Текст книги "Коварь (СИ)"

Автор книги: Тимур Рымжанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 50 страниц)

Они уехали на восьмой день. Долго раскланивались, не находя слов благодарности. В доме, без них, стало пусто и уныло. Вроде малознакомые люди, а все равно, хоть какое-то, но общество. В их присутствии не было этой смертной тоски, что сжигала изнутри как кислота. Люди, рискнувшие пойти поперек слухов, недоброй молвы, отдать в лапы «злыдню» свое единственное чадо. Я рад был, что смог помочь этому человеку. Мне нужно было изменить существующее мнение о себе, сбить, исправить. Не могло больше продолжаться так, что меня принимают за злого Ареда. Но, это будет очень непросто. Дурную славу заработать не сложно, куда сложней потом обелить себя, реабилитировать. Столько месяцев я уже прожил здесь. Столько событий пережил, столько нового узнал. А все равно, не смог до конца разобраться в мелочах. И вроде выгляжу теперь так же как все. Такой же обросший, бородатый, косматый. И одежду хоть и сделал по собственному усмотрению, но из тех материалов, что здесь приняты. Только, собственный огромный рост, по здешним меркам, уменьшить я никак не в силах, но это вовсе не повод, чтобы считать меня чужаком, изгоем. При этом, позволять себе прилюдно бросать мне под ноги волчьи шкуры, обвиняя бог знает в чем, проклиная самыми последними словами. В этом неизведанном для современного человека, мире, я только одним своим присутствием нарушаю устои. Уродись обычный крестьянин такого же роста и физической силы как я, то это не изменило бы отношения. А я был иной, чужой. Все во мне было не так, и манеры, и речи, мысли и поступки. Гаврила, даже поковки мои разглядывая, все дивился, говорил, что ничего подобного раньше не видел. Разумеется, не видел. Как раз перед его приходом я закончил работать над мечом. Отличный меч, из очень удачной стали, легкий, проворный, великолепно сбалансированный, с очень удобной рукояткой и перекрестьем. Я не поленился и нанес на широкую часть лезвия сложную орнаментальную гравировку, золотую насечку. Всем клинок удался, вот только появился, лет на четыреста, раньше положенного ему срока, как и я сам, свалившийся с неба, в мир прародителей, неблагодарный потомок.

Запасы очень быстро кончались. Заканчивались продукты: крупы, мед, травы, что я заваривал вместо чая. Заканчивалось, так же, железо и уголь. На все про все, не хватало ни сил, ни времени.

Зато по дому разгуливал с деловым видом роскошный петух, привезенный Гаврилой. Рука не поднималась его зарезать. Гаврил порывался открутить ему башку в тот же день, когда принес, но я не дал. Даже когда съели куриц, петух был неприкасаем. Один взгляд на него, вселял в меня необъяснимый оптимизм. Даже его бодрые вопли по утрам и вечерам не раздражали, а скорее умиротворяли.

Я не забывал и о той странной вещице, таинственном камертоне что выбросил меня в это время. Пытался разгадать символы, начертанные на нем, ставил в мастерской, то ближе к наковальне то дальше. Пытался вспомнить, на каком расстоянии от горна находился верстак в моей прежней кузнице. Но все тщетно. Чертов камертон, совершенно, не реагировал на любые манипуляции. Самые неутешительные прогнозы и опасения подтверждались на практике. Прибор, или что бы это ни было – не «фурычил».

Последняя уловка, которую я еще не пробовал применить, это удар молнии. Почему-то мне казалось, что молния должна заставить чертову железяку хоть как-то отозваться. Вся проблема заключалась в том, что в апреле гроз и молний не бывает. Но подготовиться к этому событию нужно было. Из последнего, низкосортного железа, что осталось у меня, я вытянул длинную проволоку и закрепил ее на высокой сосне что росла прямо возле мастерской. Такой громоотвод должен был обеспечить достаточно энергии для таинственной «машины времени» чтобы та, наконец, заработала! Если уж и этой энергии будет недостаточно, я даже не могу себе представить, как еще «изгаляться» над этой закорючкой. Откровенная самодеятельность, сплошные импровизации. Но, умней, ничего придумать не получалось.

У меня было произведено больше сотни наименований всевозможных изделий. Все отменного качества, начиная от еще двух хорошо выполненных арбалетов с комплектом стрел, и заканчивая самой простой крестьянской утварью, косами, серпами, топорами, вилами, подковами. Я мог предложить любому торговцу как ювелирные изделия, так и дорогое, на мой взгляд, оружие. Некоторые сделал по памяти по образу тех видов вооружения, что использовались местными, другие, так же по памяти совершенно необычные, новые. Вот только торговцы в мой лес не ломились гурьбой.

Лед на реке уже сошел. Я почти забросил работу в мастерской, больше бродил по лесу, собирал свежие березовые почки, первый березовый сок. Из-под снега уже пробивались цветы и листья мать–и-мачехи, одуванчики, ландыши. Все эти травы и дары леса потом мне здорово пригодятся. Я собирал с запасом, корзинами, мешками. Расчистил старый сеновал и все травы сушил именно там, на тонких веревках и на рамках. Благодаря энциклопедии заготавливал так же смолы, некоторые минералы, нашел огромные камни, которые почти неделю стаскивал ближе к мастерской надеясь, потом, использовать в качестве противовесов для более мощных мехов. Так же требовалось вытесать жернова для маленькой мельницы. Тратить железо для этого не хотелось. Хорошо потрудился и закончил составление карты местности, не очень точной, но хотя бы наглядной. Некий объемный макет выполненный из глины и подручных материалов. Отметил на этом макете нужные места, поляны, вырубки, особо старые деревья, овражки и болотца. Взял пробы почв в разных частях берега вокруг мастерской, прикидывая на глаз, откуда удобней будет таскать руду для изготовления крицы. На поверку мест нашлось немного, но одно, так сказать месторождение обещало приличный навар.

Не удивительно, что даже между соседей часто возникали споры, порой, кровопролитные, безжалостные. Здесь сильны еще прежние языческие обряды и традиции, не позволявшие бездумно, варварски использовать все, что только понадобится. Общинники в лесу даже дерево рубили, совершая сложные и длительные обряды. Все в их мире одушевленно, и камни, и деревья, болота и холмы, реки и озера. Все имело собственных хозяев, духов-хранителей. Разумеется, мой урбанистический подход им совершенно чужд. Я не спрашивал разрешения, если мне требовалось свалить дерево, утащить камень. Они не позволяли себе трогать дерево, над которым свершили обряд, срубили, и оно по каким-то причинам зависло в кронах соседних деревьев, так и не упав на землю. Такое дерево считалось неприкосновенным. Местные считали, что хозяева леса его просто не отдают, или обряд был совершен с недостаточным почтением. При такой общей неспешности и обрядовости, мои действия казались дикими, суетливыми, бесцеремонными. Я по натуре спринтер, если уж берусь за какое-то дело, то стараюсь приложить максимум усилий, для того чтобы как можно быстрей его завершить. Растягивать надолго не могу, иначе, пусть даже после короткой передышки, теряю всяческий интерес и потом не скоро возьмусь за прерванную работу.

Глава 6

6

Я дичал в своем логове. Чувствовал, что схожу с ума. Весна такому состоянию только способствовала. Отвлекал себя как мог. За прошедшую зиму, я значительно похудел, пообносился. Собственноручно сделанные балахон, одежда и обувь, были в заплатах, держались на честном слове. В то время, когда только обживал эту уютную, но брошенную по какой-то причине деревеньку, выжег здесь все, что только мог. Все тряпки, домашнюю утварь. Срубил семь или восемь молодых елей, чтобы их хвоей забить пустующие дома. Я считал, что если в деревне и была какая-то эпидемия, то у меня, либо был иммунитет к этой заразе, либо прививка, что мне в таком обилии всаживали и в детском возрасте, и в училище. И уж если я прожил здесь столько времени, то, стало быть, и дальше мне ничто не угрожает.

Я вышел на порог дома, с удивлением разглядывая пышный, наполнившийся буйными красками лес. Все избы покрылись патиной, легким налетом зеленого мха. Что и говорить, место сырое, но не такое как на болоте. В изумрудно зеленой траве, выбивающейся из черной земли, словно драгоценные самоцветы виднелись крошечные цветы, в лучах солнца порхали бабочки, оживилась мошкара. Конец апреля выдался таким странным и необычным. Мои ассоциации весенних оттепелей всегда связывались с каким-то крайнем неудобством. Дни теплые, влажные, ночи прохладные, иногда с заморозками. А здесь все не так. Лес удивительным образом сохранял некоторую стабильность, собственный микроклимат. Деревья как исполинские насосы выкачивали влагу из почвы не давая скапливаться в низинах и чащах. От реки дул свежий ветер создающий устойчивый сквозняк. Дни стали теплые, и даже зарядившие было на прошлой неделе дожди, не могли испортить настроение, томительного и в то же время радостного ожидания весны. В кустарнике, успевшем покрыться мелкими, только что выбившимися из почек листьями, зашуршали ветки, неясный силуэт скрылся за деревьями на тропинке в овраг. Я оглянулся в сенцы, бросил взгляд на арбалет, стоящий как раз возле входа, но в какой-то момент в гуще весенних запахов, почувствовал чуть кисловатый, аромат свежеиспеченного хлеба. На нижней ступеньке, на подстилке из сухой соломы лежал свежий каравай, небольшого размера, крынка сметаны и деревянная плошка с горсткой очищенных лесных орехов.

– Спасибо люди добрые! – выкрикнул я, обращаясь к тому, кто наблюдал сейчас за мной из низины, прячась за густым подлеском.

После истории с Гаврилой и его сыном Алешкой, люди с окрестных селищ, стали относится ко мне чуточку проще. Если вдруг встречались мне в лесу, все же подходить и заводить разговор боялись, но останавливались, кланялись издалека, снимая шапки, и тут же спешили удалиться. Вот и стали задабривать «злого Ареда» принося ему дары, чтоб не прогневался, да не наслал какой напасти. Это была очень интересная, и я бы даже сказал забавная игра. Обмен жестами доброй воли с каким-то тайным, сакральным смыслом. Идти в город, чтобы продавать все то, что я успел наковать за остаток зимних месяцев и начало весны, мне было невозможно. Мало того, что требовалась лодка, которой у меня не было, чтобы переправиться на другой берег реки, я еще не был уверен в том, что все мои поковки кто-то купит. После того как местный епископ обложил меня проклятиями с ног до головы, я не видел смысла в таком путешествии. В какой-то момент подношения местных жителей принимать просто так стало совсем уж неудобно, и потому я решил немного изменить сложившуюся традицию.

Ближайший хутор, или селище, как здесь говорили, находился в семи километрах, в глубине леса, у крохотного озера, образованного бьющими из-под земли родниками. Хуторок был славный, очень живописный. Примерно двадцать дворов, очень добротных, сытых. Если идти от моей кузницы прямо к озеру по тропинке, то, как раз выходил к капищу, языческому храму, который был как раз напротив деревни на противоположном берегу озерца. Вот туда-то по ночам я и стал подкладывать свои поделки. Первый раз решил скромно, положу пару хороших серпов и одну очень добротную косу, которую доделал за бывшим кузнецом. Буквально на следующую ночь вместо моих скромных поделок возле храма, на широком пне оказалась корзина с припасами, и мешок пшеницы, которых при моих скромных запросах хватало примерно на неделю. И что самое интересное, местные жители видели в каждом предмете, что я оставлял, некий символ. Так, если я клал на пень у капища серп или косу, мне приносили зерно или хлеб. Если тяпку, мотыгу или лопату, мне приносили овощи. За бронзовые коровьи бубенцы и подковы, мне приносили мясо и масло. За топор плюс ко всему приносили медовую брагу или мед, и похоже, были очень довольны таким символическим обменом видя в нем некую форму общения.

Земля уже подсохла, и я смог заняться углублением ям. Угля требовалось очень много, да и готовить новое железо придется самому. Из последних остатков металла, что я нашел в мастерской, изготовил иглы. Сделал еще с десяток серебряных, две золотых и бронзовые иголки. Коль скоро местные так буквально понимали наш символический обмен, то и такой намек должны уловить. Я даже не сомневался, что за добрые два десятка отменных игл из разного металла мне обязательно принесут отрез какого-нибудь полотна, а то в пору хоть самому заводить овец и осваивать ткачество. Шкуры животных, кожа, это великолепные материалы, но хотя бы нижнее белье нужно делать из нормальной ткани, ходить в коже на голое тело не очень удобно.

К счастью деревенские мой намек поняли и уже вечером того же дня положили на пень три аршина хорошего домотканого льна, и мешок овса, как бы авансом в надежде, что я принесу им еще серп или косу. Один серп у меня был, а вот косу придется делать. Благо что на этот инструмент не требуется очень уж качественное железо. Пришлось оторвать кусок проволоки от моего громоотвода, который так ни разу и не сработал, чтобы заняться косой. Для хорошего мастера, без помощников – пол дня работы не в самом авральном режиме. Я думал, было растянуть эту работу на весь день, но не вышло. Как раз перед закатом на тропинке в лесу послышались шаги и во двор мастерской пришли семеро мужиков. Двоих я знал, это были Кузьма и Иван охотники, что встретились мне в лесу зимой, когда я выследил подраненного ими лося, а вот остальные все были не знакомые.

– Беда у нас Аред – батюшка, беда стряслась. Матфей, Василия бондаря сын, пошел в лес лыко драть, да повстречал медведицу с приплодом. Поломала она Матфея, крепко подрала, пока отбили… Не ровен час, представится отрок, он Василию един наследник остался.

Я только сейчас заметил, что одного деревенского они оставили на опушке, чтоб даже на двор мне не заносить.

Рассказав историю о бедном отроке, Кузьма снял шапку и рухнул на колени, вслед за ним последовали и все мужики.

– Помилуй батюшка! Не дай сгинуть чаду!

Я заметил, что возле носилок, что крестьяне чуть ли не бегом волочили по лесу целых семь километров, притаилась старуха. Видать та самая знахарка Авдотья, что зимой Гавриле посоветовала с Алешкой ко мне обратиться.

– В дом его несите! – Только и сказал я, снимая фартук. – И Авдотье скажите, что и ее помощь мне понадобится!

Два раза мужикам повторять не приходилось. Они тут же метнулись к носилкам, а я только сбил жерди возле ограды, чтобы им удобней было пронести пациента. Вот так все и получается. Ты про себя думаешь, что всегда сможешь на хлеб заработать крепким ремеслом, любимым делом, а выходит, что от тебя ждут не только доброй ковки, а еще и знахарства! Вот никогда бы о себе не подумал, что скудные знания, что когда-то по неволе почерпнул от бабки моей травницы, от мамы, врача, да из курса выживания в училище, станут такими важными. Это я лично панически боялся заболеть, подцепить какую-нибудь заразу, вот и старался для себя, делал лекарства, на местное население я никак не рассчитывал.

Бабка Авдотья без всякого стеснения прошла в дом и тут же осмотрела каждый угол. Сипло вдыхая унюхала, старая, под крышей вязанки первоцветов, нашла на столе ступки и реторту, хитро прищурившись, осмотрела все сушильни для трав и грибов с видом знатока.

Матфея положили на стол, отлепили от окровавленной груди и шеи овечий тулуп, скинули на пол, пропитавшийся кровью комок мха.

– Кузьма! Согрей воды в котелке, а ты Авдотья батьковна, бери нож, у печи и режь на длинные полосы вон ту льняную ткань. И, мужики, засыпьте в кузне горн песком, как бы искр на сквозняке не пустил.

Раны у Матфея были тяжелые. Уверен, что не каждый деревенский фельдшер с такими справится. Мало того, что медведь лапами разодрал грудь парню, он еще ему руку сломал, а уж синяки и ссадины даже считать не приходилось. Благо перелом был закрытый, и лишь с легкой, незначительной отечность. Одного из деревенских я снарядил в лес, пока светло нарезать ивовых прутьев.

Раны хоть и страшные на вид, на поверку оказались не такие глубокие. Крови конечно парнишка потерял изрядно, весь побелел, покрылся липкой испариной. Чтобы шить такие раны потребуется наркоз, а у меня кроме настойки мухомора, ничего обезболивающего нет. Можно конечно и поленом по черепу, но на это не всякий решится, и знать надо, куда бить. Или спиртным накачать, что тоже не гарантирует результата, да и спирта на такого бугая, несмотря, что отрок, много надо. Несколько капель настойки грибов я добавил в воду и споил несчастному Матфею. Обработал руки в теплой воде, помыл крепкой березовой настойкой, сам глотнул от души, и тут же заправил серебряную иголку шелковой ниткой. Небольшой лоскут шелка достался мне от Петра в наследство с прочими пожитками да награбленным. Тщательно промывая раны, я, прямо по живому, шил несчастного парня. Не торопился, накладывал швы плотно, аккуратно. Большую часть мужиков выгнал в лес, велел натаскать как можно больше лапника и хвои. Авдотья делала все что я требовал, не говоря ни слова. Всю долгую операцию стояла рядом, держа масляную лампу, меняла воду, одним словом ассистировала. То и дело подавая мне тот или иной флакон с настоем или раствором, бабка придирчиво нюхала содержимое, отмечая для себя какие-то знакомые запахи, но всякий раз морщилась и чихала, что-то невнятно бормоча. Несчастный парнишка через два часа непрерывных манипуляций на своих ранах стал стонать и вертеться. Я уже почти закончил, так что давать очередную дозу обезболивающего я не стал, сердце у него крепкое, а вот голова может и не выдержать. А ну как с катушек слетит, и что с ним потом делать буду? Гипса у меня не было, пришлось обойтись только ивовыми прутьями, для того чтобы наложить шину, да сырой глиной. Была сломана рука чуть выше запястья, не знаю уж обе кости или только одна, но на всякий случай, зафиксировал так, чтобы мой подопечный не смог вертеть рукой. Молодой, крепкий организм должен справиться с такими ранами.

– Ступайте домой мужики, – сказал я притихшим на крыльце, уставшим и замотанным сельчанам, идите с миром, – присмотрю я за вашим парнишкой. И ты Авдотья ступай, у тебя небось и в деревне дел полно.

– Вот еще! – возмутилась старуха, шамкая беззубым ртом. – Я Матфеюшку одного ни почем не оставлю. С меня, отец его, живой шкуру спустит, кнутом задерет, если я брошу соколика.

– Ну, смотри бабка, как пожелаешь, гнать не стану.

Первую ночь я так уснуть и не смог, почти не отходил от постели больного, боялся, что тот начнет дергаться и распустит все швы, да старуха к тому же так невыносимо громко храпела, что я готов был швырнуть в нее поленом. До утра готовил отвар пармелии, других антибиотиков не было. Под утро все припасы этого лишайника у меня кончились. Так что пришлось собраться в лес, дабы попытаться найти еще хоть немного. Если парень выживет, и до той поры пока не сниму ему швы, придется поить его этими отварами. Правду сказать, неспроста я так пекся о здоровье парня. Если он помрет у меня дома, то и вина вся на меня падет, и тогда бог не ведает, сколько еще понадобится времени чтобы заново заработать уважение местных жителей. Но если выживет, они ко мне с каждым прыщем, бегать начнут, вот уж тоже сомнительное поприще. Всегда найдется обиженный, сыщется недоброжелатель. Надо бы осторожней со своим знахарством. Вот если кто придет ковкой моей недовольный, так я быстро ответ найду, ну а уж если в чужой смерти обвинение предъявят, тут и до погрома не далеко. Ну раз отбрешусь, ну два, а на третий мне «красного петуха» по хутору пустят, как собственно и планировали до моего появления.

Найти немного лишайника удалось, и не очень далеко. Когда вернулся, то обнаружил возле дома человек пятнадцать деревенских, которые, завидев меня тут же как по команде попрятались за сарай. Я уж было подумал, что помер пациент мой, вбежал в комнату, но все было в порядке. Матфей еще спал, старуха Авдотья возилась у печи, накалывая щепки. Упустила огонь старая, вот и пытается теперь разжечь угли.

– Ты только скажи Аред батюшка, чего тебе надобно, мы все сыщем, – ответствовал Кузьма за всех собравшихся. – Душа у нас болит за Матфея.

– Коль ночь продержался, то и дальше все должно быть хорошо. А если ближайшую седмицу кто вздумает свинью колоть, то пусть тот мне принесет костей, копыт, да свиных ушей. Да фунт соли. Переломы детинушке вашему править.

Чуть осмелевшие деревенские быстренько убежали. Теперь тропинка к моей кузнице была довольно заметной и весьма хоженой. Матфей очнулся к обеду. Чуть порозовевший, хоть и опухший еще. Яд мухомора, он по почкам ой как сильно лупит, так что придется ему еще и почки прочищать. Ох, и взялся же я за дело, тут и ковать то, железо готовить, некогда будет. Бабка Авдотья та вообще чувствовала себя как дома. Как только подопечный наш в себя пришел, так ее словно подменили, такая ворчливая стала, что я уже на следующий день отправил ее в деревню. И это я не так делаю, и то я не ведаю, да иди ты лесом, старая карга, не нравится, как делаю, сама делай! А то ишь, взялась учить, и дом у меня не ухожен, и скотины нет. Делать мне больше нечего как скотину заводить! Тут лосей в лесу, хоть год в день по одному бей, а все одно не перебьешь!

– А правда батюшка Аред, что ты в волка оборачиваться можешь? – спросил Матфей немного осмелев на седьмой ли шестой день.

– Во мне весу семь пудов, Матвей! Ты что! Это уж не волк, это ж целый медведь получится!

Услышав слово медведь, Матфей напрягся, чуть ссутулился и опустил взгляд.

– А на пристани за рекой говорили, что ты шестерых мордвин одним махом побивал, да что при том у тебя батюшка даже ножа не было.

– То правду говорят, вот только побить их дело простое было, хилые они были, голодные, да хитрости я многие знаю, что без ножа могу даже супротив воеводы в латах встать и совладаю.

– Вот бы мне тоже таких хитростей ведать, я бы тогда в княжью дружину десятником пошел.

– И охота тебе будет живот подставлять за княжеский покой? Он с твоего отца три шкуры дерет, а если велит, то и ты со своего же родича эти шкуры силой брать станешь?

Матфей ничего не ответил, только задумался, стал внимательно наблюдать за тем, как я полирую клинок. Могу себе только представить, что сейчас вертелось в его голове. Ему не понятно было, как это, кто-то не жаждет встать поближе к князю, к его дружине, что живет сытно. Не научила его видать встреча с медведем уму-разуму. Здесь он по собственной неосмотрительности пострадал, а в дружине такой растяпа и недели не продержится. Быть военным это в первую очередь дисциплина, умение выполнять приказы, умение тактически мыслить, предугадывать, предвидеть возможные опасности, варианты как нападения, так и отступления, а этот деревенский увалень только и гож, что коров гонять да папке с мамкой по двору помогать. Учить его уже поздно, лет бы десять назад взяться за его воспитание, возможно и был бы толк, а вот так, сформировавшегося, хоть и молодого, разнеженного неспешной жизнью на хуторе, переучивать будет не просто.

К концу второй недели парень уже бодро прогуливался по двору. Я не позволял ему бездельничать, требовал посильной помощи. Швы я уже давно снял, но, если он не будет двигаться, хоть немного, потом разработать мышцы окажется трудней. Из костей и копыт, что деревенские приносили мне, я готовил очень густой бульон, варил его часов семь, а то и десять, несколько раз меняя кости. Я не помнил, как называлось это восточное, вернее кавказское блюдо, но наверняка знал, что такое огромное количество хрящевых коллоидов полезно для заживления переломов. Хлебать эту горячую похлебку было просто необходимо, и чтобы не страдать потом заворотом кишок, увы, приходилось запивать спиртным. Давая водку молодому пацану, я успокаивал себя только тем, что позволяю это лишь в медицинских целях, и в будущем он это зелье добыть сам не сможет.

Наравне с тем, что я заботился о Матфее, я не забывал и про свою мастерскую. Две угольные ямы как прорвы, требовали в день огромное количество древесины, все новые и новые партии дров. Древесный уголь горел как порох, его требовалось очень много. Я даже стал использовать один пустующий дом для того чтобы складывать туда произведенное топливо. Метод приготовления крицы известным мне способом, оказался крайне неэффективным. Возможно, я что-то делал не так, ошибся в руде, не правильно выбрал режим или место, но на всякий случай в целях экономии времени и сил решил провести довольно смелый эксперимент. Я надумал воспользоваться японской технологией обработки болотного песка для производства железа. Для этого требовалось построить специальную печь татару с подземной воздушной камерой и дутьем от больших мехов. Вот тут-то и пригодились те камни, что я набрал по всему берегу реки. Для постройки фундамента печи они были просто необходимы. Процесс плавки железа в такой печи, чем-то напоминает доменный. Не обращая внимания на японские стандарты, я резонно решил, что можно немного масштабировать это занятие и все сделал в два раза меньше. Для доставки руды пришлось изготовить тачку на одном колесе, на которой я в день перевозил килограмм по пятьсот, а то и тонну болотной грязи. Когда набралось достаточно для начала эксперимента, сам разжег нижний слой угля и засыпал первую часть уже довольно хорошо просушенного песка, чтобы набрался шлак и не позволял драгоценному топливу ссыпаться вниз. Матфея я поставил качать меха. Специально для него сделал устройство, которое позволяло работать только ногами, с минимальным напряжением верхней части тела. Ровно полутора суток я скармливал ненасытной печи примерно пять тонн песка и половину того угля что приготовил. Ужасно боялся, что прогорит днище и вся моя работа пойдет насмарку, но несколько проверок убедили в том, что нижняя камера осталась все еще пустой. Получаемая таким способом сталь называлась тамахагани. Проще говоря, та же самая крица, только гораздо большего объема и не такая пористая, так что после выплавки ее чуть ли ни сразу можно было пускать в производство. Вся проблема заключалась в том, что весь стальной слиток получался разносортный. Это случалось потому что, поддув в некоторых местах оказывался сильнее, а где-то, воздух, обогащенный кислородом, поступал в очень малом количестве. Недельная работа могла оказаться полной неудачей, пустой тратой времени. Мои руки изнывали от мозолей, которые я набил, готовя дрова для этой прожорливой технологии, так что обидно будет после стольких стараний получить полную печь шлака. К счастью все прошло удачно. В тот момент, когда я трясущимися от волнения руками разбивал стены печи, надеялся получить хотя бы килограмм двадцать среднего по качеству железа. Но мои усилия были щедро вознаграждены тем, что, когда печь и шлак остыли, я извлек из топки примерно триста килограммов добротного, плотного железа. Под конец мне уже было трудно качать меха, и потому слиток получился без пены и сам вобрал очень много свободного углерода от древесного топлива. Шлака натекло тоже очень много, но все же не так как в кричной яме. Тем более что из кричной ямы получали в лучшем случае не больше десяти килограмм и это при условии, что руда или песок были хорошие, богатые. А здесь, три сотни килограммов и если прикинуть все расходы, топлива, времени и усилий, то японская технология оказывалась даже дешевле и выгодней. Если так пойдет дальше, а я уже точно не откажусь от подобной технологии, то в далеком будущем археологи сломают себе голову по поводу того, откуда в России, в средние века взялась японская технология. Вот будет задачка для почесывания ученых реп! Ничего, я им еще не такие номера отколю! Разумеется, моя забава требовала огромного количества топлива, поэтому приходилось сильно разряжать лес. Берег реки я вычистил очень основательно, так что теперь если кто и будет проплывать мимо, непременно либо учуют гарь из курной ямы, либо услышат звон мастерской.

Теперь, когда железа я мог получить достаточно, и в мастерской все было налажено, я начинал каждое утро с того, что брал в руки боевой меч, последний из тех что выковал, и по часу упражнялся, восстанавливая прежнюю форму. Еще не представилась возможность проверить оружие в бою. Но отлично выполненный полуторный каролинг с легкостью перерубал молодую березу сантиметров восьми в диаметре. Первый клинок я на таких экспериментах основательно загубил, второй сделал с поправкой на все недочеты и огрехи. Одно дело ковать оружие ребятам – ролевикам, из отменной легированной стали, точно зная и марку, и режимы закалки, для игрищ, другое – делать из чего попало, бог весть как полученного железа, нормальное боевое оружие.

После выздоровления Матфея я сам отвел его в деревню и отдал в руки отца. Почти все сельчане вывалили на улицу встречать нас, как только заметили, бредущими из леса. С той поры крестьяне больше не сторонились моей мастерской и при случае всегда заходили выказать уважение и приносили что-нибудь на обмен или просто в подарок. Старики в деревне решили, что нужно поступать по совести и не предлагать мне за добрую косу пол мешка овса, или пшеницы, тем более что моя работа порой очень выгодно отличалась от творений местных мастеров. Слух о Железенке, где поселился Аред, который якобы своим присутствием очистил проклятое место, катился по деревням и хуторам. Люди шли кто с серебром, кто с товаром на обмен, кто просто собственными глазами убедиться в правдоподобии слухов. Такой расклад событий меня всецело устраивал.

То дитя цивилизации, изнеженный городской парень, разбалованный мамкиной заботой да сытой жизнью, во мне больше не проявлялся. Он еще не умер, не исчез навсегда, но перестал донимать вечным недовольством, скулежом, ленью. Я научился вставать с рассветом, максимально эффективно использовал световой день. Сделал для себя довольно жесткое расписание и всячески старался следовать ему. От того насколько много я успею за лето, всецело зависело мое благополучие зимой. Коль скоро я не могу вернуться назад, то придется жить здесь. Не выживать, не существовать в ожидании чуда, а именно жить, так как делал бы это в своем веке.

Утром сбор трав, выкапыванье корней, обход территории, если удастся, то и охота на мелкую дичь, после обеда мастерская. Если готова брага, то заправляю самогонный аппарат, от первой модели, которого практически ничего не осталось. Внося серьезные изменения в конструкцию, я отлил довольно длинную медную трубку, медный жбан склепал из листов и установил на отдельной печи прямо в мастерской, чтобы не бегать по всему хутору. Мастерская менялась, дополнялась новым оборудованием, хитроумными приспособлениями с каждым днем все больше напоминая лабораторию алхимика, а не деревенскую кузню. У меня уже имелось достаточно средств и производственных мощностей, если можно так выразиться, чтобы вовсе не заботиться о подсобном хозяйстве. С одной стороны, это очень серьезное упущение, моя уязвимая точка, но с другой стороны позволяла больше времени тратить на другие дела. Жизнь, как в старом анекдоте, понемногу налаживалась.