Текст книги "Коварь (СИ)"

Автор книги: Тимур Рымжанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 50 страниц)

Близился рассвет, когда неслышно появился отряд Наума. Оставив подальше обоз, они шли во всеоружии. Тяжело шагая несли: триста пороховых зарядов средней мощности, керамические гранаты с зажигательной смесью, оборонительные щиты, арбалеты, тяжелую броню и мечи. Наемники с торговых лодок, которые сами вызвались поучаствовать в такой диковинной битве, смотрелись на этом фоне, мелкой шпаной, примкнувшей к группе спецназа. До этого дня в полной амуниции мы только тренировались. Отрабатывали команды, построения, атаки и отступление. Обычно происходило это вдали от крепости, в глуши леса, чтобы без свидетелей, как говорится, сторонясь кривых толков. Теперь при виде закованных в тяжелую броню стрелков, я испытал гордость за бравых ребят. Огорчало одно – мы шли в нападение, что полностью противоречило основной подготовке. Я учил обороняться, но не нападать. Это был мой большой просчет, который следовало исправить и теперь выходит, что в бою.

Наум, переминаясь с ноги на ногу, смущенно промямлил: – Мы, тут, это, недалеко, обоз перехватили. Охрана, враз разбежалась, а тех, кого словили, говорят, что к князю Юрию, его жену с детками везли, ну вот я их и прихватил сюда.

– Ну и что теперь, нянчить их будем? – машинально спросил я его, не отрывая взгляда от шагающих стрелков. Потом, сообразив, хлопнул огорченного Наума по плечу: – Молодец! – Повеселевший Наум взял на себя большую часть стрелков, за исключением семерых минометчиков, которых, я лично расставил на позиции и строго настрого велел выполнять только мои команды.

Отговорить Ярославну остаться дома было просто невозможно, поэтому пришлось как следует ее снарядить и приставить Мартына в качестве охранника, негласно разумеется

Благом было, что близилось утро. Осаждающие, разрозненными отрядами сосредоточились у стен башен противоположных пристани. Игнорируя обрывистый берег, раскисший от бесконечных моросящих дождей, но для меня, тем самым, предоставлялась возможность послать этим путем человека, чтобы предупредить осажденных о своих действиях. Но кого послать? Ярославна, словно чуя, взмолилась:

– Отпусти меня в город, передать батюшке, что ты задумал!

Она права, боярин поверит только ей, а без согласованных действий начинать «заварушку» глупо и рискованно. Видя мои колебания, она улыбнулась:

– Мартын меня охранит от напастей в пути, а батюшке сейчас не до обид между вами. Да и извелась я вся в неведении – как он там, жив, здоров ли?

В провожатые, я им дал толковых ребят из разведки. Они заверили, что проведут Ярославну безопасным путем и принесут весточку от боярина. Мартын, уже сбросив с себя все доспехи и мечи, оставив только нож, как бы между прочим, поинтересовался:

– А еже ли боярские людишки задирать начнут? Тогда как? – Я ему жестами показал. Ярославна, ткнув кулачком ему в живот, проворчала: – Ступай, медведь! Тебе лишь бы подраться! – Их маленький отряд растаял в уже сереющей темноте.

Найдя удобную позицию, минометчики установили медные пусковые трубы на треноги, наметили зоны обстрела и доложили о готовности. Дистанция для арбалетчиков слишком велика, поэтому после первого залпа ракет им придется выдвинуться вперед примерно на две сотни метров одним рывком, и устроить снайперскую стрельбу из-под прикрытия деревянных щитов. Наемников и часть ополченцев с легким вооружением и броней, я планировал отправить на противоположную сторону, чтобы те оттянули часть противника на себя. План сформировался простой и незатейливый. Максимально отработать ракетами по живой силе противника, рассредоточенные группы накрыть стрелами из арбалетов и удержать слабые стороны обороны керамическими гранатами все из-за тех же деревянных щитов-укрытий. Постепенно прижимая противника к стенам крепости обезоружить, деморализовать, пленить. Для особо прытких и шустрых у меня был приготовлен десяток всадников, молодых проворных парней, которые налегке с половецкой саблей могли достать любого беглеца.

С точки зрения современного человека, я очень рисковал. Почти все боеспособное население, молодые, неопытные мужички, селяне, отродясь не знавшие войны. Половина стратегических запасов пороха, горючей смеси, стрел и вооружения. В случае провала я останусь с такими минимальными ресурсами, что даже о полноценной обороне купеческих складов речи быть не может. Но была надежда на то, что боярин организует атаку из крепости и тогда противник будет зажат меж двух огней. Плюс психологический фактор, паника и страх от грохочущих взрывов и массовых осколочных ранений. На этот фактор, в этом веке, пока, можно было делать огромную ставку. Если пара простеньких гранат размером чуть больше петарды разогнали и разрядили стаю волков, то полноценные, снаряженные ракеты, пущенные с огромного расстояния должны впятеро усилить эффект.

Но прежде, надо все же попробовать образумить этих придурков, готовых ради власти угробить кого угодно. Жизнь – игра! Кто не играет, тот не выигрывает. Но я в гробу видел такие игры, когда стравливают свой народ, уничтожая его в своих паскудных разборках и дележках.

Уже стало светло, когда я подошел к костру, вокруг которого расположилась богато одетая компания. Эдакий пикничок местной элиты. По уложенным на сырую землю связкам из веток, поверх овчинных шкур они возлежали, попивая брагу, и заедали его мясом, хохоча грубыми голосами. Моя фигура, замотанная в длинный плащ, вызвала переполох. Все соскочили, хватаясь за оружие с криками:

– Стража! Кто таков⁈ Кто пустил⁈– в мою грудь ударило копье одного из набежавших спохватившихся стражников и лязгнув о железо, соскользнуло, а потерявший равновесие «храбрец» шмякнулся мне в ноги. Я театральным жестом распахнул плащ, продемонстрировав сверкающие доспехи и миролюбивым тоном, буквально промурлыкал: – Господа! Кто из вас князь Юрий? У меня есть сообщение от его жены и детишек. – Из толпы вывернулся приземистый, плечистый дядька одним взмахом заставивший всех опустить оружие.

– Кто таков? – рыкнул он угрюмо.

Услышав в ответ:

– Аред! – отшатнулся было, но совладав с собой, продолжил:

– Сказывай зачем явился!

– Сними осаду, князь. Не губи людей. – Толпа возмущенно загомонила и мгновенно утихла под свирепым взглядом князя. – Жену и детей заберешь на обратном пути, – продолжил я, протягивая ему серебряное монисто, что принес мне Мартын.

– Наслышан я о тебе, Аред. Вижу, что правда ты коварен и зол, коль невинные души деток моих загубить хочешь. Да и я не лыком шит! Стану тебя жечь живьем на этом костре, пока моя дружина не отобьет семью у твоих оборванцев! – он резко выдернул украшение из рук. Толпа качнулась в мою сторону, охватывая со всех сторон.

Я вскинул руки и закричал:

– Вы все слышали, что я не хочу кровопролития! Еще не поздно! Уходите! Иначе все здесь поляжете из-за этого дурака! – Резко опустив руки, я медленно повернулся и пошел назад. За спиной взревели яростные вопли, в наспинный доспех ударило брошенное копье и вдруг все стихло. Я сам оторопел от такого зрелища. Низко стелясь над землей в стремительном беге, на меня накатывала клином серая волна волчьей стаи. Впереди, сверкая иглами стальных шипов, наклепанных прямо на доспехи неслись самые матерые, из-за надетых панцирей превратившиеся в настоящих монстров. На мгновенье задержавшись, у моей застывшей фигуры и учуяв знакомый запах исходивший от тряпицы, повязанной на ноге, они неслись дальше, туда, где орали в панике люди князя и ржали перепуганные насмерть лошади.

Обернувшись, я вновь вскинул руки, подавая знак оборотню. Волчья стая, не останавливаясь, на ходу резала клыками всех, кто попадался им на пути, но, как и ожидалось, эффект внезапности уже пропал и народ стал отмахиваться мечами и копьями, резко захлопали тетивы луков. Я опустил руки и зазвучал едва слышимый человеческому слуху звук, который извлекал из своей хитрой дудочки оборотень. Стая стала заворачивать и описав полукруг по растревоженному лагерю исчезла в ближайшем лесочке. Я лишь прибавил шагу, взбежал на раскисший пригорок, вставая перед шеренгой затаившегося в низине отряда:

– На два взвода делись! Фитили зажечь! Первый взвод малый пристрелочный готовь! Второй взвод осколочный зарядить готовсь!

Вторые номера стрелков, так называемые заряжающие, по большей части, сопливые мальчишки вложили в медные трубы стрелков малые ракеты с осветительной начинкой. На эти точки в дальнейшем будут ориентироваться минометчики второго взвода, пуская осколочные и зажигательные мины. Притаившись вместе с отрядом в перелеске, я уже наметил основные цели. Главное в пылу битвы не подпалить стены города, а так с божьей помощью совладаем!

– Ну что ж! Стрелки! Вот и настал час вашего боевого крещения! – просипел я сорванным голосом. – Покажите, чему научились! Схватите удачу за хвост! По коннице целься! – продолжил я почти без паузы. – Первый взвод – огонь! По полю уже стекались в нашу сторону пока еще разрозненные группы всадников, когда ударил первый залп, яркими вспышками обозначив более точный прицел для второго. С трудом, сдерживая взбесившихся коней, люди недоуменно вертели головами, пытаясь осознать происходящее и тут, их накрыл второй залп, уже осколочных ракет. Все смешалось, закричали раненные, уцелевшие лошади, обезумев, понеслись во все стороны. По флангам отстрелялись и минометчики Наума. Судя по доносившимся истошным воплям, с таким же эффектом. Ворота крепости распахнулись, оттуда вылетела, сверкая сталью, княжеская дружина, завершившая разгром стремительно и проворно.

Дела, дела, срочные, безотлагательные, важные. Я с головой ушел в проблемы, которые сам себе создал. Увлекся тем, от чего в любой момент, мог легко отказаться и выбрать другой путь, но поворачивать с уже выбранного, было не в моем характере.

Солнце давно поднялось над горизонтом, просвечивало яркими лучами сквозь млечное марево холодного тумана, причудливо искажая краски и силуэты. Люди разошлись по своим делам, занялись обычной работой, к которой уже успели привыкнуть, но меня что-то тревожило, что-то беспокоило в просветлевшем дне.

В первый момент показалось, что кольнуло в сердце, немного закружилось голова, в глазах зарябило. Я неторопливо огляделся по сторонам, ища возможность присесть или прислониться, как тут же все прошло, словно и не было легкого недомогания. Сознание ясное, состояние бодрое, но на слух давит нечто вроде эха далеких ударов молота. Гулкие размеренные уханья вровень с пульсом. Прислушиваясь к собственным ощущениям, я наконец понял, что слышу стук своего собственного сердца. Толкнув онемевшей рукой ворота мастерской, я вышел во двор, с удивлением разглядывая косые лучи света, призрачными колоннами стоящие в серой мгле тумана невесть откуда накатившего в декабрьскую оттепель.

Он стоял напротив, шагах в двадцати, от меня – высокий, широкоплечий. Черты лица, частично, смазывала растрепанная густая борода. Длинные волосы, подвязанные свернутым платком, скрывались под широким кожаным капюшоном, через плечо перекину сверток: рабочий фартук, перевязанный поясной лямкой, в складках которого отчетливо виднелась рукоять молотка. В правой руке – массивный посох из наспех обтесанной ветки березы, на поясе – солдатский ремень с латунной пряжкой украшенной пятиконечной звездой.

Мое собственное отражение, мой призрак прислонил корявую клюку к бедру и достал из складки под накидкой цилиндрическую подставку с вилочкой, изящно изогнутой на концах в виде лиры. Этот таинственный предмет легонько вибрировал в руках моего призрака, издавая непонятный звук. И вроде вокруг казалось тихо, но чувствовалась какая-то низкая волна, вибрация, пронизывающая до костей.

За спиной призрака виднелись ворота мастерской, той самой, из которой я только что вышел, чуть поодаль, словно проекция на белом экране тумана: покосившиеся деревенские домишки, берег реки, зеленые деревья. Призрак, удерживая в руках таинственный камертон, вглядывался в него с некоторым раздражением и тоской. Я легко узнал это выражение на лице, у меня самого оно становилось точно таким же, когда проклятая железяка попадала мне в руки. Но читалось в его взгляде что-то безнадежное, потерянное. Я смотрел и не понимал, что происходит. Мне ужасно хотелось окликнуть его, позвать, но, забыв, как это делать, я мучительно ощущал, как словно чужое, тело с трудом поддается моим усилиям, как у муравья попавшего в капельку меда. Я мог двигаться, но движения оказывались вялыми, медленными. Воздух, сгустившись, словно канцелярский клей, вползал в горло шершавым холодным комком. Еще мгновение затухает финальная нота, и вот… порыв ветра сдувает наползший туман вместе с видением, представшим передо мной.

Какое странное свидание. Нелепая галлюцинация. Что могло произойти такого значительного или важного, если этот призрак явился мне из мглы? Схожу ли я с ума? Не сдюжил испытаний, свалившихся на мою голову, или быть может, таинственный прибор заработал⁉ Включился, и теперь готов забросить меня обратно в будущее, в то самое время, откуда я прибыл. Я не мог понять, что все это значило. Сколько бы я ни старался воздействовать на «адский камертон», он совершенно не реагировал на всевозможные манипуляции. Он не работал, не желал возвращать меня обратно. Ведь того места, из которого, я прибыл сюда, уже не существует, и что самое поразительное, возможно, и не будет никогда существовать вовсе. Ведь одним только своим присутствием здесь, я уже изменил ход истории. Уже внес значительные поправки в то, что должно было произойти. А сколько еще последует этих перемен! Даже когда не станет меня, через сто лет, через двести, смещенный мной вектор событий, словно взорванная железная дорога, снесет под откос все, что было известно мне.

Будущее – белый лист. Мои воспоминания о будущем – не больше чем фантазия. Этого никогда не существовало, никогда не было и не будет. Теперь все изменится, станет по-другому. Как трудно понять и принять такие мысли. Ведь я существую, я помню, я знаю, как будет. Будущее этого мира скрылось в тумане, тумане времени, сквозь который отныне буду брести вслепую, не ведая конца пути не одно поколение, не только я один.

Глава 11

Часть вторая

ЗМЕИНАЯ ГОРА

'Кто к нам с мечом придет —

того потом калачом не заманишь'

Автор

11

Коптильня, возле которой возился, шумно сопя, обдирая на щепу бугристое, корявое полено угрюмый дед – местный староста; завлекающим ароматом притянула двух скоморохов в сопровождении стайки любопытных молодок и босой детворы, не отстающей от бродяг-балагуров с самого их появления у ворот селища. Явились скоморохи средь белого дня, незваными, весь народ в поле, вот и некому было их во дворы пригласить. Прошли они понуро от капища вдоль пристани да скоро оживились, почуяв пряный дух коптильни.

Скомороший пес в потертом сизом колпаке, привязанном на шее, то и дело вставал на задние лапы, и начинал крутиться на месте, хотя ему и не приказывали это делать, такое независимое поведение пса вызывало смех и привлекало зевак. А пес и рад всеобщему вниманию к своей блохастой персоне и вертелся на месте, пританцовывая, высовывая от усердия язык. Задорно стукнув поочередно по обоим коленам звонким бубном, скоморох с растопыренной бородой взбодрился, зыркнул на пса хитро прищурив взгляд, да так, что тот завертелся еще быстрее, при этом, жалостно подвывая. Бородач встал на четвереньки и, закинув бубен себе на голову, пополз к ошалевшему, от происходящего, деду, приговаривая:

– Что ни диво, то криво. Пес по-человечьи хаживал, за барыней ухаживал, нать и нам, видать, хвостом повилять, жирной косточки поспрашать.

– А вот хворостиной по бокам… – угрюмо пообещал суровый дед, наморщив лоб, да покосившись на толстые жерди, лежащие у плетеной стены коптильни.

– Сидит дед, в тулуп одет, шапка набекрень, все орет, щепу дерет, меда не пьет, а идут скоморохи, идут не зевают, мед попивают, народ забавляют.

– Кыш! Убогие! – рявкнул дед, безуспешно пытаясь сохранить сердитое лицо, но уголки рта непроизвольно подернулись вверх. Зажав улыбку, дед сосредоточенно схватился за топор и стал еще усердней тесать полено, косясь одним глазом в сторону импровизированного выступления.

– Дайте скомороху пива, чтоб поведал дива! – вступил в действие второй бродяга звонким голосом, беря из рук товарища бубен, как эстафетную палочку. – По дороге гуляли, на свадьбе побывали. Злыд Коварь всех окрест побивал, боярину Дмитрию, слышь, показал шиш! Брагу злую, бочками с березовыми почками, отдал Коварь что вено, за боярово колено!

Ведьма свахою была, пироги ему пекла! – подпевал ему косматый скоморох, пританцовывая – Боярин, что дитятя, боится обнять зятя, молится, ни ест, ни пьет, а ну как загрызет! Клык у Коваря железный, что капкан медвежий.

– Брехня! – ухмыльнулся дед, позабыв про свою щепу, отложив наконец-то топор, окончательно заинтригованный импровизированным представлением.

– Гости во дворе плясали, в салки с бесами играли, Коварю – веселье, монахам – песнопенья! – не унимался молодой скоморох, колотя в бубен головой, в то время как его старший напарник задорно стал насвистывать на глиняной свистульке, скосив уморительно глаза к переносице. – Меды горькие, на полыни стойкие, что зелейщика-злодейщика, да оленьи кости отведали гости. Во крепости под стены камены, под ворота железны, во рвы глубокие да попадали. – Выкрикнув это скоморохи повалились наземь словно мертвые, изображая, видимо, как, по их мнению, упились гости на свадьбе.

Пес, все так же стоя на задних лапах, продолжал кружиться на месте, виляя хвостом, не заметил, что вся труппа уже на земле. Запоздало, жалобно заскулил, и тоже повалился на землю, поджав лапы. Кто-то из молодок бросил псу сухарик, но лохматый артист даже не отвлекся на угощение, только вильнул хвостом, а молодой скоморох вскочил, еще больше входя в раж, выколачивая из бубна простенький, залихватский ритм.

– От Коваря кузла не ведали зла, а боярин бобром кол на Коваря тешит, за гривну дочь берет пусть хоть леший. Коварь – варяг, умишку напряг, чар наворожил, черту душу заложил, молодому князю вдарил, под хомут его поставил. Удивляется народ – кто тут князь, а кто хадот.

– Охальники! – заржал, не выдержав, дед, опрокидывая колоду и вставая в полный рост. – Дам вам браги да хлеба, бесы глумливые, и чтоб духу вашего здесь не было!

Зычно голося на всю округу, прогоняя скоморохов, староста никак не мог удержать смех. Широкая грудь старика сотрясалась, а округлый живот подергивался от усилий скрыть веселье.

Отбежав вместе с собакой на безопасное расстояние, скоморохи низко поклонились старосте, и даже пес опустился на передние лапы, подражая хозяевам.

– Мир вам люди добрые. Благодарствуем за угощение.

Чуть не расплескав крынку с пивом, молодой скоморох поспешил скрыться за воротами усадьбы, а его старший товарищ все откланивался, косясь на улыбчивых молодок, явно недовольных тем, что представление так скоро закончилось.

Пройдя чуть меньше версты по широкой, хоженой дороге, пока озорная детвора, наконец отстала, скоморохи устроились под орешником, на обочине, расстелив худой, облезлый, тулуп на траве вместо подстилки.

– Вот видал, Прошка, жадный староста, как и говорил лодочник. У коптильни стояли, духом провоняли, а рыбы так и не увидали.

При слове «рыба» пес вскочил и стал суетно обнюхиваться вокруг, воспринимая знакомое слово как команду к действию.

– Хлеб да пиво, все ж не каша березовая. А то глядишь, так бы и отобедали оглоблей по сусалам, – возразил старшему молодой.

– Коваря дворовые люди за веселье щедрей платят. И рыбы дадут, и мяса с котла, и с любого огорода кочан капусты снимут…

– И молока и сыра, подтвердил молодой, вгрызаясь в обветренную горбушку ржаного хлеба. – Ворочаться нам надо дядька, сказывают бредники дескать плох год, уйдем от Коваря, впроголодь жить станем.

Отхлебнув из крынки, косматый скоморох откинулся назад, опираясь спиной о тонкий ствол дерева. Суетливый пес подбежал к хозяину понюхал мутную жижу в крынке и отворотив морду, попятился, косясь на горбушку в руках Прошки.

Старший, было задремал, как вдруг вскочил и стал прислушиваться к звукам леса, нервно теребя засаленный ворот рубахи.

– Что там дядька? – встревожился Прошка. – Разъезд, иль купчишки?

– Да кажись, тутошние мужики волов гонят… да большое стадо!

– А бряцают, что разъезд. – высказал сомнение молодой тоже прислушавшись. – Ох, угодим под нагайки, дядька, схорониться бы…

– Тсс! – шикнул на Прошку дядька. – Успеем. В бурелом, они за нами не пойдут.

И действительно, из-за поворота от пригорка повалило на дорогу стадо волов. Погонял скотин мужик в крапивном рубище, запыленный и босой, а шапка на нем была лисья, хоть и изрядно потрепанная, но дорогая. Суетливо хлеща палкой быков по округлым бокам торопя и без того резвый шаг встревоженного стада, он чихал и кашлял от поднимающей по дороге густой пыли. Позади мужика, напирая храпящими, потными лошадьми, гарцевали десяток всадников. Все при оружии, в кольчугах да цепной броне. У каждого, помимо меча еще и кривая половецкая сабля. Щиты деревянные, но украшенные и окованные богато. На щитах знаки новой веры. Всадники заметили путников и чуть припустили лошадей, обгоняя стадо и погонщика по обочине.

– А ну погодите крамольники! – рявкнул кряжистый ратник, подоспевший к тому месту, откуда собрались дать деру скоморохи. Пес звонко залаял было на всадника, но тут же, скрылся за ногами хозяев, трусливо выглядывая на топочущих копытами лошадей.

– Доброго дня тебе боярин, – засуетились скоморохи, выстраиваясь в рядок, стянув шапки. Отвесив низкий поклон, они, не сговариваясь, попятились, подбирая с травы разбросанные впопыхах скромные пожитки.

Внимание скоморохов привлек юный наездник, показавшийся за спиной у окликнувшего их воина. На вид молодому, было может чуть больше пятнадцати, совсем еще отрок, но крепкий, ладный, умело сидящий в седле. Заметно выделялись на нем расшитые золотой канителью сапоги с начищенными до блеска бронзовыми наголенниками. Дорогое седло, и кольчуга, явно скованная впору, словно влитая сидящая на юном теле.

– Нынче суздальские да владимирские послы утеснений не ведают, а сами на людей прохожих кидаются, – вполголоса ворчал Прошка, видя в юнце, если не боярского сына, так разбалованного дорогими подарками купеческого отпрыска. То, что этот отрок был не местный, скоморохи сразу смекнули и потому немного расслабились. Пришлый, кто бы он ни был, незнакомых людей, на чужой земле, обижать не станет.

– Далече ли до переправы, сказывайте, не то биты будете, – вопрошал ратник, грозно зыркнув на скоморохов из-под стеганной холщовой шапки-подшлемника.

– Коваря паромщик злой да сытый. За работу гривну с дюжины взымет, а вас почитай три десятка, – ответил дядька, скривив ехидную гримасу. – А дадите бедному скомороху монетку, я вам брод хоженый покажу.

– Не пристало нам ног мочить, ероши! Отвечай, что спрашивали!

– Ой, да что-то мы, батюшка, запамятовали, – замялся Прошка, почесывая затылок, – То ли от перченой пустоши три версты да косая сажень, все по тропиночке; то ли по вдоль лесочка, да по бережку, за лисьей норой, да бобровой конурой, по медвежьей тропке до малинника…

– А ну! – гаркнул ратник, привставая в седле и отводя в замахе руку с плетью.

Дядька хоть и был слегка напуган за своего младшего напарника, все же держался достойно, затарабанил пальцами по бубну, как бы имитируя быстрые шаги, а оскалившийся, взъерошенный пес при звуках бубна привычно вскочил на задние лапы и стал приплясывать в такт, поджав передние лапки.

– К Коваря Железенке, тропки что лесенки, – заговорил дядька, вторя Прошкиному тону, – то на холм, то с холма, то болотами, то чащобами, да все одно мимо лешего, мимо грешного, да повешенного, да неутешного, где и ног поломать и зуб выбивать. Приметишь куницу – глухаря поймаешь, а дороги не узнаешь, не изведаешь.

– Тебе, скомороху, не горланить да потешать велели, а толком сказывать. Ответь из уважения к путникам дальним. Дам трех куропаток, еще не ощипанных, – сказал примирительно молодой воин, и поравнявшись с ратником твердо перехватил взметнувшуюся было плеть.

Понимая, что все его сказки да прибаутки не нашли благодарных слушателей, дядька выпрямился, взял бубен на манер подноса, и уже смелей подошел к молодому боярину, ожидая обещанной награды прежде, чем что-то расскажет.

Молодой воин отвязал от седла тушки куропаток и бросил на бубен скомороху. Дядька тут же отпрянул, и спешно собирая оставшиеся вещи, ответил вполне серьезно, но все же не смог обойтись без скоморошьих ужимок.

– По дороге селище, за селищем кладбище, за кладбищем стойбище у стойбища две тропки. Правая тропка к повитухе Савельевне, левая тропка до переправы Коваря. По тропке той почитай сем верст вдоль берега, издаля видать станет башенку, на башенке сычом дозорный, у дозорного глаз острый, посчитает, приметит, а как подойдете – оплеухой встретит.

Сказав это, оба скомороха как по команде шмыгнули в лес, волоча в охапку убогие пожитки. Оставшийся один на полянке пес быстро обернулся по сторонам, звонко облаял шумно сопящее стадо волов, плетущихся по дороге, на перебирающих нетерпеливо копытами угомонившихся лошадей и так же скрылся в зарослях, не отставая от хозяев.

– Ну что за народ эти скоморохи да бояны⁉ – возмутился рослый ратник, устраиваясь удобнее в седле. – Ну, ведь ни слова нормально сказать не могут, все у них коленом вывихнуто, да как репей – ершисто-заковыристо!

– Полно тебе Евпатий, небось мимо башни на берегу не пройдем, издалека приметим. У прочих ремесло в руках, у скоморохов в языках, вот и чешут без устали за подать. Чем еще сыты будут?

– Вот всегда вы княжич за чернь вступаетесь! А они ни вас, ни батюшку вашего не жалуют, напраслину наговаривают, совсем распустились. Кабы не голод да сушь, плетьми бы огрел охальников, а так боязно, за бояна со скоморохами и селяне встать могут, на вилы вздернут, и роду племени не спросят.

– По пронским не скажешь, что голодно у них. Вон и хлеб едят, и рыбу. В Переславской крепости, сверх договоренного, два мешка овса дали, чтоб гривну не рубить.

– То Коваря работа. Он всех здешних ходотов да бояр к ногтю, как вшей, прижал. Станется, скоро целовать ему сапоги старый Ингвар станет. Я вот уж почитай, как восьмой год в Коломне, дома в Рязани давненько не бывал, а ходят слухи, что Коварь всю Рязань себе взял, Муром обтесал, обрубил, данью обложил. С мордвой да уграми дружбу водит, с ясами да черемисами. Булгар да казар к себе в гости ждет, зельями потчует.

– А что о колдовстве его говорят? Сильное сказывают?

– Я-то слухам, да вон, – Евпатий указал на то место, куда скрылись скоморохи, – скоморошьим байкам не верю. Они за горбушку, да серебряну сколку петухами запоют, воронами закаркают, а за гривну и вовсе душу отдадут, босота!

– А ну как, он и нас зельем опоит, заневолит…

– На постой к нему проситься не станем, не по чести примет – так дальше пойдем, до самого Ингвара. Спросим, что за бесовщину он в земле своей развел, да с бояр-данников спросим!

– Ты то сам, Евпатий, моему отцу данник, во служении, хоть земли твои мордва обирает, а нынче вот с Коварем во главе!

– Не до тех мордвин нынче. Во Пскове да Владимире разорение, глад, мор. А Рязань меды пьет, песни поет. Хоть муромского епископа, заступника Василия, со всей кафедрой сюда ставь – бесов прогонять.

– Зачем же тогда Коварь этот, весть разослал, что, в одному ему ведомый, праздный день, соберет он всех удалых? Зачем приглашает, если принимать не станет. Коварство замыслил?

– Ох, как выйдет на бесовское капище, станет ворожить, не по нраву это мне! – Буркнул Евпатий, теребя поводья. – Только батюшка ваш велел, с вас глаз не спускать. Весть идет, что собирает он всех, кто удал да ловок, словно на скоморошье побоище как на поле спорное. А кто проявит себя, сказывают, тому большая награда обещана. Коня, серебра, меч знатный да вольную, если дворовый или хозяйский раб, холоп.

– А не войско ли себе готовит Коварь? – спросил молодой князь, чуть обгоняя Евпатия. – Рать купит, грабить пойдет.

Скачущих впереди Евпатия и молодого князя догнал еще один ратник, который слышал их разговор. Поравнявшись, он сразу же вставил свое слово, несмотря на то, что Евпатий одарил его суровым, даже презрительным взглядом.

– Знаю я десятника Кузьму, что был на осаде Рязани той осенью, когда Коварь за старого князя Ингвара вступился.

– Расскажи, как было, Ратмир, – попросил молодой князь, отвернувшись от бурчащего и недовольного Евпатия.

– С той поры Кузьма чудной стал, пугливый да убогий, но помнит крепко, а как говорить начнет, все крестится, – продолжил Ратмир, совершенно не обращая внимания на недовольство Евпатия и радуясь, что привлек внимание юного князя своим рассказом.

Дорога извивалась, огибая поросший высокой травой холм, там и тут скрываясь в чернильных пятнах теней высоких сосен, припорошивших хвоей пыль да жухлую зелень у обочин. Ратмир нарочно придержал коня, давая тем самым понять, что его рассказ будет долгий. Сопровождая молодого князя Александра по поручению его отца Ярослава Всеволодовича, Ратмир старался как можно подробней поведать отроку все, что только знал о Коваре, личность которого обросла самыми таинственными легендами и слухами.

– Вышла та осень сырая да теплая. На реке лед все не вставал, а дороги так развезло, что почитай двадцать дней от Суздали до Рязани и шли, сказывал мне Кузьма после, как заикаться перестал. Шли бравые, бойкие, оружие вострили, кольчуги чинили, большими дворами боярскими да купеческими сыты были, по велению Владимирских да Суздальских столов ничем не обделенные. От Рязани ждали большой разъезд, с вестью, для полной уверенности, что верное Ингвару варяжское войско тем числом, как о них сказывали, на месте и не думает сдавать крепость. Как подошли с правого берега, выслал Юрий одного из своих людей верных, сказать боярам, чтобы город отдали, ворота отворили. Самому Ингвару в ту пору, что человек говорит, что ворона каркает, все едино было. Потому-то Юрий свое взять хотел, что не видел в брате силы. Но те бояре ослушались, не признали его княжьего права, велели передать с посыльным, чтоб убирался восвояси. Осерчал тогда Юрий и велел дружине в ту же ночь осадой стены взять, да убить всех неугодных. В ночь всполошилась Рязань, стали стены подпаленные тушить, набаты бить. На стены, духовник Ингвара, епископ Алексий поднялся, стал посрамлять Юрия за родную кровь, за дворы

пожженные… Да без толку! Почуяли уже, пришлые, легкую добычу, глумятся, зубы скалят…

Дружина с похода отдыхать стала, так, для острастки держали лучников, да мужикам велели делать таран, чтобы западные ворота к утру бить. От реки с севера было не пройти, да и разлив совсем топкий, так что только западные ворота и способно было одолеть.