Текст книги "День последний"

Автор книги: Стоян Загорчинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)

^Знаю да же о сестре твоей и о боярышне Елене прине_с ^тебе весть. Я же сказал: по белу свету ходил, на чело_{^{веческие} муки глядел. Одна другой страшнее. Растет и ширится царство сатанаилово по всей земле, без конца ^{и к}р^ая. Знаешь, что говорят отроки и парики повсюду? «Кривдой жить бог не велит, а правдой – дьявол». И вы^ходит так, Момчил, что они богу и сатане кланяются, а добра ниоткуда не видят. Раскроют душу свою мне, я им на ухо и шепчу: «Придет добро, у порога оно, надейтесь!»– «Веры нету». – «Верьте и готовьтесь: нынешнее царство—сатанаилово; падет оно, и другое царство наступит: божье царство – без бояр, без рабов».}

– Ты мои слова говоришь или свои? – резко прервал Момчил.

– Последние слова – твои, верно, побратим; те, что ты юнакам у Белой воды сказал...

– Ты все о Белой воде толкуешь, – опять прервал его Момчил. – Уж не был ли ты и там, что знаешь?

Богдан, лукаво улыбнувшись, покачал головой.

– Нет, побратим, не был. Но неужели ты думаешь, что среди твоих разбойников нет ни богомилов, ни бабу-нов из Нижней земли? Я в Меропе – вот уже целую неделю и за это время только и делал, что всех расспрашивал. И многое о тебе узнал. Да и в Цепине о тебе говорят, любят тебя, уважают.

– Значит, ты не врешь: на самом деле был в Цепине? – спросил воевода, все еще недоверчиво глядя на странного богомила.

– Ив Цепине был и в Карвунской области; в Бдин. и в Средец ^{49 ходил – всюду, где люди мучаются и страдают. Коли не веришь, пошли Райка. Я зря говорить не стану.}

– Но как ты узнал обо мне, о Елене, о Евфросине?– снова спросил воевода.

– А на что же у меня уши да медовые уста? – оскла-бясь, возразил богомил. – Православные почитают Иоанна Златоуста – верней будет Треплоустом его назвать! – а у нас все такие. Нам все известно, Момчил, – тихо, доверительно зашептал Богдан. – Сам царь Иоанн-Александр не знает так досконально, что у него в царстве и во всем мире делается. Хоть бы о тебе, скажем. Что знает о тебе Иоанн-Александр? Почти что ничего. Появился в Родопах какой-то хусар, беглый отрок – и деспотом стал. «Мало ли деспотов в Родопах было и в давние и в недавние времена, – скажут ему великие бояре. – Взять Иванка, Слава. Пусть о нем греки думают». А на деле-то совсем другое: только мы, богомилы, знаем, что такое Момчил и чего ему надо. Пришло время...

– Не Райка пошлю, а сам поеду, – прервал Момчил речь богомила, которую он, видимо, даже не слушал. – Съезжу в Цепино и привезу Елену, если она в самом деле меня помнит. Решено.

Чуйпетлевец, прекратив свои рассуждения, уже другим голосом спросил:

– Когда, побратим? Сегодня? Завтра?

– Сперва покончу с Кантакузеном. Прикажу своим собираться.

– Хорошо, хорошо, – кивнул головой Богдан. – Все по порядку. Первым делом – Кантакузен. Больно бедных людей обижает, монахов распустил. И агаряне, которых он на помощь призвал, куда ни придут, всех в плен угоняют и села жгут. А потом и до Иоанна-Александра очередь дойдет...

– Ты опять царем меня хочешь сделать? – сурово спросил воевода.

– Царем царства божия, а не сатанаилова. Вот как, Момчил. Царем, у которого бог в сердце.

– Опять бог.

– Да. Ты поверишь в него, когда царство его на земле наступит. Вот кто такой Момчил! – радостно воскликнул богомил.

Воевода некоторое время размышлял, глядя в землю. Потом поднял глаза на собеседника:

– Будь по-твоему, побратим Богдан. Пускай у меня в сердце бог, лишь бы он оказался таким, каким я его себе мыслю. Согласен и царем стать, ежели только в царстве моем не будет ни бояр, ни рабов и все славно заживут. Вот тебе моя рука. Неси весть богомилам. Момчил с ними.

– И они с Момчилом, – еще громче и радостней воскликнул Богдан, схватив руку воеводы и крепко ее пожимая. – И не думай, побратим, что богомилы умеют только молиться да о боге толковать.

Он похлопал по висящему у него на бедре мечу.

– Такой же меч прячет у себя каждый богомил, и когда понадобится, сильные и злые испытают на себе, как этот меч остер. Только не теряй времени! – тихо прибавил Богдан. – ^^ать больше нельзя. Коли Иоанн-Александр созовет собор, опять кровь потечет по болгарской земле.

– Сделаю все, что в силах, – ответил Момчил. – Кого Иоанн-Александр преследует, тот желанный гость в Меропе; я не заставлю вас крест целовать, – улыбнулся он. – А теперь еще одно, побратим. Прошу тебя, пойди завтра в Цепино, скажи Евфросине и боярышне, раз ты их уже знаешь, что Момчил думает о них и скоро приедет. Больше ничего им не говори.

– Хорошо, Момчил. Так и сделаю, – весело ответил богомил. – А теперь опять стану дедом Матейко.

Богдан надел поддельную белую бороду, усы из овечьей шерсти и накинул длинный плащ. На спине его торчком поднялся горб. Застучав по полу посошком, он прежним старческим голосом промолвил:

– Прощай, воевода. Спасибо за хлеб-соль.

– И тебе, старик, спасибо за мудрые речи! – с веселым смехом ответил Момчил.

Когда Богдан вышел, Момчил подошел к бойнице и выглянул наружу. Момчиловец, прежде певший песню, теперь сидел молча с обнаженным мечом и глядел на юг.

– Добромир! – крикнул ему воевода. – Вели трубить сбор.

Тот молча вложил меч в ножны и скрылся в противоположной башне.

Когда через некоторое время послышались призывные звуки рога, Момчил еще стоял, облокотившись на бойницу, и задумчиво глядел вдаль. Он ничего не видел и не слышал. «Хорошо. Все идет как надо: всюду, где есть измученные люди, они со мной, – думал он, и грудь его вздымалась в каком-то новом радостном упоении. – Свалю Кантакузена, а потом... к Елене!»

5. ПОД МОНАСТЫРСКИМИ ЛОЗАМИ

– Царь выйдет, как только служба кончится, отец. Скоро уж «многолетие»! – говорил маленький щуплый боярин с лысиной, покрытой каплями пота, которые он все время вытирал ладонями.

Беседовавший с ним священник, болезненного вида, в ветхой рясе, только вздыхал, кидая боязливые взгляды на высокую паперть маленькой монастырской церкви, возле которой толпились царские телохранители, боярские слуги и несколько монахов.

– На что тебе царь, отец? – рассеянно и устало спросил низенький боярин. —Ты не из Эпикерниевского монастыря?

– Нет, я не из здешних, а из обители святого Георгия, что в горах, под самым Сливеном, – слабым голосом ответил священник и хрипло закашлялся, прикрыв рот рукой. – Слыхал я, что царь – храни его господь и продли его дни! – на святых Константина и Елену в Эпи-керниевский монастырь богу молиться приехал, – продолжал он, когда кашель утих. – Ну и я ...

Но в это время к боярину подошел краснолицый, упитанный царский слуга и, наскоро отвесив поклон, обратился к нему запросто, а тот обернулся и стал слушать.

– Какие вина прикажешь сначала подавать, прото-келиот? – промолвил слуга в нос, глядя на потное темя боярина, так как был почти вдвое выше его. – Те, что мы из Тырнова привезли, или здешние?

На темени боярина выступило еще несколько капель пота. Он погрузился в размышление.

– А хороши ли здешние? Ароматны ли?

У слуги на губах появилась кривая усмешка.

– Куда им до наших, царевецких!

– Ну так царевецких подать!

– Царевецких? Гм ... хорошо. Только вот какое дело

то, протокелиот, – продолжал слуга, искоса кидая недоверчивый, дерзкий взгляд на бедного больного священника. – Как начнут заздравные поднимать и развяжутся языки, того и гляди кто-нибудь из здешних бояр начнет сливенские вина расхваливать, до небес их превозносить станет, а царь молвит: «Не помню, каковы они на вкус». Они и начнут и начнут расписывать нарочно, я знаю. Недаром боярин Добрил прислал нам вчера две бочки прошлогоднего красного: «Для царя, на завтра». Известно: либо пронию получить добивается от царя, либо другого чего. Сперва царевецкое подать – ладно ли будет? Пожалуй, не надо. Рассердится боярин... .

– Не надо, не надо, – поспешно согласился протокелиот, но глубокие морщины не сходили с его лба. —

А лучше всего спроси насчет этого царского чашника отца Сильвестра. Он знает, как лучше и пристойней.

– Царский чашник сейчас в церкви. Нешто его отыщешь в толпе? – насупился слуга. – А ежели из монастыря пришлют вина, тогда какое вперед? Царское, боярское или монастырское?

Боярин с досадой отмахнулся:

– Делай, как знаешь, Стоил. Говорю тебе, спроси виночерпия!

И он, вздохнув, вытер пот рукавом. Краснолицый слуга поклонился, больше для вида, и ушел, что-то бормоча.

– А ты, отец, подожди, – обернулся боярин к священнику, который во время этой беседы смущенно молчал. – Как только царь выйдет, я скажу ему о тебе. Как тебя зовут, твое преподобие?

– Филиппом.

– Ну вот, отец Филипп, подожди. А это что у тебя?– с любопытством осведомился боярин, заметив подмышкой у священника какой-то предмет, завернутый в красный платок.

– Подарок царю от монастыря: сборник поучений, – ответил священник; потом тихо, смущенно добавил: – Я сам писал, красными и золотыми узорами расписывал, в золотые доски переплетал, во славу божию и царю на потребу.

Боярин открыл было рот, чтобы выразить одобрение, но вдруг раздался частый, веселый звон колоколов, из церкви стали выходить бояре, монахи, и последние слова литургии прозвучали как приветствие в чистом воздухе летнего утра.

Наконец на паперти появился сам Иоанн-Александр, с обнаженной головой, в золоченых латах, опираясь на длинный прямой меч. Его полное румяное лицо сияло самодовольством; воинские доспехи шли к нему не меньше, чем яркая багряница, в которой он был, когда венчался с Сарой. Но он выглядел в них, пожалуй, слишком нарядным и щеголеватым; его длинный боевой меч производил впечатление детской игрушки; белая с синими жилками рука легко касалась рукояти, как будто это был не меч, а посох; длинные звездчатые шпоры на красных сапогах звенели при каждом шаге.

Сойдя с паперти, царь повернулся лицом к церкви, набожно перекрестился и надел на голову свой позолоченный, осыпанный драгоценными камнями шлем. Бооре, большей частью тоже одетые в латы, последовали его примеру. Из толпы вышел вперед и встал по правую руку от Иоанна-Александра его старший сын Михаил-Асень. Вид у него был возмужалый, и хотя латы не очень хорошо сидели на его худом, но жилистом теле и шлем не особенно шел к нему, однако это снаряжение выглядело на нем более грозно и казалось более на месте, чем на его отце. Он шепнул что-то на ухо царю, и тот приветливо повернулся к двум духовным лицам, которым бояре уступили дорогу. Один, дряхлый, глубокий старик, был игумен Эпикерниевского монастыря отец Никодим; другой – брат Елены Теодосий.

– Хвала тебе, отец игумен, и монахам твоим хвала,– медленно промолвил царь. – Литургию отслужили, как подобает этому святому месту и царственным святителям. Приятно, радостно было смотреть и слушать. Хорошо, образцово устроен монастырь твой, отец, – добавил Иоанн-Александр, после того как игумен низко поклонился, ни слова не говоря, весь сияя от благодарности. – И на дивном, прекрасном месте возведен. Какой вид на Стара-планину и вниз, на равнину!

Он подошел к стене, тянувшейся по самому гребню холма, на котором была расположена обитель. Маленькая пенистая речушка извивалась у подножия высотки в голых скалистых берегах.

– Как в Царевце, – послышались голоса в толпе бояр.

– Воистину неприступной твердыней может стать монастырь наш в случае вражеского нападения, – дрожащим голосом промолвил игумен, указывая на белые стены с зияющими там и сям бойницами.

– Как блестит Тунджа! – воскликнул Иоанн-Александр, глядя прищуренными глазами в поле, где сверкала лента реки.

– Блестит, как новые камни в твоей короне, Александр!– заметил Раксин, и тут смотревший на людей и на поле все тем же испытующим, орлиным взглядом.

Иоанн-Александр удовлетворенно улыбнулся.

– С божьей помощью мы вернули царству родопские крепости, а самое главное – великий и славный город

Пловдив, – промолвил он, отводя глаза от величественной панорамы. – И возблагодарили бога за помощь, как подобает.

Вдруг по счастливому лицу его пробежала тень.

– Какие вести от Кантакузена? – обратился он к боярам. – Что Витомир в Перпераке?

– От Витомира нет ничего нового, а прибыли новые послы от Апокавка. Просят, царь, чтобы ты, заняв отвоеванные крепости, послал войска на Димотику, – понизив голос, ответил Раксин, пристально глядя на Александра.

– Когда прибыли послы и где они?

– В городе, в Сливене. Приехали сегодня ночью, после вторых петухов. Кони все в пене. Видно, торопились.

– Пусть подождут, пусть подождут! Им самим и коням их нужен отдых, – спокойно возразил Иоанн-Александр, причем зрачки его стали маленькими и заблестели, как стеклянные. – И какой помощи ждет от нас Апокавк, когда агаряне стоят во Фракии? Мы уговорились бить Кантакузена, а не его союзников-басурман, – сухо засмеявшись, громко прибавил он.

– Само собой. Справедливо, царь, – послышались в ответ угодливые голоса. – Уйдут агаряне за Великий брод, мы готовы биться. Клятву дали, евангелие целовали, – чего ж еще?

Теодосий, попрежнему стоявший возле игумена, поднял голову и с удивлением посмотрел на бояр. Он еще больше высох, а клинообразная, сильно тронутая сединой борода как будто прибавляла ему роста. Но на постническом лице его горели огромные черные глаза, такие же красивые, как у сестры. Глаза эти были попрежнему задумчивы и печальны. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но промолчал, так как бояре пришли в движение.

Тот же низенький боярин, протокелиот, склонившись перед царем, пригласил его за стол.

Стол был накрыт в узорчатой тени старого монастырского виноградника, возле дышащего прохладой и умиротворением болтливого ручья. Солнце, весело светившее между высоких побегов и еще зеленых гроздьев, сверкая на грани какого-нибудь серебряного сосуда или выпуклом боку кувшина, превращало маленькие пшеничные хлебцы в золотые просфоры. В ручье под самошитами охлаждалось несколько жбанов с вином; аппетитный запах двух жареных молодых косуль с золочеными рогами мешался с ароматом растоптанных равнодушными слугами и поварами цветов герани. Прибор царя можно было узнать по золотому блюду и плоской золотой чаше с широкими краями; за его стулом стоял, вытянувшись, белолицый монах в одном подряснике дорогого темносинего сукна; он что-то говорил тому же самому слуге – Стоилу. Это был царский чашник отец Сильвестр.

Царь направился к столу, но в это время взгляд его упал на того больного священника, с которым разговаривал перед тем протокелиот. Священник стоял в стороне, робко поглядывая на боярина – в надежде, что тот, наконец, вспомнит и доложит о нем царю. Но протокелиот, совсем захлопотавшийся и усталый от беготни во все стороны, совсем забыл о его просьбе. Царь, обернувшись к священнику, кивнул в ответ на его смиренный поклон. Тут и у боярина всплыла в памяти просьба отца Филиппа: наклонившись к уху Иоанна-Александра, он шепнул ему несколько слов, указывая глазами на завернутую в красный платок книгу. Царь, снова кивнув священнику, ласково промолвил:

– Похвально усердие монастыря к богу и к царю, отец Филипп. Не забуду наградить и тебя и твою святую обитель за труд и рвение.

Он сделал два-три шага по направлению к священнику, лицо которого при каждом слове царя становилось все краснее и счастливее.

– Что это у тебя, отец? – продолжал Иоанн-Александр. – Псалтырь? Евангелие? Или какой-нибудь сборник поучительных слов и рассуждений?

Он протянул руку к подарку.

Отец Филипп развязал платок, вынул оттуда не особенно толстую, но большую по размерам книгу и, став на колени, благоговейно поднес ее царю.

– Слава господу богу, завершающему каждое благое начинание, предпринимаемое во имя его. Слава и тебе, царь, ибо ты, подобно Птоломею, возлюбил не един токмо меч, но и книгу, – произнес слабым, дрожащим голосом больной священник, стараясь сдержать мучительный кашель.

Но болезненный припадок оказался сильнее его, и бедный старик чуть не выпустил из своих бескровных пальцев тяжелую, переплетенную в золото, осыпанную _жемчугом и драгоценными каменьями книгу. Пара услужливых рук подхватила ее и представила пред очи царя. Вокруг царя и за его спиной столпились бояре, вытянув угодливые лица к книге и к Иоанну-Александру, который легко, привычной рукой, откинул верхнюю доску переплета. Тяжелая, хитро сплетенная закладка с кисточкой выпала с первой страницы. Царь внятно, раздельно прочел:

– «Все книги божественные подобны источникам чистой воды, и каждый, приступающий к ним с усердием, напивается живоносной влаги, ведущей к жизни вечной».

– Хорошо сказано, – промолвил царь.

Он стал перелистывать страницы, читая вполголоса написанные киноварью заглавия. В одном месте остановился и громко прочел вслух: «Притчи о теле человека, о душе его и о воскресении из мертвых».

– О воскресении из мертвых, – задумчиво повторил Иоанн-Александр и поднял глаза от книги. – Когда это будет?

– Когда наступит второе пришествие, по писанию, – с глубокой верой ответил отец Филипп, кашель которого, наконец, успокоился. – После того как господь пошлет людям семьдесят указаний и знамений своих, чтоб им освободиться от земного греха.

– Прости меня, господь, и ты, царь! – воскликнул полный боярин с обрюзгшим лицом, жмурясь из-за круглого солнечного зайчика, плясавшего у него на лбу. – Грех или не грех, а в земном житии без угождения плоти, или, попросту сказать, чреву своему, не обойтись. Так святой Евфросиний-повар и Трифон февральский велят 1

И он громко потянул носом шедшие от стола благоухания.

Бояре засмеялись – те, что ближе к царю, сдержанней, а те, что дальше, весело, непринужденно.

– Протостратор Михаил, – сказал царь, глядя на чревоугодника с укоризной, – святая Филофтея еще младенцем, в угоду богу, от груди материнской воздерживалась, ⁵⁰

а ты не дашь двум косулям остыть, которыми нас отец Никодим угощает. .

При взгляде на игумена лицо царя вновь приобрело мягкое, милостивое, ласковое выражение. Отец Никодим опять весь просиял от царского внимания.

– Не кори меня, царь, – возразил протостратор Михаил, вытирая потную красную шею большим льняным полотенцем. – Это верно. Я – человек грешный и порочный, не похож на святую Филофтею и других угодников божиих. Но что из этого? Грех греху рознь. Покушаем, опрокинем две-три чаши пенного монастырского, царю долгой жизни пожелаем!

– И царице! И всему потомству царскому, от Михаила до малолетнего Шишмана! – послышались возгласы среди толпившихся позади царя бояр.

– Да, и всему царскому потомству, – продолжал толстый протостратор. – А когда понадобится ради царя и царства пояса подтянуть, подтянем. Пальцы себе отгрызем, как медведи, а крошке пропасть не дадим.

– Довольно, Михаил, довольно, – прервал его царь с улыбкой, без гнева. – Ты еще не успел губы в вине омочить, у тебя уже язык развязался. А дно чаши увидишь, так не то что по-болгарски, по-алемански и по-сарацински заговоришь. Идем, честные отцы и светлые б©яре, за стол! И ты,– отец Филипп, будь нашим сотрапезником, – обернулся он к смущенному священнику. – А после обеда поговорим опять о конце света и о древе Елисеевом, которое четыре реки адские поят. Раксин! Отсчитай отцу двадцать ■ золотых за подношенье да пять в монастырь пошли сегодня же. А книгу положи мне на постель у изголовья.

Отдав эти распоряжения, Иоанн-Александр, окруженный черными рясами и пестрыми плащами, под смех и шутки пошел к столу.

Как только царь сел за свой прибор с золотым блюдом, бояре и иноки стали рассаживаться за столом по знатности и по возрасту. Теодосий и отец игумен оказались прямо против Иоанна-Александра, возле которого тенью уселся Раксин. Отца Филиппа посадили рядом с протовестиарием; своим растерянным больным видом он выделялся среди остальных. Толстый протостратор Михаил – случайно или нарочно – очутился как раз возле одной из косуль, и как только царь преломил хлеб, а отец игумен благословил трапезу, его раскатистый, громовый голос стал покрывать все остальные.

– Стоил, анафема, не так, не так! – кричал он на багрового от усилий и жары царского слугу, старавшегося – то руками, то ножом – расчленить косулю. – Не коли, а режь. Эх, кабы встала бедняга да боднула тебя рогами. Где у тебя голова?

Не довольствуясь приказаниями, он сам засучил рукава: тут распорол подрумянившуюся жареную кожу, там разнял плечо. При этом с лица его пот тек ручьями, которые, прежде чем впитаться в парчовую одежду, сбегали по похожему на три церковных полукупола тройному зобу.

– Ха-ха-ха! – смеялся он, весь трясясь на стуле и обсасывая ребро, совершенно терявшееся в его коротких и толстых, будто перетянутых нитками, пальцах. – Про-токелиот Драган, послушай, что твой Стоил говорит. Будто глаза у серны, когда ее серненка убьют, становятся похожи... на что они становятся похожи, негодяй? – обернулся он к слуге.

– На сапфир, на драгоценный камень, – ответил Стоил все так же непринужденно, даже не глядя на боярина. – Это сама дева Мария сказала, когда увидела, как серна плачет.

– В давнее время всякие чудеса бывали на свете. Может, случалось и это, – заметил тихий старенький боярин со слезящимися мышиными глазками, медленномедленно пережевывая пищу.

Тут на одном конце стола поднялся шум и смех.

– Что, что там такое? Чему вь! смеетесь, Славомир?– поспешно обернулся туда толстый протостратор, забыв и про Стоила и про сапфиры.

– Чему смеемся? – ответили молодые веселые голоса. – Да воевода Иончо заклад проиграл.

– О чем бились об заклад, Славомир?

– А вот о чем, – ответил Славомир, еле сдерживая смех. – Воевода говорит: «Двадцать золотых дам тому, кто напишет книгу, где бы о бранях и юначестве говорилось».– «Давай, – говорит Семир. – Вот она: та самая книга, которую царю в дар поднесли. Читай это место». А там написано: «О злонравных женах, или сказание о некоем человеке, который три года вел войну с женой своей Хризотриклиной, пока не укротил ее». Ха-ха-ха! Разве это не о бранях и юначестве?

Захохотали все – от молодого боярина до толстого протостратора; смех долго не умолкал, вперемежку с шутливыми выкриками.

– Да это не Хризотриклина была, а Величка-вое-водша! – крикнул один.

– Раскошеливайся, раскошеливайся, Иончо!

– Подставь ему дискос ', отец Филипп!

– Что ж, и отдам, – покрыл все голоса один резкий голос.

И возле Михаила-Асеня, сидевшего не с отцом и Рак-сином, а среди молодых бояр, вскочил на ноги смуглый, почти черный боярин с остроконечными усами и грубо отесанным, скуластым лицом. Наклонившись к отцу Филиппу, который, бедняга, не знал, куда глядеть и кого слушать, он быстро поцеловал ему руку и сунул в нее несколько золотых.

– Возьми, возьми, отец, – сказал он более сдержанно, когда отец Филипп стал было смущенно ему возражать. – На церковь, на монастырь! Помяни в молитвах своих Ионча и супругу его Величку, добрую или злонравную, об этом пусть бог судит.

Его некрасивое, но мужественное лицо вспыхнуло и залилось румянцем.

– Я не шучу, бояре, —сказал он громче. – Мне хочется, чтобы книжники не о праведниках и праведницах писали, а о царях и воинах, о Симеоне и Асене. Мы не иноки, чтобы молиться да обеты давать. Царство сила и юначество обороняют. Так было при наших дедах, а ...

– А при Иоанне-Александре стало иначе? Ты это хочешь сказать, воевода? – резко перебил Раксин, глядя на него сердитым взглядом.

– Или Царьграда захотелось? – насмешливо подхватил другой.

– Встарь и это бывало. Не раз и не два болгарское знамя над Золотым Рогом 2 развевалось, – медленно, веско промолвил уже не Иончо, а сам Михаил-Асень, кинув быстрый взгляд на отца и сидящих рядом с царем более старых бояр.

После этих слов наследника бояре зашушукались,

¹ Д и с к о с – твований (греч.).

² 3 оло т ой

блюдо, употребляемое в церкви для сбора пожер-Р о г – гавань Царьграда,

задвигались, и по отрывистым восклицаниям, по злобно сверкающим взглядам, кидаемым молодежью на стариков, можно было заметить, что одни – за Ионча и Михаи-ла-Асеня, а другие – на стороне старого протовестиария.

Косули были уже разделены между пирующими, и последние все чаще тянулись к чашам, то и дело поспешно наполняемым царскими слугами. Все повернулись к царю. Но он, как будто ничего не слыша, продолжал медленно, спокойно беседовать с Теодосием.

– Отец, – говорил Иоанн-Александр, – я уже разослал по всему царству людей, которые будут следить за богомилами и другими еретиками. И как только наступит удобное время, прикажу вырвать их, как плевелы, засоряющие ниву. Кефалиям и кастрофилактам не трудно будет задержать их в темнице, пока я созову великий собор.

Безмолвно слушавший Теодосий покачал головой.

– В темнице! – промолвил он с горькой улыбкой.

И по бледному, изможденному лицу его, где каждая жилка, каждая морщина на лбу, словно письмена, выражали какую-нибудь скрытую мысль или пережитую тревогу, пробежало темное облако. Он даже хотел было что-то сказать царю, но Иоанн-Александр уже взял в руку чашу, и царский чашник отец Сильвестр наливал в нее вино. Красноватая пенистая влага падала с звонким бульканьем в золотой сосуд, который царская рука подымала все выше и выше. Озаренное солнечными лучами лицо царя сияло довольством и счастьем: словно в руке у него был потир с причастием, которым он, как первосвященник, собирался причастить своих владетелей и воевод на долгую жизнь и счастливое царствование.

– Царь поднимает заздравную чашу! – с обычной торжественностью провозгласил отец чашник, наполнив сосуд до краев, так что несколько капель вина даже упало на белую скатерть.

– Светлые бояре и честные отцы! – медленно, значительно начал царь Иоанн-Александр, облокотившись на ручку кресла и обводя своим живым взглядом всех присутствующих; чашу он при этом поставил на стол, продолжая держать рукой. – Немало уже здравиц пили мы, с тех пор как бог возвел меня на болгарский престол и возложил мне на голову корону Асеня. О том, носил ли я ее с честью и мудростью, пусть судит бог.

Царь особенно подчеркнул последние слова, пристально глядя при этом на группу бояр, окружавших Ми-хаила-Асеня. Потом, тряхнув головой, продолжал:

– Мы живы и здоровы, царство наше крепнет и растет, все наши соседи – нам друзья либо дорогие родственники. О Неде и ее сыне больше не слышно, Белаур умер, а Шишманов аллагатор Белослав, грозивший мне Иванкой Бессарабом, пьянствует где-то в Венгрии, ожидая того времени, когда он предстанет перед небесным владыкой, после чего ему можно будет вернуться в Тыр-ново.

– Ну, много вина придется ему еще выпить, чтобы король Жигмунд подумал о нем, – льстиво заметил, обращаясь к Раксину, маленький и прыщавый боярин, державший даже руку возле уха, чтобы лучше слышать.

Остальные одобрительно зашептались.

– Умер и Панчу, царство ему небесное. А сбылись ли его предсказания? Пришла ли та буря с юга, о которой болтал он своим стариковским языком? – продолжал царь, все более увлекаясь своей речью и, в соответствии с этим, все более сияя счастьем и самодовольством. – Какими-то агарянами пугал меня, – с усмешкой в голосе воскликнул он, высокомерно блеснув глазами. – Что это за агаряне? Где они? Апокавк призывает их против Кан-такузена, Кантакузен против Апокавка. Нам-то что до этого? Византийская земля горит, вражеское добро грабят поганые! А к нам явятся, мы им покажем, где раки зимуют! Видали прадеды наши и печенегов, и угров, и татар, а Болгария, с божьей помощью, до сих пор жива, и царство крепко.

– И останется крепким во веки веков. Под оком божьим и в деснице царевой пребудет! – подтвердил Раксин.

– Да здравствует Болгария, да процветает царство! – закричали со всех сторон возбужденные, раскрасневшиеся бояре, подымая свои чаши.

Царь, благосклонно поглядев на них, продолжал:

– Греки друг другу головы разбивают, а нам от этого _только польза, бояре. Любезные сыны царства моего! – воскликнул Иоанн-Александр, схватив свою золотую чашу и подняв ее ввысь. – Есть греческая поговорка: пить хочешь – хлеба проси, есть хочешь – проси воды. Знаете, как эту мысль по-болгарски передать?

Весело засмеявшись, он опять встряхнул, как руном, своими доходящими до ворота', тронутыми сединой волосами.

– Это значит, – тихо продолжал он, наклонившись вперед и холодно, хитро блеснув глазами из-под густых, мохнатых бровей: – пусть ухо не слышит, что обещает язык. Да здравствует Болгария и восемь ее новых крепостей! – неожиданно крикнул царь и, поднеся чашу к губам, залпом осушил ее.

Бояре, которых здравица царя захватила врасплох, откликнулись вразброд, нестройными возгласами, торопливо подняв чаши.

– Да здравствует наш Пловдив! – первый крикнул толстый протостратор Михаил, сидевший попрежнему с засученными рукавами. – И Станимака со своим винцом !

– А мне, братья бояре, больше по душе Цепино. Ну, и охота же там!

– А Перперак? – с прежней угодливой улыбкой обратился к Раксину сосед.

Царь обернулся к нему.

– Погоди, Светослав, – недовольно промолвил он.– Не говори прежде времени о Святом Юстине, Кознике, Кричиме и Перпераке. Нельзя делить шкуру неубитого медведя!

– Царь! – вскочил с места некрасивый, черномазый воевода Иончо, которого бояре дразнили намеками на злонравную жену. – Царь! – повторил он громче. – Позволь мне провозгласить здравицу после тебя. Наливай, отрок! – крикнул он стоявшему у него за спиной навытяжку слуге с кувшином вина в руках.

Царь Иоанн-Александр поглядел на него, прищурившись, и кивнул. Но молодых бояр затея товарища, видимо, испугала: они стали дергать его за плащ. Сам Михаил-Асень был заметно встревожен.

– Я тоже, царь и бояре, – громогласно воскликнул Иончо, подымая чашу, с которой еще капало вино, – пью за царство и восемь новых крепостей! Да здравствуют они, говорю и я!

– Отлично, отлично! – одобрительно закачали головой бояре.

Только царь и Раксин сидели неподвижно, словно ожидая от черномазого воеводы чего-то другого. Им не пришлось долго ждать. Воевода переместил чашу в левую руку, а правой вынул меч из ножен и так быстро поднял его вверх, что лезвие срезало несколько виноградных побегов и они упали прямо на стол.

– И еще, царь и бояре, я пью за то ... – продолжал он, размахивая блестящим клинком. – Пью за болгарский боевой меч!

С этими словами он поднес чашу ко рту, но не допил ее до дна. Опустив меч и держа его над блюдом с остатками косуль, он облил его недопитым вином. Густая красная влага покрыла железо как бы пятнами кровавой ржавчины.

– Ура! – взревел он опять, дерзко глядя на царя и Раксина.

Молодые бояре все, как один, вскочили со своих мест и, громко крича, залпом осушили чаши; более буйные тоже выхватили мечи из ножен и подняли их вверх. Лица у всех были красные, глаза сверкали боевым задором. Михаил-Асень, вокруг которого торчало больше всего клинков, не обнажил своего меча, но, встав, на глазах у всех обнял воеводу и поцеловал его в губы. От этого братского поцелуя, напечатленного на губах их товарища наследником престола, бояре как будто совсем обезумели.