сказал я. Глядя в глаза тех, кто отказывался понимать смерть другого, друга, товарища, с которым только что вместе шли, а утром шутили и смеялись из-за пустого кипятку с каким-то сеном, подкрашенного хитрой Зиной марганцовкой, делили последний кусок хлеба с комбижиром. Который лежал сейчас страшный, с оскаленными окровавленными зубами и с глазами, смотревшими в разные стороны.

– Буки, – пробормотал Савченко. – Это буки. А в Армении у него, интересно, буки есть?

– Есть, – хмуро кивнув, протянул Райнис. – Там Греция рядом, у них точно всё есть, нам в школе говорили.

Украинец, латыш, белорус и русский подняли тело армянина и понесли к букам. Я не думал о том, есть ли они в Армении. Я думал о том, по какой цели отбомбились немцы.

– Подпишешь? – Зинченко протянул мне листок.

– Как надо? – только и спросил я.

– И. о. замначальника медсанбата, – велел он.

И семь букв, «Ио з-н МСБ», написанных химическим карандашом на листе плохой серой бумаги, подвели итог долгой, на полвека почти, жизни Армена Геворковича Атоянца, 1893 года рождения, рядового Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

– О чём думаешь? – помолчав, спросил майор.

– О трёх раненых, со второй, пятой и седьмой, – ответил я нехотя. – Ещё сутки такого перехода они не протянут. Далеко до железки?

– Вёрст с полсотни, – ответил он. – Только там, если карте верить, с деревьями плохо. Как на ладони будем.

Да, скорости в этом времени не те, конечно. Пятьдесят километров «скорая» в моём времени одолевала меньше, чем за полчаса. На ЛБС медленнее, конечно, но тоже не сравнить со скрипучей вереницей телег. Но там тоже избегали длинных прямиков по голому полю – вражьи дроны не спали, кажется, никогда.

– Да мы тут, в редколесье этом, тоже так себе спрятались, – вздохнул я.

– Это да. Ждём тридцать минут, если небо чистое будет – выходим. Доведи своим.

– Доведу.

Шума с неба больше не было. Колонна шла не быстро, но уверенно. Кто-то из бойцов пару раз пробовал даже песню затянуть, как в том чудесном фильме про войну: бесконечную, как степь. Но петь никто не хотел. Да и сам запевала, кажется, оба раза пытался только для того, чтобы разбавить тишину, перемежаемую скрипом колёс и фырканьем лошадей, чем-то, кроме угрюмого мата. На который уже не ругалась даже Оксана. С опаской поглядывая на истончавшиеся столбы чёрного дыма, уходившие к чистому голубому небу.

А потом мы спустились в низину. И увидели их.

Наша головная колонна, десять грузовиков с «тяжёлыми», штабными и имуществом. Всё, что от них осталось.

Воронки уже не дымились, и от развороченных взрывами кузовов почти не тянуло. Всё, чем можно было гореть, там уже выгорело дотла. И, судя по удушливо-сладковатому запаху, не только всё, но и все.

– Трое за мной! Николин тоже! Колонне – стоять здесь! – прохрипел Борис Наумович, срываясь первым на бег.

Мы с тремя парнями из его отдела поспешили следом. Вряд ли там будут живые, но проверить я был обязан. Памяти – ни старая, ни новая – не подсказали ни веса, ни характеристик авиабомб Великой Отечественной, но я навидался разрывов от крупных калибров и тяжелых дронов. Искать там живых было бессмысленно почти в ста процентах случаев. Такие пробивали блиндажи метров до трёх, наверное, хороня всё живое сразу. Или не сразу, но хороня с гарантией.

Есть такое определение, каким пользуются чаще всего криминалисты, судмедэксперты, патологоанатомы и полицейские. «Фрагменты тел». Сухая, скучная фраза, безликая череда буковок. На бумаге смотрится невзрачно и не страшно. На деле, в жизни – страшно очень. Неподготовленным – до обморока. Но тут и подготовленному было до инфаркта полшага.

Мы собрали всех и всё, что смогли найти в радиусе двадцати метров. И уже почти заканчивали, двигаясь по часовой стрелке, «закрывая» периметр, когда один странного вида холмик вдруг задёргался и поменял очертания. А потом из него, как из могилы, показалась человеческая фигура. В которой было очень мало человеческого, кроме контуров.

– Б-б-богис Наумович! – громким, сорванным до сипения голосом закричала она. – Т-т-товагищи! Г-г-годненькие!

Он не мог встать. Он сидел в куче земли, пытаясь смахнуть с лица пыль, золу, пепел и копоть, но только размазывал их сильнее. Крича и заикаясь до судорог.

Георгий и Катя подбежали, не то забыв, не то наплевав на приказ Зинченко. Фельдшер стал отнимать от лица Губермана его трясущиеся руки, а Белова пыталась хоть немного смыть со лба и щёк землю с сажей, а с ушей и шеи – кровь. Он узнал её.

– Ы-ы-ы-ы! – это было похоже примерно одинаково и на рыдания, и на стон, и на агонию.

А когда Катя приложила к дёргавшимся и кривящимся губам флягу с водой – упал без сознания. Руки перестали трястись, я только по этому и понял, что он ещё жив, а не умер. В отличие от всех остальных. От каждого, кто выехал из Шульговки в половине пятого утра. И кто остался в этой низине навсегда. Комдив. Военврач второго ранга, балагур Василий Иванович Петров, которого опознали по загипсованной правой руке. Военврач третьего ранга Пётр Семёнович Загорский, у которого были неплохие шансы оправиться после обширного инфаркта. Фельдшер Сироткин, вечно хмурый и небритый Пал Палыч. Который перестал пить ещё в Перегоновке. И больше не начнёт никогда.

Тимофеев зло утирал слёзы, чертившие полосы по серому от пыли и ненависти лицу, когда опознавал Степана Марковича Горбатюка. Мы справились, верная примета помогла – такого шва на изжёванном горле в колонне точно не было больше ни у кого. В лицо узнать можно было очень и очень немногих. Лиц на них не было. Не в том, книжном, возвышенно-романтическом смысле, а в прямом, нашем, военно-врачебном. Те, кто позавчера, вчера, и даже ещё сегодня утром были ранеными героями, превратились во фрагменты тел.

Над останками майора Павла Ивановича Привалова стоял майор Зинченко.

– Пашка-Пашка, как же так-то? Ведь ты же почти ушёл от неё, дружище. Девчонку спас, сотням людей последний шанс подарил, сам с ним, с тем шансом, вышел! Из-под ножа палача-убийцы спасся! Всегда фартовый был… Знать, кончился он, фарт твой.

Он закинул голову и сжал зубы так, что я услышал их скрип, хотя стоял метрах в пяти. А потом странный звук, похожий на тот «ы-ы-ы», который издал Губерман прежде, чем потерять сознание. Майор особого отдела плакал. Вряд ли ожидая от себя подобного, не умея, не зная, что он так может. Поэтому плакал, как умел. И это было, наверное, ещё страшнее тех самых фрагментов. Ну, или примерно так же страшно.

Бледные до зелени и синевы особисты ещё два часа двигали и курочили какие-то ящики, среди которых попадались и несгораемые. По приказу майора одну из телег освободили от раненых, переложив их на оставшиеся. Всё, что уцелело от штаба дивизии, ехало там. Та телега шла первой. Поводья держал сам Борис Наумович. И тянулась вся колонна дальше к югу.

– Ваши карты и то, что Пашка сумел рассказать Стёпе и мне, важно очень. Особенно если целиком сведения принять. Немцы тоже страхуются, всю информацию редко выдают, а тут – такая удача. Мы в штаб армии передали, но, сами понимаете, мужики, такие вещи без проверки никто на веру не примет, – Зинченко смотрел в огонь крошечного костерка, такого, какой можно было бы заложить дёрном при первом намёке на шум в небе или по сигналу дозорных.

Мы сидели вокруг маленького плясавшего островка тепла и уюта в степи, на которую ложилась ночь: я, Тимофеев, Краско и сам Борис Наумович. Зачем он меня позвал, я не знал, но спрашивать тоже не стал.

– Пока была связь, говорили, что нас обходят с юга и с севера. Сутки долой. С их, тварей, скоростями, могли и обойти уже, – негромко продолжил он.

– Зачем тогда к югу идём, товарищ майор? – подождав, но так и не дождавшись ничего другого, спросил Краско.

– Потому что другого приказа у нас не было, старшина, – вздохнул он. – И взять его не откуда. Где у нас ближайший радист?

– Километрах в двадцати пяти позади, – ответил я. – Там же, где ближайший капитан дивизионной разведки, комдив, два военврача и все остальные.

Перед глазами сам собой появился холмик, на котором лежал побитый осколками берет. И смешные круглые очочки, глядя на которые перехватывало горло. Света Горелик, уходившая от смерти не так часто, как Привалов, не разминулась с ней там же, где и он. Одно стёклышко так и осталось треснутым по диагонали. Второго не было, как и дужки.