Текст книги "Коварь (СИ)"

Автор книги: Тимур Рымжанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 50 страниц)

– Слово у тебя, Коварь что твое железо, твердое. Но сам посуди, встану я со своей ратью – погибну безвестно. Встану под твои знамена, так все ж безвестно и сгину.

– Твоей рати – пол сотни людей, что с них проку? Не твоя рать мне нужна, а князь верный. Знаешь ты, что я слов на ветер не бросаю! А переступишь в себе гордыню, сможешь подчиниться моему руководству в военном деле, то уж я тебя не обижу. Поверь мне Юрий, я и карать умею, и наградить могу щедро. Не князь, но мое слово верное, твердое, как ты сам заметил. То, что тебе под Рязанью досталось, так-то считай простая трепка. Вот татарина я серьезно бить буду, смертным боем! Еще увидите, как лют я могу стать!

– А случится, что не совладаем?

– Если я не выстою – никто не выстоит. И пока вы князья да бояре будете спорить, кто кому данник, и кто кому должен, ордынцы вас по одному всех перебьют, поломают!

Сказав это, я вскочил в седло коня, что подвели мои стрелки и повернул в сторону дороги. Громко свистнув, я чуть припустил, обернувшись лишь для того, чтобы посмотреть, как онемела оторопевшая знать, когда по опушке леса, да вдоль поляны, словно ожившие тени двинулись вслед две сотни стрелков. Спрятанные под бахромой маскировочных накидок, они все это время окружали поляну, держа почти каждого на ней под прицелом. Окинув долгим взглядом притихшую толпу знати со страхом озирающуюся вокруг, жмущихся друг к другу, я громко захохотал, довольный произведенным эффектом, хотя на душе кошки скребли от отчаянья, но в тоже время понимал, что надо играть свою роль до конца. Среди этих мерзких рож, искаженных злобой и страхом, только одно лицо было печально. Епископ Алексий не спускал с меня взгляда, шепча молитвы и крестя меня вослед.

Глава 15

15

– Вот тебе батюшка новый кафтан! Вот сапоги да пояс. Золотом шитые, серебром отороченные.

– Ну и выдумщик же ты Егор! Я тебе велел присматривать за мастерицами в цеху, а ты мне кафтаны шьешь.

– Помилуй батюшка! – залепетал Егор, сминая овчинную шапку в руках. – Холода встанут, стены кругом каменные, ветра да метели, не уж то мы, цеховые мастера, не можем своему благодетелю кафтан пошить? Кузнецы все лето работали, по колечку, тонкую кольчужку под кафтан тебе сковали. Сверху глянь, мех да кожа, тонкое шитье, а под шелковой подкладкой, под войлочной основой кольчужка припрятана.

– Что ж, благодарствую за дорогой подарок. Рад буду носить и вас мастеров добрым словом вспоминать. Да только кажется мне Егорка, что не просто так ты ко мне пришел с подарками дорогими.

– И все это наш батюшка ведает, – ответил Егор, прищурившись и вставая спиной к свету, пряча хитрую рожу в тень: – Есть дело, не самое важное, но твоего дозволения требующее.

– Ну, выкладывай, что там у тебя.

– Прибыл на гостиный двор купец, – затараторил Егорка без задержки. – Пришел по реке. Ладейка у него чахлая, а вот товар дорогой. Прибыл издалека, с востока. Говорит еле-еле, но узнали мы с цеховыми мастерами, что желает он идти до Киева, а не в свои земли далекие, а от Киева, слышал он можно с варягами до самого Царьграда.

– Ну, это дело его личное, пусть идет куда пожелает.

– И мы ему так повелели, да только из прочего товара при нем было еще десяток невольных. По всему видать, кочевые люди. Крепкие, на работы годные, да только никто из купцов купить их не решается, хоть и приценились. Твой сотник Наум как прознал, что в крепости невольные люди, хотел было вдарить тому купцу, да только мы заступились, сказали, что с тобой совет держать будем.

– Все просто, мужики. В моей крепости рабов быть не должно! И не будет! Пленные, наказанные на работы, но не рабы!

– Вот и мы так сказали, а купец говорит, что коль такое дело, то товар вам не дам и пойду другой дорогой, и людей возьму, коли Коварь не хочет таких сделок совершать.

– Чем таким дивным он еще кроме невольников торг ведет?

– Шелка у купца – загляденье, – ответил Егор тут же, еще больше пригибаясь. – Шкатулки дорогие с жемчугами, перстни да гривны золотые, камни самоцветные резные. Нам для цехов такой товар нужен. Краски для тканей, очень добрые, о которых, мы много наслышаны. Квасцы да чернила, киноварь, малахит, бирюза да кораллы, жемчуга. Мы совет с мастерами держали, и вот осмеливаемся испросить твоего разрешения купить тех невольных, полста гривен за гурт.

– Что действительно такой хороший товар эти его квасцы да чернила? Лучше моих?

– Добрый товар, ответствуем тебе, твоему конечно неровня, да только твой уж месяц как вышел весь, да и невольный люд его на многие дела гож.

– Хорошо, Егор, я тебе верю, да только и мне тоже моих же собственных правил нарушать не хочется. Давай сделаем так, будто ты осмелел да без моего дозволения у того купчишки невольный люд и купил. Сотнику Науму я скажу, чтоб потом с ними порешил, что делать, но кто спросит, ты молчи, говори, что я о таком торге и не слышал ничего. Да и напомни купчишке тому, что ты головой своей рискуешь за такое дело. Расскажи чужестранцу, как лют я на расправу, да приукрась, чтоб неповадно другим было впредь тащить в крепость рабов на торг. И месяца не пройдет, как они начнут мне всех невольников тащить! То, что тебе товар их нужен, я понимаю, вот только чужих невольников покупать в довесок это не дело.

Довольный тем, что смог меня убедить и задобрить дорогим подарком, Егор поклонился и выбежал из мастерской. Мартын недовольный всем происходящим, наладился было дать щелчка Егорке, но промахнувшись, расшиб себе палец о косяк. Засунув его в рот, проводил цехового мастера лишь грозным взглядом, и перечить моему решению не стал. Как бы отвечая на его молчаливый вопрос, я стал рассуждать вслух:

– Купишь одного раба, тебе трех приведут. Работников мне хватает и без них, а вот солдат, воинов – не сыскать. Станется, что при таких темпах развития, мне скоро еще одну стену ставить придется, в нынешней крепости уж людей как в тесном бочонке.

– От дурных князей под твою защиту многие подались, – ответил Мартын, разглядывая посиневший ноготь, – да и вольные с поселений тоже тянутся. Стену, все едино ставить придется. А то и новый град заложить.

– Ты Мартын смотри в оба. Придет, крепкий да сильный, с оружием умелый – привечай. Дальний поселок на болоте и тот, что у Гусиного озера, те земли заселяй. Семьи пусть там оставляют, а сами в крепость. Гоняй их до седьмого пота усердней.

– Полно батюшка! О твоих стрелках слава не то что до Владимира, до Ярославля и Новгорода дошла.

– Не подлизывайся Мартынка! Делай что велю! Я лично, каждого буду проверять! Ну, все, пойди, присмотри за тем купчишкой, чтоб мастеров моих не обманул, надо будет, так пригрози. И заодно Наума отвлеки, а то вцепился в купчишку словно репей. Боюсь, ненароком зашибет. – Мартын хохотнул: – А не зашибет – так, я помогу…– И, увернувшись от моей затрещины, выскочил в дверь.

Оставшись один в мастерской, я закрылся на все замки и засовы, захлопнул ставни на окнах и зажег фонарь. Надев на руки перчатки, нащупал за полками с инструментом неприметный кирпич и, вынув его из кладки, дернул потайное кольцо замка, спрятанное под ним. Бесшумно, удерживаемые только противовесом, опустились в углу две половицы, открывающие узкий проход на внутреннюю лестницу башни. Лестница была такой узкой, что пройти по ней я мог только боком. Триста семьдесят ступеней в глубокое подземелье, десять коварных, смертельных ловушек способных размолоть человека в фарш. Пять дверей со сложными механическими замками, да так хитро устроенными, что если не закрыть первую дверь, последняя, железная будет вовсе неприступна, а при попытке взлома, похоронит вора под грудой камней. За последней дверью – каменный лабиринт, несколько просторных комнат с припасами, колодезный зал. Мой личный бункер, скрытый от посторонних глаз. Тоннели лабиринта тянулись под землей на несколько сот метров и имели несколько выходов. Один из них на обрывистом берегу реки. Там был вырыт, закрыт решеткой и тщательно замаскирован грот с большой лодкой на случай экстренной эвакуации. Второй выход – в лесной чаще. Ближе к болотам, где располагалось логово оборотня. Здесь же, в глубоком подземелье, я хранил всю казну, небольшой оружейный склад. Почти два года ушло на то, чтобы сделать эти подземелья. Об их существовании знали немногие, и уж точно никто не знал, как в них войти. Секции и уровни лабиринта делались отдельно, а после завершения закапывались. Мне потом самому лично приходилось открывать проходы, последовательно соединяя их в разветвленную сеть.

В последней комнате той самой, где хранилась казна и особо ценные вещи, стоял сейф. На самом деле ничего ценного, возможно с точки зрения здешних людей, в сейфе не хранилось. Расчистив место на столе от пыли и мелкого песка, я поставил фонарь и открыл тяжелую створку стального ящика. Для любого вора после долгих стараний, если он конечно выживет и доберется до сюда, ждет лишь разочарование. Толстенная, весьма потертая за годы «Энциклопедия забытых рецептов» – книга, сделавшая меня особенным в это мире, тугой валик пергаментов, с личными записями и рецептами. Существующее в единственном экземпляре кремневое ружье, кожаный ремень с латунной солдатской пряжкой и железная подставка с камертоном. Тот самый камертон, а точнее сказать прибор, который выбросил меня в это дикое средневековье из уютного двадцать первого века. Неизвестно кем созданный, нелепо попавший в мои руки инструмент, круто изменивший судьбу, как мне кажется теперь не только мою. Сколько отчаянных экспериментов, я проводил над этой чертовой железякой. Как только не пытался запустить скрытый в металле механизм – ничего не получалось. Прибор был словно одноразового использования: выполнил свою миссию и больше ни на что не годился. Он сделал свое дело и теперь стал просто артефактом неясного назначения. Не осталось надежды вернуться в свое время. Я знал это, догадывался, но не мог поверить. Не мог принять тот факт, что мне суждено жить и умереть в этом времени, не имея возможности заглянуть в будущее. Хоть на короткий срок вернуться в тот мир, откуда я пришел. Не знаю, зачем я хранил прибор, если можно его так назвать. Не пытался уничтожить и совершенно перестал проводить эксперименты над ним. Сдался, скис, смирился с участью. С другой стороны, если отбросить эмоции и скулеж, и трезво взглянуть на ситуацию – устроился я совсем неплохо. По местным меркам я олигарх, имеющий хоть и дурную славу, колдуна и злодея, но все же ужившийся в чужом мире. Мне достает наглости указывать местной знати, князьям и духовенству. Старейшин родов собираю на совет и поучаю как детей малых. Я забыл собственную речь. Давно не использую слов, которые прежде в моем лексиконе были обычны. Приобрел много нового, обучился. Грех жаловаться, за возможность испытать подобное приключение многие в моем веке отдали бы полжизни, не задумываясь, а я недоволен. Хотя, не могу себе представить, если бы на моем месте оказался кто-нибудь другой. Ребят из клуба реконструкторов, что так рьяно ковали себе средневековые доспехи ждало бы здесь разочарование и тоска. Дни и ночи изнурительной работы, выживание без всякого налета романтики. Не готовый терпеть тяготы суровой жизни, избалованный жизнью в городе человек, может быть не такой наглый как я – пропал бы. Не скажу, что я очень уж удачная кандидатура на то чтобы отправиться в бессрочную командировку в тринадцатый век, но честно признаюсь, среди своих знакомых я бы мало кому дал больше шансов. Во мне странным образом сочлись многие способности и навыки, ставшие в этом времени просто уникальными. Значит ли это, что выбор прибора был не случаен? Что это? Судьба, предназначение? Я не верю! Но мои стенания тщетны, и сдвигов не предвидится, если я только сам не захочу что-то изменить. А изменить не просто. Очень сложно ломать устоявшиеся традиции, обычаи, привычки. По мнению многих здесь я совершил революцию, прорыв в социальной и политической структуре. Развил технологии и науку, о которой прежде и речи не шло. В то время как в Европе только появляется цеховое производство, зачинаются гильдии ремесленников, я уже налаживаю конвейер в цехах, взращиваю зачатки промышленности. Насыщая новейшими разработками архаичное общество, я впрыскиваю некий экстракт, способный дать сил не только отдельному княжеству, но и всему, пока еще что не существующему государству.

Повертев в руках камертон, я поставил его обратно в сейф. Нарочно постарался отвлечься, просматривая записи в свитках. Провозился в подземелье до самого вечера, прикидывая запасы, надежность механизмов и арсеналы. Составил список того, что необходимо дополнить или заменить. Бункер, как бы там ни было при самом плохом стечении обстоятельств, должен стать моим последним рубежом обороны. Надеюсь, что до этого не дойдет, но нужно быть готовым ко всему.

На следующий день, выйдя к обеду на гостиный двор, я намеревался проверить конюшни и скотники, но задержался, увидев скопление людей у караульной палаты. Толпа что-то шумно обсуждала, слышались громкие выкрики и смех. Когда я приблизился, все зеваки умолкли и расступились. Возле стены караульной башни стояла деревянная клетка. Один только посыльный мальчишка Девятко сидел на корточках возле клетки, с любопытством разглядывая странное мохнатое существо, тыкая в него тонким прутиком.

– Что это тут за гомон⁉ – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Рослый стрелок из Мартыновской бригады отступил на шаг и доложил:

– Купец ночью ушел восвояси, после дел с цеховыми мастерами да всех своих людей бросил и товар. Людей мы пристроили, сотник Наум распорядился на конюшни, а вот с этим, что делать, не знаем.

В какой-то момент я подумал, что в клетке сидит обезьяна, но приглядевшись в полумраке, понял, что это человек одетый в облезлую собачью шубу, причем почти на голое тело. Если здешние люди казались мне все как один низкорослыми, то сидевший в клетке пленник был вовсе коротышка. С ярко выраженными азиатскими чертами лица он, тем не менее, не был похож на кочевника, коих мне часто приходилось видеть в здешних краях.

Вынув из-за пояса нож, я разрезал веревку клетки и откинул верхнюю створку.

– А ну вылезай! – велел я запуганному азиату, забившемуся в самый угол.

На это требование коротышка только отрицательно покачал головой и еще плотней закутался.

– Вынимай его оттуда! – велел я стрелку. – Не дело это чтоб в моей крепости люди без вины в клетке сидели.

Приставив копье к стене башни, поправив арбалет, висящий на бедре, стрелок одной рукой выдернул коротышку из клетки, держа его за ворот шубы как нашкодившего щенка. Росту в нем было метр сорок, не больше, тощий, изможденный, весь в ссадинах – видно не раз хорошенько битый. На шее у азиата висела тяжеленая дубовая колода, опутанная веревками, которые тянулись вниз, стягивая ноги под коленями, прижимая их к груди.

– Он что же, всю ночь в таком скрюченном виде тут просидел?

– Не могу знать батюшка, я час как на караул встал, а ранее мужики того зверька из гостиной конюшни вытащили на потеху.

Разрезав веревки на колоде и под коленями пленника, я помог встать ему на ноги. Оказавшись на земле босыми ногами, азиат сразу же запахнул длинные полы шубы. Нижняя челюсть тряслась от холода, руки и ступни ног посинели, коротышка еле держался на ногах. Стоящие вокруг нас зеваки стали отступать еще дальше, образуя неровный круг. Бывший купеческий невольник выглядел как подросток, мне даже пришлось нагнуться, чтобы рассмотреть его лицо.

– Тебя как зовут, заморыш?

Понимая, что к нему обратились, азиат покосился на меня, ничего не ответил, лишь ехидно ухмыльнулся и вдруг рванул в сторону, отталкивая от себя зазевавшегося стражника.

Я всегда считал, что у меня хорошая реакция, но даже мне не удалось упредить тот момент, как коротышка схватил копье, оставленное стрелком у стены и словно прыгун в высоту с шестом, опершись на древко, вскочил на крышу дровяного склада гостиницы.

– Тревога! – только и выкрикнул обескураженный такой прытью, но не растерявшийся стрелок и пустился вдогонку вдоль стены, стараясь не упустить из виду резвого азиата. На крик уже бежал, бряцая оружием, ближайший патруль.

Коротышка, понимая, что его окружают, использовал возвышенность как трамплин, подпрыгнул, на лету нанеся удар стрелку ногой в челюсть. Тут же мягко по-кошачьи приземлился и крутнувшись отмахнулся от копий набежавших стражников, откатился в сторону и встал в боевую стойку выставив копье, готовый отразить новое нападение. После такой демонстрации боевых навыков у меня больше не оставалось сомнений в том, что коротышка – китаец, и с приемами рукопашного боя знаком не понаслышке. Как бы там ни было, но драться с ним я не собирался: только изловить, помыть, одеть, накормить, но прыткий косоглазый паренек похоже ни слова не понимал и уговоров будет явно недостаточно.

Раздвинув стрелков, дружно прикрывавших меня от потенциальной угрозы и выйдя ему навстречу я, так же, как и он принял боевую стойку, которую китаец тут же оценил. Весовые категории были совершенно неравные, при том, что я хотя бы примерно знал, чего можно ожидать. Воспользоваться копьем китаец решил в первом же выпаде и это действие я предусмотрел. Одним блоком отбил оружие, встречным ударом отбросил малыша, метра на полтора. Потеря копья не убавила пылу, китаец опять встал в боевую стойку. Правду сказать, мне было немного не с руки драться с таким низкорослым противником, тем более что тот еле держался на ногах. Удар, блок, серия обманных выпадов, еще удар, его онемевший от холода кулак бессильно долбит в легкий доспех на груди. Я перехватываю его руку, но кисть китайца выворачивается, и он бьет мне в локтевой нервный узел одним пальцем. Попадает, и в моей руке появляется неприятное ощущение. Я когда-то изучал такие коварные приемы, но, как водится, без должной практики, основательно забыл. Еще удар, теперь косоглазый целит мне в подъязычный нервный узел, но я успеваю блокировать, и чтобы остановить эту бессмысленную драку использую захват из айкидо.

Завернув попрыгунчика в неудобное положение, так чтобы больше не смог сопротивляться, я чуть привстал, оглядывая онемевшую от удивления толпу.

– Теперь понятно, почему хозяин держал связанным, да еще и в клетке этого бесенка. – Развернув свободной рукой голову китайца к себе, я еще раз спросил. – Как твое имя?

Указывая на себя, я чуть ослабил хватку и проговорил почти по слогам:

– Мое имя Артур, – затем опять указал на китайца и вовсе отпустил его руку. – Как твое имя?

– Чен-Лунь, – ответил китаец и коротко кивнул.

– Ну, вот видишь, все очень просто, – сказал я и добродушно улыбнулся. – Я Артур, ты Чен-Лунь.

Вставая в полный рост, я снял с себя замшевую накидку и укрыл ею китайца приглашая пройти в гостиный двор. Взмахнув рукой, я отпустил стрелков и те мгновенно исчезли, возвращаясь на свои посты.

Такой жест китаец тут же оценил и почти мгновенно расслабился, понимая видимо, что драться с ним никто больше не собирается, а устроить потасовку пришло в голову только ему. Еще раз коротко поклонившись, он спрятал руки под накидку и проследовал к двери. Не знаю почему, но в этот момент мне стало интересно продолжить это странное знакомство.

Встретивший нас, смотритель гостиного двора замер, в ожидании распоряжений, искоса поглядывая на китайца.

– Принеси Федор нашему гостю жареной рыбы. Отварного итильского белого пшена, капусты квашенной, да копченой лосятины. А мне – курицы и пива. Да пошли кого-то, из своих, за Егором, ткацким мастером, пусть придет сюда.

Усадив китайца за стол, я сел напротив и снова повторил его имя.

– Чен-Лунь, длинновато, каждый раз тебя так окликать язык вывихну, может просто Чен? Как тебе такое? Чен. – В ответ на это китаец только одобрительно закивал. – Чен, почти как Чан! Был такой попрыгунчик, вроде тебя, его звали Джеки Чан! Может он твой далекий праправнук? Ну да ладно, не обращай внимания Чен, я тут треплюсь, а ты все одно ничего не понимаешь.

– Понимаешь, – выговорил китаец и часто закивал, состряпав на чумазой роже что-то на подобии улыбки.

– Ах, вот оно как! Значит не все так безнадежно! Ну тогда может расскажешь мне Коварю, что за беда с тобой приключилась, что тебя в наши края занесло.

Жадно глядя на поставленную перед ним тарелку с рыбой и рисом, китаец чуть не потерял дар речи, но все же собрался с силами для ответа.

– Большой каравань, ходить два лет вдоль Илтышь. Ходить, толговать, моя быть воин, охлана. Уйгур улус, большой войско караван взял, всех воин бил, меня тоже бил, в степь волку бросил. Другой караван меня взять, два год в клетке. Шапка с колокольчиками надевать, палкай бить, все смеяться.

– Это что же, тебя вроде шутовской зверушки использовали?

– Зверушки! – согласился китаец. Уже не в силах сдерживаться, он проворно стал «наворачивать» принесенное угощение.

– Да уж косоглазый, досталось тебе. Хорошо, что хоть немного язык понимаешь, а то я в китайском как-то не силен, знаешь ли.

В этот момент в гостиный двор ввалились дед Еремей и цеховой мастер Егор.

– Что звал нас батюшка, что за дело важное да спешное такое?

– Дело простое, старики-разбойники. Вот вам китаец, зовут его, кстати, Чен-Лунь, помыть, обуть, одеть. В свободе не ограничивать, но дальше гостиного двора не пускать. Еремей, ты за ним лично присмотри. А ты Егор, одень его как следует. Сдается мне, сгодится нам этот заморыш.

Старики были, конечно, в шоке от такого моего внимания к какому-то мальчонке, но спорить не посмели. Мало того знали, что я проверю их работу и, если что не понравится спуску не дам. Давно приучил всех в крепости, что мои поручения и приказы надо выполнять четко и своевременно, даже если они кажутся дикими и нелепыми.

Замотавшись с многочисленными делами, я только через несколько дней вспомнил про китайчонка и заглянул вечером в Еремеевские «чертоги». Так назывался крепостной каземат, который облюбовал себе хитрый дед для своего штаба. Ведь именно там находилась основная печь, отапливающая еще несколько помещений. В каземат вело несколько ходов, все тщательно охраняемые. Ведь только через него можно было попасть в лабиринт тюремных камер, что находились на нижнем ярусе. Миновав несколько постов, я наконец, ввалился в просторное помещение, где за большим столом в глубокой задумчивости восседал Еремей, перебирая берестяные послания своих разведчиков. Поодаль, на другом конце лавки, сутулился долговязый Тимоха. Высунув от усердия язык, он вносил какие-то поправки в макет крепости и прилегающих окрестностей. Этот макет он сделал давно. После того неудачного полета на шаре, когда полез сдуру чистить засорившуюся форсунку и опалил себе лицо. Хорошо еще, что глаза не повредил. Навестив, потом, горемыку дома, я чтобы отвлечь его боли в обожженном и замотанном тряпками, пропитанными лекарственными отварами лице, предложил ему сделать макет местности. Так, как он рассмотрел это с высоты полета шара. Парнишка сразу оживился, тем более, я объяснил ему принцип масштабирования. Он тут же подключил к этому делу всю свою многочисленную ватагу братьев и сестер. Они натаскали ему всевозможные пригодные для этого дела материалы и работа закипела. Еремей, прознав про это, тут же засекретил макет и настоял, чтобы его, даже недоделанный, перетащили в каземат. Где мы часто стали проводить военные советы, сверяясь с трехмерной моделью, наглядно убеждаясь в правильности своих решений. Ну и естественно, в пылу спора, чего-нибудь да ломали. Вот Тимоха терпеливо все и восстанавливал. При этом невольно вникая в тайные дела Еремея, стал его незаменимым помощником, продолжая совершенствовать, в свободное время, воздушный шар. Раздавая указания своим многочисленным помощникам из тех мальчишек, что уже испытали восторг первых, пока не очень продолжительных, полетов.

Вскочив при моем появлении, Тимоха проворно подставил мне стул и подхватив сброшенный тулуп, загремел посудой на печи, наливая горячий сбитень в кружки. Еремей, хитро улыбаясь и предвосхищая мой вопрос, молча махнул рукой в верхний угол печи, где притаилась маленькая фигурка Чена.

– Обули, одели, накормили. Никуда не уходит. Сидит на печи, да башкой крутит, словно сыч! – ворчливо сетовал Еремей.

– Ничего, пусть сидит. Пока обвыкнется, а то одичал в клетке, – хлебнув с удовольствием горяченького из поднесенной кружки, я расслабленно откинулся на спинку стула, слушая как бубнит дед, вкратце, пересказывая донесения.

Враг неумолимо приближался, опустошая все на своем пути. Словно сказочный дракон, прихлопывая когтистыми лапами слабые очаги сопротивления. Досаждает ему только, довольно многочисленный отряд степняков во главе с неким Шабаем. Откуда он появился, никто не ведает. Но судя по донесениям, активно и ощутимо щиплет ордынцев и скоро появится в наших пределах. Где неусыпно будет под контролем Олаевского спецназа. Тогда, может быть и прояснится, что это за отряд.

Из тюремного подземелья, шаркая стоптанными лаптями, выбрались две комичные фигуры стареньких скоморохов, которых я пристроил сюда на полный пансион по причине их неспособности заниматься своим ремеслом после встречи с княжескими костоломами. Нежданно-негаданно, они помогли мне решить проблему с допросами плененных лазутчиков. Зверствовать, пытая и выбивая из них сведения гестаповскими методами, мне не хотелось. Скоморохи же, мастерски подражая разным голосам людей, истязаемых пытками, нагоняли такого страху на бедолаг, что хватало одного сеанса такой психологической обработки, чтобы расколоть любого упрямца. Еще бы! Сидя в полутьме зарешеченной камеры и слышать истошные вопли пытаемых жертв и басовитые крики допрашивающих, удовольствие малоприятное!

Хотя на самом деле, в помещении, уставленном и увешенном различными приспособлениями для извлечения нужных им звуков, «куролесили» два тщедушных деда, слаженно изображая «палача» и «жертву». В помощь им, я отрядил здоровенного детину – глухонемого Лопушка – сына одной из стряпух в гостиничной столовой. Вид у него был устрашающий, как у боксера Валуева, что получил титул чемпиона мира в двадцать первом веке только благодаря своей внешности. Лопушок с удовольствием колотил по кожаному мешку с опилками, рвал какие-то тряпки, с треском ломал кости, принесенные из столовой; все это проделывая под чутким руководством двух отставных скоморохов, которые озвучивали все это безобразие дикими криками. Потом они надевали на него забрызганный кровью кожаный фартук и, наказав состроить свирепую рожу, отправляли за пленным, который попадал уже в соседнее с ними помещение, уставленное уже всякими пыточными приборами, естественно, со свежими потеками крови. Мне или Еремею оставалось только задавать нужные вопросы и выслушивать правдивые ответы.

Деды отправлялись ощипывать зарезанную курочку, а их великан помощник таскать дрова и топить печь.

С шумом распахнув тяжелую дверь, вторгся Лопушок с охапкой дров и с грохотом ссыпал их перед печью. За что получил нагоняй от скоморохов. Весь этот бедлам прекратил Еремей, выгнав всю троицу. Гигант, подхватив на руки своих наставников и топоча громадными лаптями, умчал прочь, напоследок грохнув дверью.

Тимоха, давясь от смеха, под ворчание рассвирепевшего Еремея, закинув в печь дрова, тоже исчез – от греха подальше.

– Видал⁉ Лиходеи безголовые! – бушевал Еремей, – Еще этот сыч твой сидит, глаз не сводит! Извел меня совсем. Забирай его и ступайте, мне еще весточки своим людям готовить надо.

Посмеиваясь втихомолку, я забрал Чена и повел его к себе домой на ночлег. Уже в темноте сгустившейся ночи, при свете неярких, но часто развешанных фонарей, мы уже миновали площадь перед каменным амбаром, приспособленным под содержание в нем осужденных на тяжелые работы всякого разбойного люда, встрепенувшийся вдруг Чен, взмахнув рукой, перехватил летящий в меня камешек. Из небольшого зарешеченного проема в стене амбара раздался смешок, а затем грубый, сиплый голос произнес: – Ловкая собачонка у Коваря завелась!

Выросший как из-под земли караульный, саданул копьем по решетке и пригрозил:

– В погреба загоню, поганец! —

– Слышь, Коварь! – уже напряженно, зазвучал тот же голос: – Дай слово молвить! – Караульный все же нашел выход – скинув с себя тулуп, заткнул им проем. Облегченно выдохнув, он браво вытянулся перед нами, не забыв при этом, подпереть копьем выталкиваемый кем-то из-за решетки тулуп.

Похвалив находчивого караульного, я все же приказал ему сбегать за старшим стражником и привести ко мне этого арестанта.

В караульном помещении было натоплено и яркий свет четырех ламп резко бил в глаза. Прикрутив парочку фитилей, я сел на лавку с интересом наблюдая за Ченом. Тот, словно пес, исследовал все помещение, заглядывая во все углы и, наконец, угомонившись, пристроился возле уютно гудящей печки. В двери ввалился целый отряд караульных стрелков, висевший на руках и плечах плотного крепыша, если бы не звякающие кандалы на его ногах, не поверил бы, что это арестант.

Вместо ожидаемых жалоб на содержание, крепыш извернулся из удерживающих его рук и бухнулся на колени с криком:

– Убей меня, Коварь! – налетевший на него Чен едва не осуществил его желание. Пришлось отдирать китайчонка как разъяренного кота от шального барбоса. Стража оттащила обездвиженного арестанта на безопасное расстояние. Чен протянул мне, выуженную им в пылу схватки, остро заточенную полоску железа и невозмутимо устроился у меня в ногах, не сводя внимательного взгляда с приходящего в чувство арестанта.

– Говори! – предложил я очумелому крепышу, рассеянно вертя в руке грубо сработанный нож. Не думаю, что это было покушение. Просто всякий уважающий себя разбойник имеет такое оружие в рукаве. Китаец уловил, по каким-то, одному ему ведомым признакам, его присутствие и мгновенно среагировал.

– Нет мне прощения Коварь за мои злодеяния и кара твоя подневольным трудом и сытой едой, как насмешка над бывалым воякой. Это сейчас меня кличут Скосырем, а когда-то величали воеводой. Как попал в немилость князю, так вовсе лишился всего стараниями недругов. Озлобился и ушел в леса разбойничать, да опротивело. Вразумил ты меня своими делами. Вижу, не за себя печешься, врага извести желаешь. Подсобить хочу, коль поверишь! А нет мне веры, так убей!

– Если желаешь бить ордынцев, вот тебе моя рука! – я разжал, протянутую ладонь, возвращая нож, – А ежели предашь, вот другая!– добавил, кладя руку на рукоять меча.

– Много ли наберешь охотников из душегубов, что в амбаре сидят? – переведя разговор в деловое русло, продолжил я.

– Сотни две, а то и поболе, – задумался Скосырь.