Текст книги "Товарищ военврач. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

Меня отличало от сотен и тысяч медиков Советского Союза сейчас только знание. Погибнуть за Родину мы были готовы совершенно одинаково, но только я один знал то, о чём ещё никто и не догадывался. Я помнил, что в сорок втором Зинаида Виссарионовна Ермольева в ходе своих опытов с плесенью добьётся успехов. Знал, что первый советский пенициллин – крустозин – будет получен ею ценой невероятных усилий, в холоде и голоде, и что даже он спасёт тысячи жизней, не говоря о прочих. Знал, что вся Советская промышленность сможет наладить массовый выпуск антибиотиков только к сорок четвёртому году, а до того врачи будут вынуждены пользоваться сульфаниламидами. И ещё я знал то, чего пока не знала она сама: технические детали, которые в моём времени были одним из вопросов на экзамене для любого студента: штаммы Penicillium chrysogenum, методы глубинного культивирования, предшественники для биосинтеза, способы очистки. Это должно было сократить путь от лабораторного образца до промышленного производства не на годы, а на месяцы, если не недели. Вот только по технической стороне, по оборудованию и доступным сейчас технологиям уверенности у меня не было – не мой профиль. Но зато вспомнилась фраза из детства: «не умеешь – научим, не хочешь – заставим!». Это должно было сработать и сейчас.

Я писал быстро, почти не задумываясь над формулировками и оборотами. Помня о том, что знающие математику, физику и химию могли бы понять друг друга, даже если с детства говорили на разных языках, даже разных эпох. Надеясь на то, что за эти годы, прошедшие со дня Великой Победы, школьная и университетская программы если и поменялись, но не настолько сильно, чтобы написанное мною превратилось в недоступное пониманию. Я просто излагал факты – сухо, чётко, как пишут историю болезни.

Я писал о том, что плесневые грибы рода Penicillium выделяют вещество, способное убивать бактерии, и что наиболее активные штаммы следует искать не на гниющих фруктах, а на подвальной плесени и культивировать в кукурузном экстракте. Писал о необходимости аэрации при глубинном культивировании, о том, что для очистки можно использовать метод экстракции органическими растворителями с последующей кристаллизацией. О том, что крустозин – это только начало, и что грамицидин, выделенный из почвенных бактерий, станет ещё более мощным оружием против гнойной инфекции. О том, что Родине и фронту нужны не единичные лабораторные образцы, а промышленные партии, потому что каждый день промедления стоит точно известного командованию числа людских жизней. Или не точно известного.

Когда дописал последнюю строчку, по коридору уже шуршали шаги. Окон в моём гробу‑келье не было, но часы говорили, что выспаться уже не удастся. Я сложил листок треугольником полевой почты, на котором вывел адрес ВИЭМ, Всесоюзного института экспериментальной медицины им. А. М. Горького, который помнил только потому, что и о нём писал реферат на первом курсе. Треугольник ушёл в карман халата. Проходя мимо, брошу в общий ящик для писем – вместе с десятками таких же, которые уходили из госпиталя каждый день. Эшелоны каждый день, кто‑то пишет письма в дороге, кто‑то диктует сёстрам, лёжа здесь, выплывая из горячечного бреда на считанные минуты. Многие из тех, кто писал эти письма, уже никогда не прочтут ответов. Если мне повезёт, моё дойдёт до адресата. Если не повезёт – я попробую ещё раз.

В коридоре было тихо. Я выглянул из ординаторской, и увидел Колю. Чарный лежал прямо на полу, у двери сестринской, на шинели, положив под голову вещмешок, и правая рука его была за пазухой расстёгнутой гимнастёрки. Затворив обратно дверь, я сел на жёсткую койку, глядя в темноту кельи – керосинку затушил, как только дописал письмо. Что же это такое? Боец, разведчик, вынужден волком лежать у логова, охраняя беременную жену от какой‑то неизвестной швали? Что же тут творится такое, в этом госпитале? Во что мы влипли? Когда удастся получить ответы на эти вопросы?

Удалось быстрее, чем я мог рассчитывать.

Сдавленный вскрик раздался в коридоре, а следом тут же полетели чаячьи женские крики. Я сорвался с места, едва не опрокинув стул, и вылетел за дверь.

В коридоре, у входа в сестринскую, катались по полу две фигуры. Третья, женская, вжалась в стену – Лида, бледная, с расширенными от ужаса глазами, прижимала ладони к животу.

– Тихо, свои, – крикнул я, подбегая. – Лида, назад, живо! Коля, кто это?

Вопрос был вряд ли так важен, как и ответ на него. И, выждав момент, я от души всадил сапогом между лопаток той фигуре, на которой не было знакомой гимнастёрки. И таким образом разлепил их, одну от другой.

Одна выпрямилась и встала, поставив ногу на плечо второй, которая только скулила, но не жалобно, а скорее злобно. В рукаве Чарного, слева подмышкой, болталось что‑то непонятное. Я вытащил, не подумав о том, что мои отпечатки пальцев могли быть там лишними, и присмотрелся. Заточка, не нож. Самоделка, но какая‑то даже изящная той скромной, но смертоносной красотой, за которую мужчины так любят оружие.

– А чёрт его знает, – пропыхтел он, сунув пальцы в прореху на гимнастёрке. Вынул их сухими и чистыми, чем порадовал невозможно. – Через заднюю дверь зашёл, паскуда. Я услышал – скрипнуло. Думал, санитарка. А он – на меня, с заточкой. Ну, я его…того

Я наклонился над лежавшим. Скулившему и рычавшему туловищу в грязной телаге было, наверное, за тридцать, если не за сорок. На ногах – стоптанные старые сапоги. Лицо бледное, узкое, с сине‑чёрными кругами под глазами. Но насторожили не они, а неестественно узкие зрачки, которые с трудом, но удалось разглядеть в полумраке госпитально‑школьного коридора. И когда в торце его открылась дверь, впустив кого‑то, затопавшего с криками в нашу сторону, зрачки на свет не среагировали. Выломанный Колей локоть торчал так, что сразу подумалось о гипсе, о большом количестве гипсовых бинтов и долгой иммобилизации конечности. Но боли этот, в телогрейке, кажется, не чувствовал – скалил редкие жёлто‑коричневые зубы и что‑то бормотал.

Я взял его за подбородок, повернул лицо к свету. Зрачки – точки. Реакция на свет отсутствует. Кожа сухая, шелушащаяся. На сгибе локтя здоровой руки – следы‑дорожки, и свежие и старые, воспалённые, с корочками и жёлтыми гнойными ободками. Наглядный горячий привет из наркологии.

– Морфинист, – определил я очевидное, удивившись тому, как легко нашлось в памяти это забытое слово, последний раз читанное, кажется, у Булгакова. – Карманы ему глянь, Коль, пока тут не весь госпиталь собрался.

– Вань… – он протянул мне коробочку, жестяной пенальчик, похожий на готовальню. Я глянул – и тут же закрыл, убирая в карман. Эту маркировку на ампулах я уже видел.

В коридоре собирались люди: санитарки, сёстры, успокаивавшие Лиду, раненые, разбуженные шумом. Кто‑то ахал, кто‑то матерился знакомым голосом прошедшей Финскую войну женщины‑медика, требуя особистов и милицию.

Я велел принести бинты и шину. Руки делали привычную работу, а голова просчитывала варианты. Этот кривозубый в телогрейке – явно не идейный диверсант. Скорее всего, «расходник», «торпеда», пешка‑шестёрка, которую послали запугать или убрать слишком любопытного санитара или его молодую жену. И послал его, скорее всего, тот, у кого был доступ к обезболивающим. Судя по отчётам, что принесла вчера Маруся, в подвалах школы этого добра должно было быть навалом, и каждый состав из Средней Азии или Москвы привозил новые партии, которые фиксировались управлением девяносто второго эвакопункта, курировавшего, как в моём времени говорили, работу всех госпиталей Тамбова и области. Вот только по словам Коли и случайно услышанному обрывку телефонного разговора Покровского, запаса обезбола и наркоза у четырёхсотого госпиталя почти не было.

– Ноги вяжи ему, – распорядился я. – И бегом на телефон, Семён Трофимычу звонить. Пора сигнализировать.

– Да не то слово, мать‑то его, – выдохнула почти в ухо неожиданно оказавшаяся рядом Оксана. Дышавшая так, будто крутила и потом гипсовала урку она лично. Предварительно сперва сбегав на угол позвонить в госбезапасность.

– Ровнее дышим, военфельдшер, – строго сказал я. – Носом, на четыре счёта вдох, на восемь – выдох. И‑и‑и, раз!

Движение того самого четвёртого номера под застиранной, но выглаженной гимнастёркой, дало понять, что команду товарищ Смирнова выполнила ответственно. Но наблюдать за этой картиной сейчас не было времени.

– Вот, другой разговор, – с усилием поднимая взгляд, сообщил я. – Ну что, Коля, похоже, зашевелилось кубло?

– Какое? – спросила Оксана. Но без страха и ожидаемой нервной дрожи в голосе.

– Да нашёл тут жених наш дерьма за баней, – я постарался придать голосу максимум лёгкости и равнодушия, чтобы не пугать ещё больше Лиду и остальных рядом.

– А давай‑ка я вам, голубям, ещё малость подсыплю. Я тут, кажется, вашу баню с другой стороны обходила. И тоже вляпалась, мать‑то её, – неожиданно серьёзно сказала она.

От автора:

Я погиб в современном бою, а очнулся в 41‑ом в теле бойца, в одиночку остановившего танковую колонну врага. Теперь фрицам противостоит настоящий «Мастер огня» /reader/604985

Глава 20
Ответные действия

Коля выпрямился и скомандовал отрывисто:

– Мужики, этого – на носилки. Вязать намертво, чтоб не дёрнулся. И на воздух.

Двое санитаров подхватили уголовника, умело «стреножили» его же ремнём, прикрутили руки, здоровую и шинированную, к телу, причём здоровую согнули под спину. Неудобно, затечёт наверняка, но вскочить из такого положения совершенно точно невозможно. А про комфорт для этого упыря здесь никто и не задумывался. Его принайтовили к носилкам так, что тот мог только глазами зыркать, и то без слов, потому что в рот запихали его же смятую кепку и примотали его же шарфом, шёлковым, кажется, но засаленным до полной невозможности, который обнаружился под телогрейкой. Как и ещё одна заточка. Урку вынесли на крыльцо, спустили по ступенькам и уложили у той самой лавочки под старым клёном, где ещё вчера мы внешне так мирно, но так напряжённо внутренне беседовали с Митряшовым.

Оксана стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на пленного с брезгливым отвращением, как смотрят на раздавленного таракана или червя, которого не жалко, а противно.

Мы уселись на лавку: я слева, Коля справа, Оксана между нами. Она всё ещё тяжело дышала, но уже не от бега, а от возмущения. И складки‑морщины теперь напоминали те, что я замечал у многих, когда мы шли по правому берегу Днепра, по вражьим тылам. Там так же смотрели на врага.

– Рассказывай, – велел я негромко.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала – без привычных шуток‑поговорок, серьёзно и собранно:

– С девчатами говорила, Вань. С тутошними, тамбовскими. Мура тут какая‑то творится, вот что я тебе скажу. Обезбол списывают на покойников. Сама видела, своими глазами. Вот только почерк пока не знаю, чей. Но то, что позавчера две ампулы ушли на мертвеца, который два дня как в земле уж – точно говорю, проверяла. Учёт подняла, журналы, карточки. Двух ампул – как и не было.

– Ох ты… – только и выдохнул Коля.

– Да не то слово, – Одна из тех ампул, выходит, может сейчас в этом вот деятеле быть. – Я мотнул головой в сторону носилок. – Или в таких, как он. Вот же погань…

– Народное добро – уркам⁈ – Оксана аж подскочила, так, что кривоватая лавка скрипнула. – Не бойцам, не раненым, а вот этой швали⁈

– Сама ты шваль, подстилка комис… – начал было лениво, протяжно, привязанный к носилкам, вытолкнув как‑то кепку. Но тут же заорал, переходя на визг.

Оксана, не раздумывая и не сомневаясь, наступила ему каблуком на сломанную руку.

– Не марайся, Окс, – буркнул я, хотя сам собирался сделать то же самое. И не сделал только потому, что понимал – мы, врачи, медики, не имеем права действовать так же, как они, урки. – Он и не чует, поди, ничего – под препаратом же. А сустав там и так едва наружу не вылез. Убери ногу от него, пусть милиция разбирается.

– Да чего там разбираться? – Она убрала ногу, но взгляда не отвела, а он был как бы не тяжелее сапога. – Он на врача с ножом напал! Его свои же на перо должны поставить! И допрашивать его не надо, он через сутки‑двое сам всё расскажет, за укол. Заливаться будет, не заткнёшь, видала я таких.

И она сплюнула. Я удивлённо покосился на неё. Познания военфельдшера в уголовных нравах впечатляли.

– Это если сердце выдержит. Но то беда не наша, это уж пускай органы… бдят.

Коля и Оксана фыркнули одновременно, среагировав на шутку и на тон.

– Я не врач, я санитар, – поправил её сержант.

– А это, браток, не важно. Того, кто лечит и спасает, эта шушера не трогает. Даже они понимают, что без медиков никуда, тем более в их ремесле воровском. А чего ты не поделил‑то с ним? И чего спал на полу, как собака?

Коля покосился на скулящего уголовника, потом перевёл взгляд на меня.

– Этого – впервые вижу, – сказал он. – А под дверью у Лидки ночевал, потому что Ваня так велел.

Про Гущина и его угрозы он ничего не сказал, и правильно сделал. Я одобрительно кивнул. Мало ли, какая тут милиция? Вдруг отпустят или проворонят этого ломанного? А он всё, что услышал тут, под клёном, отнесёт своему начальству бандитскому. Тьфу ты, вот только бандюганов и не хватало! Война, немцы, жуть сорок первого – а какая‑то падаль умудряется и тут, в тылу, старыми делами промышлять.

– Товарищи, день добрый! – раздался негромкий баритон.

Хрипловатый, с низкими бархатными нотками, он чем‑то неуловимо напомнил мне голос Степана Марковича Горбатюка. Тот же тон – спокойный, твёрдый, с той же самой внутренней силой и уверенностью. Я поднял глаза, глянув сперва на Колю. Чарный явно уже некоторое время смотрел в сторону, откуда подошёл говоривший – ни позу, ни направления зрачков не поменял, только чуть качнул головой. Мол, вижу, контролирую, опасности нет.

– Тут я бы поспорила, товарищ, – не удержалась Оксана, кивнув на носилки с уголовником.

Я поднялся навстречу подошедшему.

– Военврач третьего ранга Николин, Иван.

– Заместитель начальника Тамбовского областного управления Рабоче‑крестьянской милиции майор Матросов, Александр Васильевич, – спокойно и весомо представился тот.

Мужчине было, наверное, за пятьдесят или где‑то рядом. Гладко выбрит, удобная стрижка «под Котовского». Выправка и ромб в петлице подтверждали – майор. А внимательные, чуть прищуренные глаза давали понять, что такой не только в милиции мог бы служить. Коля подскочил, вытянувшись, глядя на то, как мы с Александром Васильевичем пожали друг другу руки.

– Здра‑а‑авствуйте, товарищи. Сан Васильич, а ты уж тут? Ну, пострел! – от старческого, дребезжащего голоса из‑за спины Чарный подскочил ещё сильнее и развернулся, кажется, прямо в воздухе, приземлившись уже лицом к говорившему.

Того, кто подошёл сзади, не услышал даже он. Невысокий, щуплый старичок в мятом штатском костюме, с жидкими седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и с лицом, какое бывает у пенсионеров, гуляющих с внуками в парке или рубящихся там же в шахматы или домино с ровесниками. Только вот глаза у этого пенсионера были такие, что образы парка, внучат и шахмат как‑то сразу поблекли.

– Андрей Ильич, моё почтение, – действительно с почтением произнёс Матросов и протянул ладонь старичку.

А рука старичка, сухая, морщинистая, сжимала Колину, придавив её к кобуре так, что кожа на тыльной стороне кисти волной пошла.

– Не шали, сынок, не надо, – проговорил дедок мирно, будто на завалинке сидел. – Свои тут все. Кроме вот этого, на носилочках. Ловко схомутали, так не побегаешь… – Он отпустил Колину руку. Уголовник, ещё минуту назад скуливший, вдруг замолк. И я заметил в его глазах с узкими зрачками настоящий, неподдельный ужас.

– Военврач третьего ранга Николин, Иван, – повторил я.

Старик поднял на меня глаза и улыбнулся добродушно. Кажется.

– Березин, Андрей Ильич. Майор государственной безопасности, – представился он. – Семён Трофимыч прислал. Иди, говорит, Ильич, познакомься с новым доктором. Тебе, говорит, по возрасту нужнее.

Он хихикнул. Но глаза, которых он с меня не сводил, говорили: шутка тут была просто так, к слову, а врачи, скорее всего, понадобились бы тому, кто с этим дедушкой надумал бы спорить.

– Ну, раз тут все коллеги собрались, – сказал я, стараясь сохранять ровный тон, кивая на носилки, – то я с лёгким сердцем вам этого гражданина отдаю.

– Коллеги? – хором переспросили Матросов, Коля и Оксана.

Дед только седую бровь поднял. А я впервые за сегодняшний день улыбнулся, вспомнив старый дурацкий анекдот про милиционера и какашку.

– Ну да. Мы же все во внутренних органах работаем? – Я изобразил пальцами движения скальпеля и зажима.

Повисла секундная пауза. А потом Березин вдруг хлопнул себя по коленке и зашёлся дребезжащим смехом. Он уже сидел на лавочке рядом с Оксаной, но когда успел оказаться там, я и не заметил. Старая школа.

– Хе‑хе‑хе! А ведь точно! Молодцом, паря, молодцом! Наш человек, Саша, этот новый доктор! И не сробел, и шутки у него не дурацкие. Не то что у тебя, Комар. – При взгляде на лежавшего голос деда стал другим. И я бы очень не хотел, чтобы он со мной таким разговаривал.

Коля сглотнул.

– Саш, мои будут через минут пять, мы Комарика к себе заберём. Ты, если хочешь, тоже давай с ними, – Березин повернулся к Матросову. – А вы, товарищи, давайте‑ка со мной вон к заборчику отойдём, чтоб не мешать тут и на проходе не стоять. Да поговорим ладком…

Дед встал и направился к дальнему углу двора, туда, где за санитарными машинами стояли густые кусты, кажется, сирени, а за ними – невысокий покосившийся кое‑где штакетник. Мы двинулись следом, оставив майора милиции стоять на страже у носилок.

Березин оказался профи экстра‑класса. Не знаю, при царе ли, и при каком именно царе он начинал службу, но вопросы, которые дед задавал, ненавязчивые, с шуточками‑прибаутками, явно были отработаны на сотнях, если не тысячах опрошенных. Он мягко, как будто тёплыми руками терапевта, прощупывал меня, совсем по‑врачебному оценивая каждое слово, каждый жест. И ошибки, которые он допускал в названиях населённых пунктов и в датах, были не случайными. На мои ответы с правильными данными старый чекист только отмахивался, греша на дырявую память. Всем бы такую. И на предложение Коли сбегать и принести наши документы тоже отмахнулся. Явно помния всё, что в них было, до последней помарки и запятой.

Я кратко изложил факты – про наркомана с заточкой, про угрозы Гущина, про найденные Оксаной записи. Подумав, рассказал и про подмену категорий годности, особо отметив, что весь состав группы, как и в случае с ампулами, пока не выявлен, но работу в этом направлении я продолжаю. И попросил совета, как лучше поступить, чтобы не испортить возможных наработок товарищам из госбезопасности. А ещё спросил, кто именно в эвакопункте курировал работу военно‑врачебных комиссий, к кому приходили акты на подпись?

Березин поглядел на меня остро из‑под седых бровей.

– Шустрый ты, Ваня. Но толковый. Даже странно, не по годам, вроде. Война быстро учит, говоришь?

– Быстрее некуда, Андрей Ильич, – ответил я. – Вот и тут, вроде как, медлить нельзя, но и спешить тоже не надо бы.

– И опять прав. Не блох ловим, а врагов трудового народа. – Взгляд его стал тяжёлым, слишком тяжёлым для субтильной фигуры в затрапезном довоенном костюме. – И поймаем. И начнём с Гущина, падлы такой, и прямо сейчас!

Он повернулся было к лавочке, где над носилками рядом с Матросовым уже стояли ещё пятеро бойцов.

– Сейчас не надо, Андрей Ильич, – сказал я.

– Это почему? – в голосе деда звучала старческая, пренебрежительная к молодым, брюзгливость. Которой в глазах его не было и в помине.

– Спугнём же. Одну гниду сейчас за жабры возьмём, но тогда с высокой вероятностью упустим остальных. Этот, который на раздаче сидит, может главных даже не знать.

Березин помолчал, буравя меня взглядом. Но я смотрел на него спокойно, потому что в правоте своей был уверен.

– Молодец, Ваня… Тогда делать станем так…

Он говорил недолго, но каждая его фраза была как крупная морская галька в Адлере: округлая, тяжёлая, лаконичная и… идеальная. Чувствовалось, что опыт у деда колоссальный, так распланировать и разыграть ситуации можно было, только обладая невероятными знаниями. И с тем, что весь этот опасный бардак, так взбесивший меня, был под наблюдением, я тоже не ошибся. И специально обученные люди просто и элегантно вписали в свои планы новые фигуры, так своевременно прибывшие с такими своевременными рекомендациями от коллег. От их  коллег, со многими из которых Андрей Ильич тоже, как оказалось, был знаком лично. План получался простым, но это было только на руку – для сложных схем время было не то. Нашей задачей было собрать как можно больше фактов и не спугнуть преступников раньше времени. Дать им высунуться из норы в правильном, нужном направлении. Где их должны были встретить.

– Понял, – кивнул я. – Сделаем.

– И вот ещё что, Ваня. – Березин взял меня за локоть, отведя чуть в сторону. – Ты в этом деле лицо штатское, случайное, так сказать. Тебе по должности не положено в эти игры играть, но раз уж ввязался – держи ухо востро. И девочку свою береги, которая с ребёночком. Понял?

– Понял, – повторил я. – Нам нужна охрана. Одно покушение уже было, второе более чем вероятно.

«Девочка Лида» была не моя, а Колина. Но старый чекист понимал всё верно – я отвечал за каждого в своей бригаде, как за каждого раненого на столе передо мной. И спрос, случись что, тоже был бы с меня одного. Мы с Андреем Ильичом оба это понимали, одинаково.

– Завтра к обеду пришлю. Раньше никак, Ваня. Ночку‑то одну переночуете, поди?

К обеду пришёл эшелон.

Повозки ещё тянулись от станции, когда в пролом забора, разобранного по моему приказу с той стороны, чтобы не объезжать полквартала, влетела полуторка.

– Один совсем плохой, трясётся уже! – вопил в открытое окно усатый Петров, потерявший где‑то свою вечную пилотку набекрень, останавливая машину точно у отметки. Почти такой же, как там, в Первой Советской больнице Харькова.

Мы с Оксаной оказались у борта одновременно. Она заглянула в кузов, туда, где на носилках, примотанный ремнями, лежал раненый, и вскрикнула:

– Димка!

Я не понял, как она узнала Козырева. При первой нашей встрече у капитана был перевязан один глаз. Сейчас бинты закрывали всю голову целиком. Обе ноги были в шинах, обе руки притянуты к туловищу. Скрюченные когтями пальцы, характерная мелкая дрожь…

– На стол, бегом! – рявкнул я и побежал в операционную первым.

Он получил пулю в голову. Судя по отверстию – выше левого уха, ближе к затылку – пуля раздробила височную и теменную кости. Осколки вошли в твёрдую мозговую оболочку, а может, и глубже. По всем правилам военно‑полевой хирургии сорок первого года такое ранение было неоперабельным. Таких не оперировали – таких выносили во двор, под дерево. Но это был капитан Козырев, разведчик и герой, человек, который вывел нас из‑под Малых Вербок и не дал сгинуть потом. Я считал его своим другом. И я был единственным, кто мог его спасти.

– Работаем! Кать, раствор. Окс, эфир. Фим, ассистировать. – Я заканчивал мыть руки, отдавая команды через плечо. Одним глазом наблюдая за судорогами и кровью в ушах капитана. Значит, внутричерепное давление росло.

– Ну вот, ещё одна на три буквы, – пробормотала Оксана. Но голос выдавал то, что шутка и ей далась с большим трудом. Но эфир капал на маску, и руки военфельдшера не дрожали.

Ильина, стоявшая у столу напротив, посмотрела на меня с сомнением.

– Разве так можно? – спросила она шёпотом, когда я снял костный лоскут, выбрал отломки, обнажив твёрдую мозговую оболочку. – Трепанация при таком отёке? Это же почти гарантированный летальный…

– Только так и можно, – отозвался я сквозь зубы, не поднимая глаз. – Иначе сдавление, сепсис и смерть. Это единственный шанс. Другого нет. Только так и надо.

Я говорил и одновременно работал: извлёк пулю – она, к счастью, застряла под теменной костью, не уйдя глубже. Потом мельчайшие осколки, потом, под увеличением лупы, иссек поражённые участки, работая даже не с миллиметровой, а с микронной, кажется, точностью. На лбу у меня был рефлектор, круглое зеркальце, знакомое каждому, кто бывал в на приёме ЛОР‑врача, его выудила откуда‑то Оксана. Коля ещё с одним парнем светили на него фонариками, чтобы отражённый свет позволял лучше видеть рану. Рефлектор Симановского – сообщила робко Ванина память. Я не спорил. Я работал. Я чистил рану дотошно, точно зная, что риск менингита или абсцесса был огромен. Забудешь или пропустишь крошечный участок, оставив без обработки – и получишь заражение. Потом зашил твёрдую мозговую оболочку наглухо, непрерывным швом. Наложил костный лоскут. Потом кожный.

– А дренаж? – прошептала Серафима.

– Не нужен. Любая инфекция убьёт его. Так ей неоткуда взяться. Бинтуйте.

В моём времени это знали. Здесь – пока нет. Великий Александр Николаевич Бакулев утвердит эту методику только в следующем году или в конце этого, до армейских и тыловых госпиталей она дойдёт через какое‑то время, но и тогда многие хирурги продолжат по старой памяти дренировать черепно‑мозговые. Старые профессионалы, даже врачи, к новым методикам всегда относятся с сомнением, а то и подозрением, предпочитая работать так, как привыкли. Но я привык именно так, по‑Бакулевски, как учили.

Больше Серафима ничего не спрашивала. Просто стояла и смотрела, как поднимались над капитаном мои окровавленные руки, сделавшие то, что в её представлении было невозможно. И молчала.

Он пришёл в себя вечером. Открыл глаза, один из которых я спас ему ещё там, в осиннике под Малыми Вербками. Оглядел нас – меня, склонившегося над ним, Оксану, Колю, девчат, столпившихся в дверях палаты. Потом ощупью нашёл мою руку и пожал – слабо, но отчётливо. Пальцы его, ещё недавно изуродованные судорогой, теперь двигались. И глаза смотрели осмысленно. Он нас узнал. Всех.

– Жить будешь, товарищ капитан, – сказал я, и голос мой звучал глухо. – До Победы помирать не смей, понял? Тем более у меня на руках!

Он хотел что‑то сказать, но я покачал головой.

Козырев понял. Закрыл глаза и почти сразу заснул. На этот раз без судорог, обычным сном. Не вечным.

Чарный зашёл в мою комнатушку без стука. Я только вытянул ноги на койке, задрав их на спинку, чтобы кровь хоть немного отлила – последняя операция шла почти четыре часа.

– Гляди‑ка, Вань, – сказал он, дождавшись, пока я открою хотя бы один глаз. – Мальчонка какой‑то Любе сунул за забором, сказал: «Николину от дяденьки». И убежал.

В его пальцах был маленький листок бумаги размером чуть больше визитной карточки. Бумага была плотной, дорогой, в госпитале такую не использовали, я вообще нигде такой пока не видел. Память Вани поделилась старинным словом: веленевая.

Я взял листок, поднимаясь, спуская с кровати ноги, отдохнуть которым, видимо, опять не светило. Поднёс карточку к керосинке и прочитал фразу, написанную чётким почерком с изящными петлями и сильным наклоном:

«Есть разговор с глазу на глаз. Толя Франт».

И ниже – улица и номер дома, которые мне ни о чём не сказали – я в Тамбове успел побывать только на вокзале и в госпитале. И дата, как тут писали: число арабскими цифрами, месяц – римскими, время – снова арабскими. Педантично, серьёзно. Не приглашение, а прямо целый ангажемент.

– Что делать будешь? – почему‑то шёпотом спросил Коля.

– Спать, – пожал плечами я. – А ты сходил бы до Андрея Ильича, спросил у него, что за франт такой меня в гости зовёт. Он‑то всяко лучше нашего знает. И могу ли я нанести визит. Есть кого у сестринской посадить?

– Найду, – кивнул он, убирая карточку в карман. – Не лезь только никуда, я тебя прошу, Вань!

– Не буду. Хоть на ключ запирай. Хотя нет, не запирай – вдруг операция, – сказал я, едва не порвав рот зевком. Франты – франтами, работа – работой, но хоть часок сна урвать было надо.