Текст книги "День последний"

Автор книги: Стоян Загорчинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц)

За телохранителями, на таком расстоянии, чтобы ветер успевал отнести в сторону поднятую ими пыль, следовала вереница больших, тяжелых колымаг. Каждую из них тянули две пары лошадей с медными бляхами на лбу и дубовыми листьями за ушами. Под сенью высоких пестрых шатров, по сторонам приоткрытых, чтобы дать доступ воздуху, сидели или полулежали боярыни в обшитых позументом фиолетовых или желтых платьях, вертя головой во все стороны и без умолку болтая. Некоторые держали на коленях и гладили ручных белочек или пушистых белых зайчиков. Между колымагами торопливо шагали пешие слуги и бежали большие, раскормленные псы.

По обеим сторонам колымаг ехали мужчины – бояре, болгарские и византийские, в сопровождении своих со* кольничих, державших на правой руке обученных лову соколов в надвинутом на самый клюв красном колпачке. Бояре помоложе горячили своих вспотевших коней, время от времени перекидываясь задорными шутками с боярынями. А старики дивились какому-нибудь поражающему своими размерами, сожженному молнией дубу или следили за кругообразным полетом орлов над дорогой.

За царскими колымагами тянулись повозки меньших размеров – обыкновенные крестьянские арбы, а также навьюченные мулы, которых вели их хозяева – крестьяне, обязанные царской семье гужевою повинностью. Животные храпели от духоты и жажды, а усталые крестьяне лениво и грубо перебранивались да от нечего делать стегали животных сорванной по дороге крепкой хворостиной. В самой середине поезда, по обочине дороги, на рыжем коне, окруженный слугами, ехал белобородый, но бодрый старик – протовестиарий Ра-ксин. Он то и дело оборачивался, окидывая орлиным взглядом навьюченных лошадей и мулов. На его обязанности было доставить в Тырново все эти сундуки и узлы с приданым юной византийской царевны и с кувшинами, серебряными блюдами, драгоценными мехами, привезенными из Царевца для свадьбы. Заметив, что какая-нибудь телега, нарушая порядок, отстает, он взмахивал своей тугой плетью, одним ударом наказывая и животное и человека.

За обозом с приданым в беспорядке двигались груженые ослы, двуколки со шкурами только что убитых зверей, повара с козлятами и ягнятами, предназначенными к убою на ближайшем привале, псари и охотники, еле сдерживающие целые своры охотничьих собак, рвущихся вперед с высунутыми языками. Были тут и крестьяне с топором или рыболовной сетью, наброшенной на плечи внакидку. Шум тут стоял такой, что невозможно было разобрать, кто с кем бранится и из-за чего.

Замыкался свадебный поезд еще одним конным отрядом татарских наемников. Близость царской свиты не позволяла им заниматься грабежом, по примеру товарищей из другого отряда, и они сидели в седлах чинно, не раздеваясь и не снимая шапок.

В то время как эти три группы приближались к постоялому двору, там царили мир и тишина. Двор этот представлял собой прочное каменное строение, не позволяющее предполагать, чтобы в нем могло разместиться особенно много народу. Возле этого здания, на самой насыпи Большого рва, возвышалась полукаменная, полудеревянная башня с бойницами и узкими окнами для наблюдения за местностью. Чтобы проникнуть на постоялый двор, надо было пересечь Большой ров, который тянулся в re в ремен а, как и теперь, от Черного мор я до Марицы – то в качестве рубежа, отделяющего болгар от греков, то в качестве оборонительного укрепления. Двор, тянувшийся и по ту сторону рва, был огорожен крепким частоколом с заостренными верхушками. Внутри ограды находились хлев, конюшня, печь, в данный момент дымившаяся, колодец с истертой колодой для поения скота и, под сенью нескольких старых развесистых вязов, десяток ульев. Возле постоялого двора раскинулся прекрасный зеленый луг. Лес тут словно обрывался у самого рва. По ту сторону рва царская дорога вступала в жиденькую рощу, где преобладали ореховое дерево и кустарники.

В горнице было трое. У очага с огромным закопченным сводом, как в монастырских кухнях, высокая полная женщина, засучив рукава, месила в глубокой квашне тесто. Время от времени она останавливалась, чтобы перевести дух, вытирала тылом руки пот со лба, причем тяжелые серьги ее качались, как маятники, и выглядывала в полуотворенную дверь наружу. Лицо у нее было белое, но имело мужское выражение, и черные брови сходились на переносице.

Возле двери сидел на корточках мужчина – толстый, как женщина, с такой густой и пышной растительностью на лице, что нос, губы и глаза его казались маленькими полянками в густом дубняке. Он старался поправить тетиву старого лука, даже язык высунув от напряжения и что-то сердито ворча, так как то крепкая воловья жила выскальзывала у него из рук, то упругий кизил отскакивал в сторону.

И женщина и мужчина одеты были не по-деревенски и не по-городски; внешним видом своим они производили впечатление скорее момчиловых хусар, чем мирных крестьян.

Третий был худой старик-нищий. Он храпел, лежа навзничь на краю деревянной скамейки, тянувшейся вдоль стен вокруг всей комнаты и служившей днем для сиденья, а ночью для сна. В стены были вделаны широкие полки, незатейливо расписанные цветами и завитушками. В самом темном углу, возле очага, пять-шесть ступенек вели в маленькую каморку, отделенную от большой горницы низкой дощатой перегородкой. Кроме людей, в горнице находились спящие на пороге, дружески обняв друг друга, старый пес с гр я зной белой шерстью и большой черный кот.

Косматый мужчина в конце концов натянул тетиву ^и встал на ноги. Несколько раз испробовав упруг°сг^{ь лука}, од₀брительно кивнул головой и пошел к двери. Но только приготовился переступить порог, как жена ^поверну^ла к нему голову.

– Эй, Смил, Смил! – крикнула она, видя, что он у_ход_ит. – Куда это ты с луком-то? Опять в лес норовишь, бездельник этакий?

Голос у нее был такой же полный и сильный, как фигура. Муж лениво обернулся.

– Меси тесто и не суйся, куда не спрашивают, – сказал он с досадой, низким голосом, исходящим как будто из длинной медной трубы. – Что мне – около тебя сложа руки сидеть, что ли?

– Мать пресвятая богородица! – взволнованно воскликнула женщина, подняв на мужа изумленный взгляд. – Сложа руки? А кто ворота отворит, когда царская свадьба приедет? Кто поводья у бояр и владетелей примет, коней их проводит? Тут царского поезда с минуты на минуту жди, а он в лес ладит.

– Пускай сами проводят, – таким же недовольным голосом возразил муж. – Я не отрок, не конюх ихний.

Жена принялась быстро и ловко счищать скребком налипшее тесто с рук, в то же время отчитывая мужа:

– Нет у тебя ни стыда, ни совести! Что ж, мне одной-одинешенькой гостей встречать? И каких гостей-то, господи! Все – знатные бояре да боярыни, а пуще того – царский сын с царской снохой. Да того и гляди еще сам царь нагрянет, упаси богородица и святая Петка! Тогда мне совсем пропадать...

– Позови воинов с башни, – возразил муж. – Царские люди они, пускай царских людей и встречают.

– Нету их; сами царский поезд встречать пошли. Да ты на них не сваливай. Коли в лес уйдешь, я тебе ни хлеба, ни соли давать не буду. А вина тогда на луне ищи. Жри сырое мясо, как басурман! – решительно объявила жена, сделав угрожающий жест рукой.

Потом покрыла тесто чистой холстиной и пихнула квашню к очагу.

– Ишь ты, злющая какая!—проворчал косматый Смил, но уже более мягко, примирительно.

– Ладно, – прибавил он, помолчав. – Будь по-твоему. Не пойду я в лес. А можно бы тетеревов да перепелок настрелять. Чем гостей угощать-то будешь?

– С какой же стати мне срамиться? Неужто у н-их ни поваров, ни хлебопеков, ни всех, кого нужно, – нет? Станут они мою мужицкую, корчмарскую стряпню отведывать? И то уж мне великая честь, что порог мой переступят, в моей горнице сидеть будут... Про то век мне помнить да вспоминать! А вот я с болтовней с твоей икону украсить позабыла и лампадку перед святым зажечь. Что обо мне преславная наследная чета подумает, которая патриархам и архиереям руку целует?

И она кинулась в тот угол, где в глубине маленькой ниши находился старый почерневший иконостас.

Смил поглядел на нее, покачал головой и вышел во двор.

– Ворота шире открой да за печью последи! – крикнула жена ему вслед, не оборачиваясь.

В это время нищий, который открыл глаза еще в тот момент, когда женщина заговорила с мужем, медленно, кряхтя и охая, поднялся с лавки. Он долго моргал, почесывая у себя в поредевших грязных волосах и глядя на женщину. Лицо у него было худое, обветренное, обожженное солнцем, одежда представляла собой лохмотья, кое-как заштопанные разноцветными лоскутками.

Когда женщина зажгла лампадку перед иконостасом и, склонившись, начала креститься, нищий заговорил.

– Покровителя дома сего ублажаешь, Хубавелка-корчмарша? – промолвил он гнусавым тягучим голосом. – Похвально. И елей возжгла перед ним и базиликом икону убрала. Помоги тебе пресвятая богородица, и святой спас, и все святые подвижники и страстотерпцы!

Но женщина продолжала молча креститься, стоя к нему спиной.

Нищий немного помолчал, шевеля нижней челюстью, потом окинул взглядом горницу и вкрадчиво, льстиво промолвил:

– Видно, ты тоже иярских гостей ждешь, дай бог им долгие лета! Поприбрала все в доме, как перед праздником. Сразу видать, хорошая хозяйка. Уж и дым над трубой завился... Славно!

Он одобрительно кивнул, и маленькие мигающие глазки его так и забегали по всем углам, как у пойманной лисицы.

– На все божья воля! Кому дом – полная чаша, а кто по миру ступай, – продолжал он тем же голосом. – Ходишь по путям-дорогам, нет-нет да добрые люди и найдутся: то грошик христа ради, то ломоть хлеба просяного за у покой души подадут. Только как закатится звезда вечерняя и стемнеет, так сердце и сожмется. Того и гляди вепрь либо хусар тебе навстречу, а не то колдунья-ворожея, из тех, что луну с неба сводят и в котле варят. Или на бесовское игрище набредешь, сохрани господи!

Корчмарша Хубавела, окончив поклоны, встала с колен. Кинув косой взгляд на нищего, она сердито прервала его:

– Ты лучше на двор ступай, дед Кузман! Нынче мы знатных гостей ждем. К лицу ли бедняку с царской семьей под одной кровлей ночевать?

Нищий поднялся со скамьи.

– Ладно, ладно, Хубавела милая, – промолвил он уже без прежней вкрадчивости в голосе. – Что ж, коли гонишь, я уйду. Только помни: было время, сам господь с нищенской сумой по земле ходил, черствые куски собирал. Как бы, нищего прогоняя, господа бога не прогнала!

Только корчмарша хотела ему ответить, как спавшая на пороге собака подняла голову и зарычала, а потом вскочила и с огл у тигельным л аем кинулась во двор. На дороге послышался конский топот.

Хубавела подбежала к двери, высунулась наружу.

– Боже мой, господи, пресвятая богородица, помилуй нас! Вот они! Едут! Народу-то сколько! Коней-то! А впереди будто наши воины, с башни. Ну да; вон Абленко, вон Герман, вон Латун. Кому-то руками машут, кричат. Это кто же такие – отроки или хусары теперь из лесу вышли? И Герман гонит их прочь. А, это поводыри с медведем.

Вдруг корчмарша умолкла, оглядела себя.

– Господи! – спохватилась она. – Гости едут, а я в рубахе одной! Совсем ума лишилась.

И забыв про медведя на дороге и про деда Кузмана в горнице, кинулась в каморку возле очага. Вскоре оттуда послышалось хлопанье открываемых и закрываемых сундуко в и шк афов.

Пока корчмарша прихорашивалась, царски.й поезд вышел из леса и растянулся на окружающем постоялый двор лугу. Кроме новобрачных и боярынь, чьи колымаги не съезжали с дороги, все остальные рассыпались по широкому зеленому ковру, и скоро там не осталось ни пяди свободного пространства: люди, животные, телеги – все перемешалось, производя издали полное впечатление открывающейся ярмарки, где купцы разгружают свой товар. Стоял страшный шум, порядок совсем расстроился, и никто уж не пробовал его восстановить. Каждый старался выбрать местечко п окр а сивей да п оудоб ней: под каким-нибудь одиноким деревом, в тени, л ибо на краю луга, поближе к реке, к водопою. Скоро загорелись костры, и дым тонкими стр у я м и поднялся к небу, зардевшемуся, как смущенное девичье лицо.

Несмотря на противодействие воинов, замеченных Хубавелой с порога постоялого двора, Сыбо и Гедеон, пр итворяясь глухими, шли все время по кр аю дороги, держась возле колымаг с боярынями; последние, как только завидели медведицу, стали ее подзывать. Коло-жега остался с двуколкой в лесу, как было условлено заранее, и теперь медведица лениво переступала лапами на поводу у Гедеона.

Сыбо шел сзади, с большой палкой в руке, отвечая на шутки и ловя медовые пряники, золоченые орехи и м едные монеты, котор ые кидали ем у б оя р ы ни вместе с шутка ми и насмеш к ами. И вот когда первая, самая большая, покрытая багряным шатром колымага остановилась у раскрытых настежь ворот постоялого двора, медвежьи поводыри, оказавшись совсем рядом, ув идел и: с п ер едка ловко с п р ы г нул на землю высокий юноша с пробивающимися усиками, в дорогой красной одежде, обшитой мехом, и в таких же красных сапожках с золотыми шпорами. Он тотчас повернулся опять к колымаге, приподнял висящий спереди ковер и что-то сказал по-гречески. Вскоре оттуда показалась худенькая девушкг, совсем ребенок, так пышно и п естро разодетая, что если б не слегка испуганный взгляд живых глаз, который она устремляла то на юношу, то на ждущую у ворот, уже успевшую нарядиться Хубавелу, то на медведя с поводырями, ее можно было бы принять за красивую большую куклу. Юноша засмеялся над ее испугом, поднял ее на руки и быстро поставил на землю. Это был старший сын Иоанна-Александра Михаил-Асень, а испуган-ная худенькая девочка – его юная супруга, десятилетняя дочь Андроника—Мария.

За новобрачными из колымаги вылезли несколько веселых молодых боярынь и одна пожилая особа, глядевшая вокруг гордо и надменно. Следовавшие за ко^{лымагами и окружавшие их молодые бояре спешил и сь. Кинув поводья своим конюхам, они присоединились к толпе боярынь, теснившихся за наследной четой.}

Михаил-Асень, продолжая беседовать по-гречески с женой и держа ее за руку, направился к воротам. Тогда Смил, заранее вставший у ворот с хлебом и солью на блюде, по знаку корчмарши опустился на колени и поднял блюдо высоко вверх. А Хубавсла поклонилась в землю. Она была во всем новом, частом: на голове у нее красовалась необыкновенная шапка кр а с ного сукна в виде тарелки, отягченная нашитыми на ней золотыми и камешками, а в ушах висели новые, еще более тяжелые серьги, которые так оттягивали уши, что те, казалось, вот-вот разорвутся.

– Добро пожаловать, царь с царицей! – громко произнесла она, выпрямившись. – Не побрезгуйте нашим хлебом-солью!

Михаил-Асень опять что-то шепнул на ухо жене. Маленькая царская сноха с любопытством поглядела на улыбающуюся ей до ушей Хубавелу и засмеялась в ответ. Из – за розовых губок показались ее маленькие белые зубки, похожие на нитку мелких жемчужин. Протянув покрытые кольцами и запястьями руки к блюду, она отломила кусочек хлеба.

– В соль, в соль! – закричали по-болгарски и по-гречески стоявшие сзади.

Мал е нькая новобрачная поко р н о опустил а хлеб в соль.

– Эвхарист6! – промолвила она тихим, нежным голосом, попрежнему улыбаясь, но тут же, спохватившись, с трудом и не вполне правильно произнесла по-болгарски: – Благодарю!

Царевич тоже отломил кусочек хлеба и, проглотив его, положил на блюдо большую золотую монету. Лицо Хубавелы совсем расплылось в улыбке. Она наклонилась, приведя в движение свои тяжелые серьги, и поцеловала маленькую, детскую ручку Марии.

– Дай тебе боже здоровья, а когда вырастешь – царском у сы ну детей народить! – воскликнула она умиленно и, отерев слезу, посторонилась, чтобы пропустить высоких гостей.

М

Но у самых ворот им пришлось еще раз остановиться. Дед Кузман, нищий, опершись на верею и протянув руку, гнусаво затянул:

Подайте, люди добрые,

Подайте, братья и сестры,

Подайте грошик медный Ради Христа-спасителя!

Он еще не кончил пения и Михаил-Асень только опустил руку за пазуху, чтобы вынуть деньги, как сзади послышался резкий, пронзительный грай и в ответ – яростный медвежий рев.

Все обернулись назад и ахнули. И было от чего.

В десяти локтях над колымагой, только что покинутой новобрачными, выпустив когти и раскрыв клюв, вился охотничий сокол. Впившись взглядом в одну точку, он спускался по спирали, суживающимися кругами, все время крича. Что-то на земле до такой степени привлекало его внимание, что ни призывы сокольничего, ни кусочки мяса, которые тот ему кидал, чтобы подманить, не могли его отвлечь. Этим неотразимо привлекательным предметом была медведица Сыбо и Гедеона. Она тоже увидела вившуюся над ней птицу и, встав на дыбы, отвечала ей злобным глухим рычаньем. Вот этот-то птичий крик и это рычанье и слышали поезжане.

Наконец сокол перестал описывать круги и словно повис в воздухе, не двигая крыльями. И вдруг, издав еще более пронзительный крик, стремглав кинулся вниз – на медведицу. Если б он попытался клюнуть неповоротливого зверя, то, наверно, погиб бы, раздавленный тяжелыми черными лапами. Видимо, он сам это понимал, так как, остановившись в каких-нибудь пяти-шести пядях над раскрытой медвежьей пастью, стал снова виться – то вправо, то влево, то кругами, чтобы как-нибудь достать клювом столь заинтересовавшего его зверя. Несмотря на всю свою грузность и неповоротливость, медведица долго защищалась, но стояние на задних лапах, видимо, утомило ее. Сыбо замахнулся палкой, чтобы прогнать сокола, но боярам и юному царевичу это неожиданное сражение так понравилось, что сам Михаил-Асень велел поводырю отойти. В тот же миг медведица заревела от боли и ярости: соколу удалось клюнуть ее в левое ухо. Несколько капель крови обагрили блестящую черную шерсть у нее на лбу. Разъяренная и страдающая, она вытянулась еще выше и вдруг так сильно рванулась вверх, стремясь схватить сокола, что Гедеон, не ожидавший этого, выпустил веревку из рук. Никто не успел опомниться, как получившая свободу медведица, с раскрытой пастью и горящим!! ненавистью глазами, устреМИлась прямо на новобрачных, над которыми парил теперь, уклоняясь от противника, сокол. Большинство не понимало и даже не видело, как это произошло, потому что глядело вверх, следя за полетом коварной птицы. Через мгновенье медведица была уже возле Миха ил а и княгини, которые стояли бледные, прижавшись друг к другу, ни живы ни мертвы.

– Убейте медведя! – крикнул кто-то.

Несколько находившихся поблизости бояр схватились за мечи. Но прежде чем они успели вынуть их из ножен, одна выоокая молодая боярыня, проворно наклонившись, схватила толстую веревку, на которую Сыбо и Гедеон безуспешно пытались наступить. Потом она быстро несколько раз обвила эту веревку вокруг раскрытой пасти зверя и что есть силы рванула к себе. Медведица пошатнулась и с глухим, сдавленным рычаньем свалилась в придорожную канаву. Сыбо и Гедеон подбежали к ней. Девушка выпрямилась, задыхающаяся, бледная от волнения. Большие черные глаза ее глянули насмешливо из-под тонких, изогнутых, как пиявки, бровей на суетившихся вокруг бояр с обнаженными мечами. Мало-помалу румянец вернулся на ее побледневшие щеки, и высокая грудь ее стала дышать ровнее, спокойней. Высокая, строй-ная, сильная, в длинном сборчатом платье с шитыми серебряной канителью листьями и цветами по фиолетовому полю, в маленькой красной шапочке с бисером, девушка словно искала среди окружающих мужчин такого, который был бы под стать ей по силе и красоте.

Вдруг лицо ее утратило прежнее гордое и насмешливое выражение; она закрыла лицо руками, сло вно застыдившись своего поступка, и весело, звонко засмеялась. Потом бросилась к боярыням, которые еще не успели прийти в себя, и, схватив двух из них под руки, потащила их к воротам, куда уже вошли нов об р ач н ы е. Глядя на нее, засмеялись и остальные боярыни.

– Молодец Елена! Мужчинам нос утерла! – послышались женские голоса. – Дорогу ей с посестримами!

– Да здравствует Елена! Пусть в с егда посрамляет мужчин! – послышались восклицания бояр, сопровождае-мые одобрительным смехом.

Тут снова поднялся шум, задорный смех.

Покрепче привязав, с помощью Гедеона, медведицу, Сыбо остановился на краю дороги. В десяти шагах от него старый псарь что-то сердито говорил двум другим помоложе, показывая на сокола, продолжавшего виться над постоялым двором, но на большой высоте.

Подойдя к старику, Сыбо тронул его за плечо.

– Кто эта боярыня, старик? – спросил он.

Тот обернулся и поглядел на него, насупившись.

– Отец у нее горяч, а она – настоящий юнак, вот что я тебе скажу, – промолвил он, шамкая. – Ей не боярыней быть, а царицей... Петра, великого прахтора в Тырнове, дочь, – может, слышал?

Сыбо вздрогнул и сжал губы.

– Ну что ж, и хусару подходящая невеста! – прошептал он с ебе под нос и о то шел от псаря, прихрамывая: медведица задела ему ногу лапой.

При этом он время от времени оглядывался, опасаясь, как бы их не прогнали, а то и не побили за то, что они испугали маленькую царскую сноху.

9. ЗОЛОТОЙ ПЕРСТЕНЬ И ЗОЛОТОЕ БЛЮДО

Сыбо нашел Гедеона с медведицей на прежнем месте у канавы, близ ворот постоялого двора. Медведица, немного успокоившись, грызла сухой ломоть хлеба. Только иногда н еп рият н ое воспоминание о с о коле отвлекало ее от этого занятия, и она злобно ворчала, подняв черную морду к небу.

Гедеон сидел у дороги, молчаливый, хмурый, как настоящий чуйпетлевец, и глядел в лес. Он крепко держал в руках веревку, а между колен у него лежала толстая дубина.

Сыбо, н е говор я ни слова, сел р ядо м с ним, но не стал смотреть в лес, а расположился так, чтобы было видно, что делается во дворе. В зорком взгляде его светилось лукавство.

Двор был полон боярских колымаг и коней. Взад и вперед сновали царские слуги, конюхи, повара; слуги перетаскивали из колымаг в дом большие подушки и толстые войлочные матрацы; конюхи проводили расседланных усталых коней, от которых шел пар; повара и пекари гремели серебряной и позолоченной посудой, точили ножи о каменные бруски.

Между колымагами суетился Смил, помогая распрягать; дед Кузман, нищий, тенью следовал за ним.

Солнце, стоявшее уже низко над лесом, словно залило постоялый двор и людей красной пеной; зеленая листва вязов потемнела и стала гуще. По всему двору, от одного края до другого, перекликались голоса; нетерпеливо ржали лошади, которых вели на водопой; хрипло граяли соколы, как бы вторя сердитому лаю охотничьих псов. Спокойный, ровный гомон людских голосов и крики животных, нервный топот копыт, легкий запах дыма, жареного мяса и людской толпы, чуть заметное веяние вечернего ветра, от которого молодые листья на деревьях трепетали пойманными рыбками, – все дышало миром и покоем. Над вершинами деревьев на западе дрожало алое зарево, и было отчетливо видно, как ветка, качаясь, тянется, будто черная рука, к этому небесному пожару. Лес понемногу темнел, и отдельные деревья пропадали в его широко раскинувшейся темной массе. На другой стороне небосклона, высоко над линией леса, сияла серебряная луна. Наступала ночь, готовясь с одинаковой заботливостью смежить вежды и людям и животным: и медведице Сыбо и Гедеона, уже погрузившейся в ленивую дрему и лишь время от времени тихонько стонавшей из-за тупой боли в разорванном ухе, и бедному сокольничему, продолжающему безуспешно искать исчезнувшего сокола на краю леса, не смея вернуться. Вдруг, словно последний отзвук шумного дня, тишину разорвали резкие нестройные звуки труб, и с дикими гортанными криками из лесу выехали присланные царем татары.

Сыбо поглядел на новых гостей, перекликающихся со своими соплеменниками, потом кинул взгляд в сторону двора, встал и разбудил Гедеона.

– Пойдем! – сказал он. – Подымай медведицу!

Чуйпетлевец поднялся, что-то сердито проворчав себе

под нос. Дернул за веревку и пнул дремлющего зверя ногой.

– Ну-у, Станка!

Медведица огрызнулась, но тоже покорно поднялась с земли. .

– Вставай, пойдем домой! – ободрительно сказал ей Гедеон и, громко, протяжно зевнув, дернул за веревку, поиукая зверя.

Но ей, видимо, вовсе не хотелось домой. Она повернула голову '< постоялому двору и, подняв морду, стала принюхиваться. Потом тихо, довольно заворчала.

– Чует Станка, где жареным пахнет, – засмеялся Сыбо. – Пошли, пошли на постоялый двор! На пиру и для нее и для нас местечко найдется.

Медведица словно поняла оказанное хусаром: она сильно потянула к воротам. Но Гедеон не сдвинулся с места.

– Не хочу я на пир, – пробормотал он, упрямо сдерживая зверя. – Пойду к Коложеге!

– Да на что тебе Коложега? – сердито, но сдержанно возразил Сыбо. – Чай, не убежит. Ишь ты, за царской трапезой пировать не желает! Идем, говорю! Смотр и, повара уж хлопочут.

И Сыбо опять устремил взгляд на постоялый двор. Там в самом деле уже забегали царские слуги, засучив рукава, с полными блюдами в руках. Медведица зарычала еще громче, усиленно принюхиваясь.

– Не пойду, – повторил Гедеон, махнув рукой.– Обрад заругает.

– Дался тебе Обрад. Ну, почему не пойдешь?

Гедеон почесал себе затылок, наморщил л об, но, видимо, никак не мог собраться с мыслями.

– Заругает, – повторил он только.

Потом, словно вдруг сообразив, прибавил:

– Грех.

Тут Сыбо не на шутку рассердился.

– Грех, грех! Обрад заругает! – разворчался он так, что даже захрипел еще сильней. – Да провались и Обрад и все ваше богомильское село! Медведь вас всех заешь и засуха иссуши! Вот я сейчас крикну, что ты иконам не молишься и л б а себе не крестишь, так царь вел ит татарам с живого с тебя кожу содрать!

Крестьянин поглядел на него испуганно, но вдруг сверкнул глазом.

– Что ж, кричи, – промолвил он глухо, но внятно.– А я скажу царю, что ты не из нашего села, а хусар.

Сыбо поглядел на него, слегка озадаченный.

– Глуп-глуп, а на это ума хватило, – промолвил он в раздумье. – Ну ладно, ступай к Коложеге, а веревку давай мне. Станка и с одним поводырем плясать будет.

И он хотел взяться за веревку. Но Гедеон отдернул ее.

– Не дам, – упрямо сказал он.

– И не надо. Медведица сама за мной пойдет. Идем, Станка, – весело крикнул Сыбо. – Что-нибудь нам с тобой от царя да перепадет!

Он шагнул и, вытянув из-за пазухи похожую на свистульку маленькую свирель, заиграл веселую, подмывающую мелодию.

Медведица стала натягивать веревку сильней, сильней и потащила за собой Гедеона.

Так все трое – впереди Сыбо со свирелью, за ним медведица и позади упирающийся Гедеон – вступили в широкие ворота постоялого двора.

То приплясывая, то притопывая на одном месте, Сыбо обош ел боя рские колымаги и, сделав б о льшо й полукруг, приблизился к двери во внутреннее помещение. Там он остановился, стукнул дубинкой о порог и, пнув ногой медведицу, громко запел:

Царь си^ит у себя в палатах,

За столом сидит золоченым,

Пьет вино, что ему из подвалов Его верные слуги носят,

Из больших наливают бочек,

Своего царя угощают...

Медведица поднялась на дыбы и: заревела.

– Ну-ка, Станка, попляши! – крикнул ей Сыбо и затянул другую:

Белка сделала зарубки На ореховой скорлупа:

Любят девок старики,

А старушек пареньки.

Баба старая узнала, Прихорашиваться стала:

Вместо брошек и серег —

Козьи ножки да скребок.

В косы – веник: глянуть любо! Частый гребень – чем не зубы? Пакля – чем не волоса?

И пошла баба плясать!

– Ну-ка, Станка, покажи. как стар ух а в хороводе плясала! – продолжал Сыбо, всунув дубину в передние лапы медведицы, чтоб она не упала, и заглядывая одним глазом в горницу. откуда слышался стук передвигаемой посуды, смех, крики. Медведица лениво затопталась на одном месте, покачивая головой и принюхиваясь к запаху из двери. Скоро вокруг обоих поводырей собралась толпа слуг с пустыми подносами и мехами из-под вина; было тут и несколько телохранителей с латами, что сняли с себя хозяева. Не обошлось и без нищего, который стал гнусавым голо сом подтягивать Сыбо.

Когда медведица, изобр азив пляску старухи, утомленная, присела на землю, толпа захохотала.

– Спасибо Станке, славно пляшет! – промолвил краснощекий телохранитель. – Только не та ли это медведица, которая царскую сноху и царевича напугала?

– А хоть бы и та, что из этого? – дерзко возразил Сыбо. – Кабы тот сокольничий не выпустил сокола, медведица сидела бы себе спокойно.

– И то правда, – примирительно заметил другой. – Ведь сокол ей ухо разорвал.

– Благодари бога, чго царевич милостив. Не обмотай дочка боярина Петра веревки и не обнажи во-время бояре своих мечей, как знать, что было бы с царской сно -хой, – снова вмеша л с я толстый телохранитель.– А тогда и медведице и поводырям валяться бы на дороге в куски изрубленными.

Толпа громко засмеялась.

– А где боярышня Елена? – осведомился Сыбо, делая вид, будто не слышит смеха. – Станка все про нее спрашивает. Правда, Станка?

Слава боярышне Елене!

Не жемчуг низать ей мелкий,

Не желтые отцовские червонцы...

Тут в дверях появился улыбающийся молодой боярин.

– Поводыри? Входите скорей. Царевич зовет. Только крепче держите медведя, – сказал он и опять скрылся.

Сыбо первым перешагнул порог горницы, за ним – медведица и Гедеон. Войдя, Сыбо снял шапку и поклонился до земли. Потом кинул быстрый взгляд вокруг.

Хотя на дворе еще не совсем смерклось, в горнице было темно, и поэтому вдоль стен горели сосновые лучи -

ны, а в углу перед иконостасом мерцала зажженная Ху-бавелой лампада. Скамьи теперь не было видно: она была вся застлана дорогими мехами и коврами, завалена пышными, как снопы, подушками. На ней сидело человек тридцать: мужчины по одну сторону горницы, женщины по другую. А посредине и выше остальных – царевич с молодой женой. Михаил-Асень, видимо, с нетерпением ждал появления медведицы; увидев, что она, по приказанию Сыбо, кланяется в землю, он расхохотался и тут же кинул поводырю одну пару 1 Молодая сперва не заметила вошедших, занятая двумя своими забавами: обезьянкой, которая таскала у нее еду с тарелки и набивала себе щеки, так что они чуть не лопались, и арапчонком, таращившим во все стороны свои огромные глаза и скалившим прекрасные белые зубы. Но при виде зверя, который так ее испугал у ворот постоялого двора, на лице ее изобразился ужас, смешанный с любопытством, и она крепко прижалась к гордой пожилой женщине, сидевшей направо от нее. Возле царевича сидел Раксин. Выражение лица его было, как всегда, умное и спокойное; и тут, за столом, он глядел вокруг внимательно, следил за порядком. Боярышня Елена находилась неподалеку от маленькой новобрачной; заметив, что та испугалась медведицы, она наклонилась над столом и что-то шепнула ей на ухо. Дальше сидели остальные бояре и боярыни. Византийцы выделялись тем, что держались серьезнее, да еще потому, что переглянулись иронически, когда Михаил-Асень со смехом кинул Сыбо пару. Покрытые тонкими белыми скатертями столы ломились от яств, серебряных кувшинов и графинов, полных пенистого вина. Между блюд прямо на скатерти были навалены горы орехов, изюму, миндаля. Сыбо заметил, что перед каждым пирующим стояла серебряная тарелка, а перед царевичем и его женой тарелки были большего размера и золотые. Вокруг всего стола тянулся общий полотняный утиральник.