Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

– Надо же, живой. Не железный, не каменный – живой, – едва слышно, себе под нос пробормотал Горбатюк, шагая вслед за мной.

Глава 5
Готовность

Про то, что почти сотне фашистов противостояло неполных три десятка красноармейцев, я узнал позже. Про то, сколько осталось в живых и в строю из тех неполных трёх десятков – гораздо раньше.

В Перегоновке поднимался вой. Причитали бабы, плакали дети, орали даже коровы, добавляя и без того тревожной атмосфере какого-то уж и вовсе инфернального накала. Но до того, что творилось за стенами госпиталя, мне привычно не было дела. Моя работа была здесь, её было много, и её продолжали подносить. Брезент, расстеленный и на крыльце, заполнился быстро. В коридоре же, даже с учётом всех моих недавних нововведений, сразу стало тесновато.

Ребята-санитары работали на загляденье. Через какое-то незначительное, кажется, время мне даже не приходилось открывать рта – я жестом указывал или на ближнюю перевязочную, или на палату, или на операционную, в которую прямо сейчас, вместе с «тяжёлыми», заносили столы. Там руководил Пётр Семёнович, ставший внезапно собранным и молчаливым ещё сильнее, чем был до этого. Работы хватало всем. Девчата со жгутами, Пал Палыч, от которого, как ни странно, почти не пахло перегаром, со шприцами – все выполняли команды старого тактического медика. Которые кратко выдавал молодой санинструктор. И уверенность моя сперва пугала, потом завораживала, а потом снова пугала. Они смотрели на то, как летали мои руки, едва не забывая о том, что должны были делать их собственные. И всех явно удивляла скорость сортировки, для начала войны не свойственная совершенно. Но мне зачастую хватало взгляда, чтобы дать отмашку санитарам или сёстрам.

Сквозное предплечья. Кисть уже синеет, а кровотечение всё равно есть. Кто ж затягивает жгут под локтем, где некоторые сосуды между локтевой и лучевой костями? Перевязать жгут над суставом, этот лёгкий, его – туда.

Кровавые пузыри на губах, зрачок реагирует, пульс есть, дыхание частое, «собачье», левое лёгкое не участвует. Пневмоторакс, давящую повязку с клеёнкой, к тяжёлым – туда.

В глазах коллег всё чаще мелькали непонимание и что-то, похожее на суеверный страх. Каждый и каждая из них помнили осмотры Загорского: размеренные, обстоятельные, хоть и казавшиеся тогда вполне оперативными. Здесь же было что-то немыслимое, без цоканья языком, без размышлений вслух. Молодой сержант будто лаял, раздавая поручения, коротко, отрывисто, так, словно каждая лишняя фраза, сказанная им, могла стоить кому-то жизни. И он берёг слова на тот случай, когда в них будет нужда и смысл. А пока его понимали по жестам рук, покрытых чужой кровью выше локтей, по движениям глаз и век – смысла в лишних разговорах не было. И все замирали и замолкали, стоило ему качнуть чуть вверх окровавленным пальцем, требуя тишины, когда он выслушивал дыхание очередного раненого. Перевязочные, операционные и палаты заполнялись, а поток всё не прекращался.

– Катя, этого в перевязочную. Осколочное правой голени, пулевое сквозное левого плеча. Время наложения жгутов не забудьте, – и раненый отъехал влево от меня, повинуясь крепким рукам санитаров. А его место занял следующий.

Темноволосый, молодой, наверное, и двадцати нет. Взгляд… я видел такой взгляд не раз, такое не забывается. Дыхание даже не собачье, а будто заячье. Под левой ключицей входное отверстие пулевого ранения. Осторожно повернув, увидел и выходное. Зрачки во всю радужку, и на свет реакции нет.

– Этого на улицу. Дальше, – слова дались тяжело, но вариантов не было.

– Как на улицу? Он дышит же! – высоким голосом переспросил веснушчатый санитар, которого вчера представили, как Анатолия. И тут же ахнул, получив подзатыльник, а потом, кажется, и пинок от Рахима, который подносил следующего раненого, взрослого бойца с головой, покрытой кровью настолько, что казалось, будто с него сняли кожу.

Катя, вернувшаяся из палаты, замерла, глядя на то, как ребята выносили темноволосого. На то, как начинали подрагивать его ноги в обмотках, цепляя расщёплённый пулями и уже во многих местах заляпанный кровью дверной косяк. Цепляя так, точно тело отказывалось уходить. Она слушала и делала то, что слышала, то, что я говорил, но глаза её то и дело скользили туда, куда вынесли бойца. Который ещё дышал, хоть и был мёртвым.

Это – самое трудное, пожалуй: научиться запрещать себе бросаться на помощь всем и каждому. Принимать ответственность за то, что темноволосых и блондинов, молодых и в возрасте уносили под яблони во двор. Зная, что здесь – полковой медпункт, а не морг. Здесь – место для живых.

– Катя, – еле слышно сказал я – Мы не поможем всем.

Она дёрнулась, будто я заорал ей на ухо. Или это от крика с улицы?

– Кто поймёт это быстрее, тому повезёт. Кто не поймёт – сойдёт с ума. Этого обезболить и в третью. Время наложения жгута я указал. Выполняйте.

Уж не знаю, что она увидела в моих глазах, но в себя, кажется, пришла. Всегда так бывает, главное – не давать себе долго думать о плохом, занять себя работой. А работы у нас хватало. Да, она, скорее всего, поплачет ночью. Может, и не только этой. Но ничего большего я для неё сейчас сделать не смогу, такие решения человек может прнимать только сам. И выбор невелик – либо прочь из медицины, либо стать одним из нас. Из тех, у кого во взглядах нет ни жестокости, ни страха, ни сомнений. Только усталость и иногда грусть того, кто точно знает цену жизни.

В дверь, едва не столкнувшись с Рахимом и Толей, выносивших под яблони следующего, влетели двое бойцов, а следом за ними – Горбатюк. На руках у них был немец в форме, кажется, обер-лейтенанта. В коридоре зазвучал нарастающий гул. Лёгкие и, кажется, даже тяжёлые смотрели на врага, как… ну да, как на врага. Как на того, кто пришёл сюда убивать и грабить, топтать родную землю, кто бомбил санитарные поезда с детьми.

– Сержант! – рявкнул капитан, перекрывая гвалт. – Этого в первую очередь!

Я не пошевелился. Вернее, продолжал двигаться, но точно не в сторону немца. Под руками у меня сейчас лежал парень с почти полностью оторванной левой рукой, и я только что, после жгута и зажимов, понял, что это был тот самый лейтенант, что встречал нас вчера у околицы. Тот, кто так ждал врача. Кровотечение почти прекратилось, но осколки кости и грязь в ране оставались и были там лишними.

– Оглох, сержант⁈ – Степан Маркович явно не любил повторять команды. Его ливановский хриплый бас-баритон переходил в рычание.

– Тут я решаю, кого в первую, – а вот мой голос больше напоминал скрип. Что-то среднее, между натягиваемой резиной жгута и тем, как скрипят воздушные пузырьки в тканях при ранении плевральной полости.

– Ты охренел, сержант⁈ – Горбатюк, казалось, сейчас начнёт стрелять.

Я кивнул подоспевшему Рахиму на лейтенанта:

– Передай Пал Палычу, чтоб готовил ампутацию, как только Пётр Семёнович освободится. Парни, не спим, вон того давайте. Охренел, товарищ капитан, виноват.

И сказано всё это было одним и тем же скрипучим, как старые половицы, голосом. Которого от молодого парня вряд ли ожидали. Как, наверное, не ждали и этих слов, и этого темпа работы. Но его, этот невозможный темп, оценить могли не все. А повторить не мог вообще никто.

– У меня тут не все до рассвета дотянут, Степан Маркович. Ваш дотянет. Орлы, не спать, я сказал!

Скрип перешёл в скрежет, прямо по нервам, и от него опомнились те, кто замер, слушая нас. Разговор капитана разведки и сержанта медицинской службы, нарушавший Устав и субординацию, основу военной службы. Прямое невыполнение приказа – прямая дорога под трибунал. Люди вспомнили о том, что были не только военными, но и медиками: санитары подхватили носилки, сёстры продолжили накладывать повязки и вводить препараты, Пал Палыч, бурча что-то неразборчиво, поспешил к операционной вслед за потерявшим сознание лейтенантом. Движение, выстроенное, выверенное и чёткой, восстановилось, механизм продолжал работать.

Горбатюк, хмурый, злой и привычно нервный после боя, смотрел на меня ещё несколько секунд. Я не видел, но чувствовал его тяжёлый взгляд, осматривая следующего. Он понимал, что бить, расстреливать и даже просто отвлекать меня сейчас, не было никакого смысла.

– Куда его? – спросил Степан Маркович тише, почти мирно, кивнув на обер-лейтенанта, которого продолжали удерживать бойцы.

– В восьмую. С конвоем, раз важный такой. Из своих никого отдать не могу, товарищ капитан, извините.

Он молча кивнул сперва мне, а потом своим, и они понесли немца в восьмую палату, ближнюю к той, разрушенной взрывом, где молодой сержант совсем недавно колотил в стену. На двери той палаты, как и на всех остальных, не снятых с петель, были крупные заметные цифры, намалёванные, судя по запаху, дёгтем. Промахнуться мимо нужной зрячему было невозможно при всём желании. А ещё капитан почувствовал, что крови на брезенте, выстилавшем начало коридора, было столько, что сапог скользил, как по мокрой глине. И в этой крови стоял тот самый молодой сержант, делая свою работу так, что даже старый пьяница Сироткин, повидавший всякого, смотрел на него едва ли не с восхищением. Руки Николина порхали над очередным раненым, как у дирижёра, которого Горбатюк однажды видел в Ленинграде, в филармонии, перед самой войной. Тот дирижёр был важным, седовласым, в каком-то длинном пиджаке, в белых перчатках и с палочкой. Этот – с коротким ёжиком тёмно-русых волос, невидимым под белой шапочкой, покрытой красными и бурыми брызгами и пятнами. И в руках у него менялись, как фигурки на карусели или картинки в калейдоскопе, зажимы.

Сироткин, выходящий спешным шагом из операционной, негромко сказал:

– Вы простите его, товарищ капитан. Но прав Николин, у лейтенанта сочетанная травма, кровопотеря большая. Тех, кому помощь гораздо быстрее надо оказать, чем немцу этому, здесь много.

Горбатюк кивнул, снова молча, без лишних разговоров. Потому что и сам это понял чуть раньше. Признавая за сержантом право командовать и принимать решения на этом, вверенном ему участке. Видя то, что ответственность за этот участок и всех, кто на него попадает, сержант уже принял.

В классах деревенской школы, превратившихся в палаты полкового медпункта, горели керосиновые лампы, и тусклого света едва хватало, чтобы различать лица раненых.

Я закончил операцию и сидел на ступеньках крыльца. Прогоняя снова и снова в голове картинки проделанной работы, как привык – бывало, что эта привычка очень помогала. Не мне, а тем, кто отходил от наркоза, приходил в себя, возвращался к жизни. Вспомнился тот короткий разговор с Катей, о том, что всех мы не спасём.

– Тебе поспать бы, сержант, – негромко сказала ночь голосом Горбатюка. И он появился из темноты, как призрак – будто тьма стала гуще и плотнее.

– Двенадцать человек прооперировали, – сказал я, глядя перед собой, когда он уселся рядом. – Девять погибших. Семеро до стола, двое после. Остальные пока стабильны. Радистка в сознание пришла, всё рацию просила.

– Она на ключе работать сможет? – помолчав, спросил капитан.

– Завтра вряд ли. Послезавтра, если недолго, с перерывами – крови много потеряла, а у нас даже физраствора почти не осталось…

– Паша сказал – будет тебя к награде рекомендовать, – после паузы произнёс он.

Пашей оказался майор, которому пришлось ампутировать правую ногу, тот самый, которого доставили не «до двери», а на двери, обложенного сеном. Их фельдшера, санинструкторов и медсестёр убили немцы, занявшие деревню, и его вместе с остальными выжившими, кого удалось вытащить в лес, отправляли, снарядив, как смогли, простые бойцы. Нет, не простые. Те, кто остались прикрывать отход раненых. Бессмертные герои.

– Награды сейчас без надобности, Степан Маркович. Сейчас бинты нужны, кровь, нитки, лекарства. Чего ни хватись – ничего нету, – я продолжал смотреть в ночь. – В товарище майоре крови меньше половины осталось. Даже если прямое переливание начать – не факт, что вытянем. А он много кому живым нужен – семье, бойцам, партии… Девчушке той…

– Завхоз же, вроде как, ревизию провёл, – он молчал гораздо дольше, будто подбирая слова. И решил, видимо, пошутить, хоть и невесело. – Говорят, все до единой штакетины в заборах пересчитал. Если не врёт.

– Штакетины – это хорошо. Если бы у майора нога была не верёвками примотана, а между двух досок ехала, он бы на двух ходить мог. А тут, сами видели – осколки кости перебили сосуды, ткани, нерв…

– Видел. Работёнка у вас, конечно, – с уважением, кажется, кивнул капитан разведки.

– Обычная, как у всех. Только вот что вам без патронов воевать – беда, что нам без ниток с иголками шить. По тому списку, что Евсеич принёс, мне два дня работать осталось, потом закончится всё. Это если больше никого не привезут, и из лесу никто не полезет.

Мы оба одновременно повернули головы и прислушались. Лес, невидимый в ночи, стоял молча. Но то, что в нём было…

– Степан Маркович! До обоза же так и не сходили! – я аж подскочил. – Там были ящики с растворами Петрова, это то, что нужно! Гаврила в тот раз не дал взять, и так увешались, как ёлки…

– Немчуры там полный лес, сержант. Это я тебе точно говорю. И делать там нечего, – как-то даже зло ответил он.

– Но ваши… – начал было я, но он перебил.

– Мои, Ваня, мои. То, что мы сегодняшнюю атаку отбили – хорошо. Но ты вот считал недавно… я тоже считать умею. И понимаю, что бойцов у меня на то, чтобы удержать госпиталь, если немец попрёт, нету, и взять мне их негде. И даже связи нет.

– А рация?

– Рация есть, хорошая, новая, – горько кивнул он, – но из тех, кто умел на ней работать, никого не осталось.

Мы сидели молча. Говорить было как-то не о чем. Дивизионная разведка без связи и полковой медпункт без лекарств и инвентаря. В середине августа сорок первого года. В тридцати километрах от Умани, попавшей в окружение, против группы армий «Юг» Вермахта, подмявшего всю Европу.

– Я схожу, товарищ капитан, – мои слова упали в ночь, но будто бы повисли в темноте.

– Переутомился, сержант? – покосился на меня Горбатюк.

– Есть немного, но это делу не поможет и к нему не относится, – повернулся я к нему. – Хотя бы одного-двух бойцов Тимофеевских сможете выделить? Я бы с Сироткиным пошёл, но его по запаху немец учует. И прикуривать с ним рядом опасно.

Капитан негромко рассмеялся, но по глазам было видно, что продолжал думать. И я надавил:

– Мы сходим тихо, как оттуда пришли – так и туда, дорога-то знакомая и мне, и им тем более. Если дозоры или секреты заметим – развернёмся. Кровью же сердце обливается, когда вспомню, сколько там всего врагу осталось.

Разумная рачительность и бережливость на грани с откровенной жадностью к своему добру в армии была понятна всем и всегда. Судя по тому, как запыхтел Горбатюк, ему эти чувства тоже были близки.

– А раненых лечить-готовить к эвакуации кто будет? – строго спросил он.

– А если нечем – то всё равно, товарищ капитан. Подорожник на ранку прилепить любой сможет, а оперировать с пустыми руками не может никто, – уверенный взгляд, честное лицо и абсолютная правда в словах, хоть и горькая. С этим набором всегда очень трудно спорить.

– Авантюра, – пробурчал он. Но по тону было понятно, что запрещать и не собирался, просто обдумывал ситуацию, стараясь найти лучшее решение.

– Туда сходить – авантюра, тут сидеть без ничего – даже не самоубийство, а ещё хуже. Убийство боевых товарищей получается, – выдал я последний аргумент.

– Давай так, сержант: завтра пусть радистка нам связь попробует дать со штабом. Может, достучится. От этого и плясать будем, – решил капитан. И сказано это было таким тоном, что спорить было бы глупо. Но я и не собирался. Потому что из всех, наверное, людей на планете один-единственный знал о том, что контрнаступления не будет. И что фронт будет ползти на восток ещё долго.

– Есть, товарищ капитан! Спасибо, Степан Маркович, – улыбнулся я.

– Не за что пока, сержант. Пойду-ка обер-лейтенанта проведаю. Глядишь, что интересного расскажет, помимо того, что на картах его занимательных мы нашли, – поднимаясь, сказал Горбатюк. – А ты иди отдохни. Завтра день долгим будет.

Если бы мне тогда только знать, насколько…

Глава 6
Лесные сестры

Глаза Светланы при виде рации расширились так, что едва не стали больше круглых стёкол очков. Без них она очень плохо видела, сама сказала про близорукость «минус пять». По старой памяти я помнил, что с таким показателем можно было читать, писать, смотреть в смартфон, только с расстояния сантиметров двадцати. Всё остальное виделось расплывчато, пятнами, чем дальше – тем хуже. Знакомых можно было узнать только по силуэту или голосу. Когда у меня стало садиться зрение, я зашёл в клинике в офтальмологию, лёг, полежал и вышел через несколько минут. Покапав какое-то время капли, забыл о том, что совсем недавно приходилось щуриться или оттягивать веко, «наводя фокус». Здесь до таких технологий ещё лет семьдесят.

Горбатюк велел притащить прибор, как только услышал, что «можно». Сегодня Горелик чувствовала себя значительно лучше, хоть и была бледной и слабой после кровопотери. Бойцы бережно втащили сперва низкий сундук, а потом торжественно внесли и установили на него саму рацию и «батарейку» к ней. Которая весила больше рации. Всё капитальное, обстоятельное, тяжёлое и тёмно-зелёное, как и положено в войсках.

– Антенна есть? – был первый вопрос радистки.

Я хмыкнул, вспомнив не ко времени старый анекдот, где Чапаев спрашивал Петьку, что тот делал на крыше. «Антенну натягиваю, Василий Иванович!» – ответил ординарец великого красного начдива. «Ну и имена у баб пошли» – подкрутив ус, крякнул тот. Но бойцы и даже, кажется, Степан Маркович, этого не заметили.

– Там проволока, штырь и трубки есть, – сообщил тот, кто утирал пот, поставив «батарейку» рядом с передатчиком.

– Трубки – это мачта, её надо наверх поднять! Можно вдоль угла здания или у дерева закрепить. Проволока – это диполь, её надо параллельно земле растянуть по длине, – близорукие глаза светились и горели. Про красноармейцев я бы такого не сказал. Им, от радиодела явно далёким, эта лекция давалась тяжеловато. Надо было помогать.

– Орлы, – привлёк я внимание. – Трубки одну в другую надо воткнуть, «папу в маму», чтоб длинная палка получилась. Присобачить к школе снаружи, под коньком. По коньку расстелить проволоку по всей длине, насколько хватит. И не навернуться оттуда чтоб мне, понятно? Кто свалится – пусть даже не плачется мне, у меня гипса нету и шина предпоследняя – вот!

Я указал на ногу младшего сержанта Горелик, что слушала мой перевод, открыв рот. Став смотреться совсем уж маленькой девочкой, от чего лицо Горбатюка посмурнело.

– Товарищ военврач правильно сказал! Только нужно сперва на верхнее колено звёздочку закрепить. И оттяжки с противовесом глубоко в землю вбить. А ещё массу и антенну не перепутать. Давайте, я нарисую и подпишу.

Она дёрнулась было, но я положил одну руку ей на плечо, а вторую на конструкцию из досок вокруг ноги.

– Не надо двигаться, товарищ младший сержант. И я не военврач, я – санинструктор, – спокойный, уверенный голос прижал её, кажется, сильнее, чем мои ладони.

Она взяла предложенный мной огрызок карандаша, тетрадный листок и моток чёрной тряпочной изоленты. Быстро набросала схему установки антенной мачты, с оттяжками и противовесами, о которых я и не знал. Осторожно отделила два клочка бумаги от свободного места на листе, написала на них буквы «А» и «М», поднесла поближе к лицу, уверяясь, что они отличаются настолько, что и военный не перепутает, и прилепила к каким-то проводам, которые начала двигать. Медленно, под моим присмотром, повернувшись чуть набок, ближе к сундуку и рации.

Работала она быстро, как на зачёте: выверенные действия и точное понимание того, что делает. Я в этих чёрных бакелитовых ручках, тумблерах, кнопках и реле ничего не понимал. Мне даже буквы особенно ничего не говорили, кроме родных «вкл» и «выкл». Остальные, вроде «линия», «накал» и особенно «свет», тоже оставались загадками.

– Хорошо работает, – негромко сказал капитан

– Специалист, – согласился я.

– Таким надо в радиокружке при станции юных техников работать. А не под пулями в деревянных сапогах, – ещё тише продолжил он. Я только кивнул, потому что согласен был полностью.

– А эта штука на ноге – шина, да? Как баллон на полуторке называют?

Я снова кивнул. И добавил, повторяя уже сказанное чуть раньше:

– Предпоследняя.

– Ты не дави мне на мозоль, сержант. Уговорились же, – отмахнулся он, заставив Загорского, стоявшего чуть дальше к двери, вскинуть в удивлении брови.

Пётр Семёнович, как начальник медпункта, обязан был присутствовать при сеансе связи по каким-то правилам и инструкциям. А к двери ближе стоял для того, чтобы по первому зову выбежать, как велел врачебный долг. Этот краткий разговор между странным сержантом и начальником разведки дивизии его явно удивил.

Телефонной трубки в комплекте не было. Вернее, была, но что-то, скорее всего осколок, превратило её в груду обломков, часть из которых была покрыта засохшей кровью прежнего оператора передатчика. Горелик посмотрела на них, сглотнула тяжело и потянулсь за ключом. Мы, взрослые мужчины, врачи и воины, смотрели за тем, как внимательно и уверенно она управлялась с рацией. Маленькая, хрупкая девочка в смешных очках.

– А как далеко добьёт? – только и спросил Горбатюк.

– Согласно инструкции РБМ-1, оснащённая мачтой-антенной, обеспечивает дальность телефонной связи – тридцать километров, телеграфной – пятьдесят километров, товарищ капитан, – собранно, по-курсантски отрапортовала Светлана, не прекращая работать.

Степан Маркович только кивнул и переглянулся с Загорским. То, что место умных и ответственных девушек – точно не война и не госпиталь, читалось на их лицах совершенно отчётливо. Как и на моём, наверное.

Мы помогали, чем могли: переносили и двигали сундук с рацией, отнесли кровать вместе с раненой ближе к окну, сдвинув другие, когда выяснилось, что длины провода не хватает. И ждали. Так ждали, наверное, все люди Советского Союза новостей от чёрных тарелок репродукторов, висевших на столбах и зданиях: стоя и глядя на карболитовые или бумажные круги с надеждой. Здесь, в полковом медпункте деревни Перегоновка, так же смотрели на Свету Горелик, колдовавшую над зелёными ящиками, один из которых едва слышно гудел. Что-то хрипело и щёлкало в наушниках, от особенно громких звуков радистка морщилась, но работы не прерывала.

– Я проверю основные частоты, буду пробовать поймать сигналы. Нужна тишина, – коротко сказала она.

И по госпиталю, по зданию старой школы и по двору, словно волна прокатилась: слова «Тишина!» и «Тихо!», или просто звук «Тш-ш-ш!» разошлись от палаты кругами по воде. И стало ещё тревожнее. Госпиталь не просто затих, а будто бы вымер.

Света встрепенулась и беззвучно айкнула, поймав одновременно сигнал и резкую боль в ноге от неосознанного движения. И начала отстукивать на ключе, так же чётко и быстро.

Мы с капитаном и военврачом стояли тихо и смотрели не отрываясь за тонкими пальцами. Я поймал себя на мысли о том, что звук «морзянки» казался одновременно каким-то острым, механическим и неживым. И в то же время напоминал детский стук в огромную закрытую дверь, сперва нерешительный, а после настойчивый, отчаянный. Я азбуку Морзе не знал, кроме сигнала SOS, три точки – три тире – три точки. Но по тому, как замер Горбатюк, было ясно, что он следил за каждым символом, иногда еле уловимо кивая.

– На основных частотах тишина. На одной из резервных, кажется, кто-то есть на приёме. Запрос ушёл, – отчиталась Светлана, отводя пальцы от ключа. Они чуть заметно дрожали.

– Отличная работа, младший сержант. Теперь ждём, – похвалил капитан.

И время словно перестало течь вокруг нас, или замедлилось настолько, что каждая секунда ожидания была совершенно нестерпимой.

Загорский вздохнул и переступил с ноги на ногу. Кто-то за окном ходил по двору, и шаги были осторожными, почти неслышными, потому что и снаружи понимали, что здесь, в палате-классе, очень ждали очень важных известий. Наверное, те расходившиеся круги тишины уже накрыли всю деревню – не мычала, не хрюкала скотина, и даже петухи, кажется, прислушивались. Время тянулось.

Пять минут. Десять.

Радость, какой-то даже детский восторг, который была на лицах в начале – чувство детского счастья и надежды от того, что рация есть, что антенна поднята, что сигнал уходит, – начинал сменяться чем-то другим. Тяжёлым и растущим страхом этой тишины в эфире. Я видел, как опускались плечи у военврача и капитана.

Выждав отведённое время, отследив до ужаса медленную секундную стрелку на наручных часах Горбатюка, которые он снял и положил рядом с телеграфным ключом, Светлана прерывисто вздохнула и отбила повторный запрос. Я смотрел на её затылок и на тонкую шею под наушниками, и думал о том, что единственный из всех здесь, пусть и примерно, но знал будущий ответ. Если он придёт.

Так бывает, когда ставишь страшный диагноз. Больной ещё не знает, он верит и надеется, он ждёт чуда. А ты думаешь, как подобрать слова. И где-то очень глубоко в душе тоже надеешься на то, что придут новые анализы, что на свежих снимках будет видно что-то другое, светлое, здоровое. Так же надеешься на чудо. Со мной такого не бывало уже очень давно. Врачи в чудеса верить перестают быстро.

Вдруг Света вздрогнула и айкнула, снова потревожив ногу. В наушниках у ней что-то затрещало. Она прикрыла было приоткрывшийся рот левой рукой, но тут же отдёрнула её, расправляя на картонной обложке тетради, что лежала у неё на животе, чистый тетрадный лист. Подхватила карандаш и начала писать.

Я смотрел не на буквы и слова, а на её пальцы. И они, кажется, сами говорили мне всё, что донёс до нас эфир августа сорок первого, раньше, чем она дописала последнее слово.

Карандаш двигался ровно. Потом замедлился. Потом снова ускорился. Светлана писала, закусив нижнюю губу, как тогда, когда мы несли её через кишащий фашистами лес. Только теперь не выдержала, всхлипнула. Первая слеза скатилась по щеке, вторая обогнула крыло носа и смешалась с капельками пота над верхней губой радистки. Подбородок её плясал, когда она сложила листок пополам, скрывая написанное, и передала, подняв руку, капитану.

Степан Маркович принял, сделал три шага в дальний угол палаты. Развернул и прочитал. Взглядом пригласил Загорского ближе и передал листок ему. Тот читал гораздо медленнее, постоянно поднимая глаза на Горбатюка, стоявшего с деревянным лицом. Пётр Семёнович кивнул на меня, и капитан, чуть подумав, кивнул в ответ. Военврач протянул листок теперь и мне.

Почерк у Горелик был детским, круглым, старательным, с ровным наклоном вправо, как учат в начальных классах. Текст был короткий.

«Вы на территории противника. Снабжения не будет. Отходить к Полтаве».

И подпись: позывной, дата, время приёма.

Я сложил листок аккуратно, по линии сгиба, и вернул Горбатюку.

Света лежала на высоких подушках и не плакала – слёзы просто лились сами по себе, без рыданий, без движения. Наушники съехали с головы и висели на шее. И молчали, как и каждый в палате.

– Но как же!.. – вскрик её резанул по ушам, хотя не был громким, а просто неожиданным. И младший сержант потеряла сознание.

– Пал Палыч, нашатырь! – отчётливо скомандовал я в сторону коридора. В дверь уже забегала Катя, и флакон с нашатырным спиртом был у неё. Сироткин заглядывал следом с виноватым видом – не успел.

– Вот тебе и новости, сержант, – проговорил Горбатюк. Шагнул к окну и громко отдал команду кому-то снаружи, – Тимофеева ко мне!

Оттуда раздался топот, тут же, без пауз и «Есть, товарищ капитан!». Наверное, лицо Степана Марковича в окне, рядом с установленной мачтой радиопередатчика, само давало понять: времени мало.

В учительской сидели вчетвером: Горбатюк, я, Тимофеев и Загорский. Гаврила появился так быстро, будто на крыльце скучал, дожидаясь вызова. Пётр Семёнович сидел на краю стула, опустив ладони между колен. Капитан стоял у доски с видом строгого учителя. Строгого и злого, но не на своих нерадивых учеников, а на всю жизнь в целом. Я сидел на лавке у стены, за моей спиной половину окна закрывали мешки с песком и землёй.

Степан Маркович изложил ситуацию кратко, по-военному: снабжения не будет, медикаменты и инвентарь на исходе. Раненые могут прибыть в любую минуту. Выход он видит один – добраться до остатков обоза, обнаруженных ранее, и пополнить запасы из них. О том, чья была идея, не сказал.

Загорский не реагировал. То ли персонального вопроса ожидая, то ли не имея возможности спорить со сказанным – он и сам видел и знал то, о чём шла речь. Тимофеев тоже молчал, принимая боевую задачу от командира. Мне говорить вообще было не с руки, чтоб не спугнуть шанс на удачу. То, что Горбатюку было прямо физически тяжело принимать такое решение, я видел совершенно отчётливо.

– Состав группы? – он перевёл взгляд на Гаврилу.

– Я, Костырев и Митрохин, товарищ капитан, – ответил тот.

– С вами отправится сержант Николин, – почти что сквозь зубы протащил эти слова Горбатюк, с трудом.

– Есть, товарищ капитан, – отозвался Трофимов. Видимо, хорошо знавший Степана Марковича.

– При малейшей угрозе обнаружения – немедленный отход. В перестрелки не вступать. К отрядам противника не приближаться. Цель – доставить медикаменты с обоза. Задача – вернуться живыми и с грузом.

– Так точно, товарищ капитан.

– Выход группе в половине первого ночи. Всем отдохнуть и подготовиться. Разойтись, – привычно, наверное, завершил Горбатюк.

Тимофеев поднялся и вышел в коридор. Пётр Семёнович, тяжко вздохнув, ушёл следом. Я, проходя мимо капитана, протянул ладонь:

– Спасибо, Степан Маркович.

– Проследи там за бойцами, сержант. Не давай Гавриле увлекаться, знаю я его, – невесело хмыкнул он, пожимая мне руку.

Я кивнул. И вышел в коридор. До обеда было ещё около часа, нужно было многое сделать. В плане на сегодня стояло семь операций.

Выходили в непроглядную глухую ночь. Поспать удалось почти целый час, так что силы были, а то, что рот рвала зевота – ну так это пройдёт. Натерев уши ладонями так, что в них запульсировала кровь, я спустился с крыльца госпиталя.

– Здоро́во. Мы тут, – сказала тишина справа голосом Гаврилы, едва не заставив подпрыгнуть. Но адреналин был только кстати, зевать я перестал почти сразу.

Костыревым и Митрохиным оказались Палыч, боец постарше, что нёс на плащ-палатке радистку, и Саня, которому я тогда почистил рану на голове и наложил швы. Мы пожали руки, Трофимов выдал мне что-то вроде накидки из серой холстины, на которой были кое-где нашиты веточки и пучки травы. Ткань была тёмной, то ли углём натёртой, то ли здешним щедрым чернозёмом, но посторонних запахов не издавала. Я пристроил её на плечи, поблагодарив за помощь Палыча. И мы ушли в лес.