Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

Аркада на Четырнадцатой улице имела немедленный успех. Как и следовало ожидать, он не придал модному торговому району оттенок аляповатости. Напротив, в нем царила атмосфера хорошо работающего магазина игрушек, и он привлекал состоятельную клиентуру. Матроны, жившие на Мюррей-Хилл, могли оставлять там своих детей с полными карманами пенни, а сами совершали покупки на «Женской миле», или Бродвее от Двадцать третьей до Восьмой улицы, в магазинах Airman's, Arnold Constable, Lord and Taylor и Siegel-Cooper. В автоматическом «Водевиле» в качестве бесплатного аттракциона демонстрировалась маленькая хитроумная штуковина, которая была детищем Морриса Кона. Это был миниатюрный электропоезд, который курсировал между различными монетными автоматами. При проезде поезда копейки из бункеров автоматов автоматически сбрасывались в его грузовые вагоны. Посмотреть на поезд выстраивалось не меньше клиентов, чем поиграть в автоматы, а постоянный звон падающих монет добавлял азарта, который обычно ассоциируется с игорным казино.

Одним из тех, кто пришел посмотреть на работу поезда, был Маркус Лью. Позже Лой признался, что вид падающих денег заставил его также решить заняться меховыми изделиями и перейти на грошовые игровые автоматы. Он решил, что настало время отплатить Зукору и Кону за услугу, которую они ему оказали. Он хотел получить долю в компании Automatic One Cent Vaudeville Company.

Поскольку Зукор, Кон и Марк уже начали осуществлять амбициозные планы по расширению своей деятельности в Филадельфии, Бостоне и Ньюарке, они обрадовались возможности нового вливания капитала и быстро согласились позволить Лоу купить акции своего предприятия. Поначалу это казалось выигрышной комбинацией. Но как только все четверо мужчин стали партнерами, возникли проблемы. Как и в любом другом денежном бизнесе, постоянной проблемой было воровство сотрудников. За людьми, обслуживающими фликер-шоу и игрушечный поезд, приходилось следить как ястребам, и вскоре все четыре партнера стали подглядывать друг за другом. Каждый из них начал вести свой собственный учет, и, конечно же, два таких учета не совпадали. К 1904 году Лоу и Зукор ссорились из-за бухгалтерских книг, обвиняли друг друга в воровстве и не соглашались с тем, кто какую долю в растущем бизнесе заслужил. Оба были согласны с тем, что двадцать пять сотен долларов в год – это разумная зарплата для каждого, но, как сказал позже Лью, «Адольф не считал, что я стою двадцати пяти сотен в год, и я был того же мнения о нем». Лоеб, который последним присоединился к квадрумвирату, стал первым, кто отказался от своих инвестиций. В 1905 году он открыл свой собственный зал игровых автоматов, который назвал «Народный водевиль», в пустующем помещении магазина на углу Седьмой авеню и Двадцать третьей улицы.

Следующим из «Автоматического водевиля» ушел Моррис Кон, прихватив с собой электропоезд. Он тоже открыл свой магазин в другом месте. Митчелл Марк, тем временем, считался глупым мечтателем. Он предвидел гораздо более ослепительное будущее кинематографа, чем все остальные, и утверждал, что посетители кинотеатров, вместо того чтобы стоять перед застекленными ложами в грошовых игровых автоматах, когда-нибудь будут устраиваться в обитых плюшем креслах перед гигантскими экранами во дворцах кино с золотыми резными херувимами на потолке. В 1905 году он отошел от «Автоматического водевиля» и сосредоточился на строительстве театров. Кульминацией его мечты, которая была уже не за горами, стало открытие театра Марка Стрэнда на Бродвее и Сорок седьмой улице, тридцатитрехсотместного заведения в самом центре театрального района.

Таким образом, Адольф Зукор остался с тем, что осталось от «Автоматического водевиля», который, если убрать из него главного любимца публики – поезд, был не так уж и велик. Пятилетнее сотрудничество также заложило основу для междоусобной войны и недоверия, которые будут доминировать в кинобизнесе, ставшем почти исключительно восточноевропейским, в течение следующих полувека и более.

Некоторое время Адольф Зукор управлял никелодеоном, расположенным по соседству со старым зданием на Четырнадцатой улице, который работал достаточно хорошо – как, впрочем, и все, что предлагало волшебные фликер-шоу. Затем, с большей долей самоуверенности, чем что-либо другое, он создал компанию Famous Players Company, целью которой, согласно лозунгу Зукора, было производство «знаменитых пьес и знаменитых игроков». Однако в его ветреных пресс-релизах не упоминалось, что у него нет ни знаменитых пьес, ни знаменитых игроков по контракту.

Это была очередная авантюра. Но азартный игрок должен допускать удачу, и в 1911 году удача протянула руку и коснулась плеча тридцативосьмилетнего Адольфа Зукора. Французский немой фильм под названием «Королева Елизавета» с успехом демонстрировался в Европе. В нем снималась «божественная» Сара Бернар, самая известная актриса мира того времени. Субтитры к фильму были на французском языке – единственном языке, на котором могла выступать госпожа Бернар, и это обстоятельство убедило американских импресарио в том, что «Королева Елизавета» не может быть экспортирована для американской аудитории. Поэтому американские права на фильм были доступны и дешевы. Но Зукор знал, что во время предыдущих американских гастролей Бернарда, выступавшая на французском языке в таких сценических средствах, как «Камилла» и «Федора», в конце своих выступлений заставляла зрителей аплодировать и стоять на своих местах, даже если никто не понимал ни слова из сказанного ею. Французские субтитры можно было легко переделать на английский язык. Важно ли, что слова на экране не будут точно совпадать с движениями губ Божественной Сары? Зукор решил, что нет. Зрители будут больше обращать внимание на преувеличенные жесты Бернарды, на дикое запрокидывание головы, на биение груди и на ее знаменитые горящие глаза.

Зукор приобрел права на «Королеву Елизавету», и субтитры были переведены. Летом 1912 г. он организовал премьеру в первоклассном легальном театре Lyceum на Бродвее. Премьера имела огромный успех у критиков и зрителей, а Адольф Зукор был признан гением постановки. Поэтому, когда в 1914 году Зукор обратился к Голдфишу и Ласки с предложением о слиянии, это прозвучало как еще одна замечательная идея. Это было бы объединение и таланта, и денег. Образовавшаяся компания была названа Famous Players-Lasky. Зукор стал президентом новой компании, Голдфиш – председателем совета директоров, а Ласки – вице-президентом.

Однако почти сразу же Зукор обнаружил, что с Сэмом Голдфишем так же трудно иметь дело – он был упрям, темпераментен и непредсказуем, как и все его предыдущие партнеры. Они не могли договориться о том, кто управляет компанией и кто должен принимать решения. Кинобизнес стал – как, впрочем, и сейчас – любопытным раздвоенным бизнесом, в котором заложена некая базовая неуклюжесть. Он функционировал на двух побережьях – восточном и западном. Производство осуществлялось в Калифорнии. Но самая большая аудитория находилась в восточных городах, там же были газеты и критики, которые имели наибольшее значение. Что еще более важно, банки и инвестиционные дома, на которые опирались кинокомпании при финансировании, находились в Нью-Йорке. Все, что делалось в Голливуде, как тогда, так и сейчас, зависело от того, «что скажет Нью-Йорк». Как тогда, так и сейчас продюсерам кинофильмов постоянно приходилось мотаться туда-сюда между Восточным и Западным побережьем.

Когда Сэм Голдфиш находился в Нью-Йорке и общался с денежными воротилами, а Зукор был в Калифорнии и пытался делать фильмы, Голдфиш брал на себя разработку политики. А когда Голдфиш был в Калифорнии, а Зукор – в Нью-Йорке, происходило обратное: Голдфиш брал на себя производство и даже режиссуру фильмов. Периоды «лимбо» – те четыре-пять дней, которые требовались для поездки через весь континент на поезде, и кто бы ни ехал, он оставался без связи – были хуже всего, когда каждый был убежден, что другой плетет дьявольские интриги за его спиной.

Что еще больше усугубляло ситуацию, Сэм Голдфиш и Джесси Ласки скрестили шпаги. Проблема заключалась в жалобах Бланш Ласки Голдфиш на своего мужа. Бланш, похоже несмотря на то, что у нее теперь была маленькая дочь, о которой нужно было заботиться, чувствовала себя оттесненной на задний план двумя самыми важными мужчинами в ее жизни – братом и мужем. Она с некоторым основанием считала, что если бы не она, то эти два человека могли бы никогда не объединиться в своем кинематографическом начинании. Теперь же она оказалась в стороне от их стремительного успеха. «Если бы я не предложила фликеры тем днем в Нью-Йорке, где бы они были?» – жаловалась она. Бланш также считала себя артисткой, и в то время, как такие мужчины, как Сесил Б. Демилль, использовали в своих фильмах жен и других родственников, Бланш не получила ни одной роли в картине Голдфиша. Вдобавок ко всему, она подозревала, что теперь, когда Сэм стал работать в шоу-бизнесе, ему стали нравиться молодые девушки, и, возможно, она была права. Дверь кабинета Сэма часто запиралась, пока он проводил длительные интервью с начинающими актрисами. В трансконтинентальных поездках его часто сопровождали женщины-«секретарши». А в том, что Сэм Голдфиш любил красивых женщин, сомневаться не приходилось. Его «открытия» в кино неизменно были женскими, и он много времени уделял прическам, макияжу и одежде своих актрис. У Бланш развивался полномасштабный приступ классической женской ревности. Последовали привычные горькие обвинения, упреки, сцены. Между тем Сэм Голдфиш, крупный, бочкообразный мужчина с головой, похожей на пулю, широкой квадратной челюстью бойца и соответствующим характером, был не из тех, кого беспокоит нытье простой женщины. Чем больше Бланш жаловалась и требовала, тем сильнее он ее обрывал, захлопывая перед ее носом дверь.

Бланш отнесла свои жалобы матери, которая, естественно, сочувствовала дочери. Бланш пожаловалась и своему брату, который оказался в самом центре событий. Он был недоволен предполагаемыми похождениями своего зятя, но мало что мог сделать в этой ситуации. Ведь Сэм был не только председателем совета директоров компании, но и ее основным акционером, а Джесси Ласки в самом прямом смысле был ее сотрудником. Тот факт, что в течение нескольких лет Сэм, Бланш, Джесси и миссис Ласки жили под одной крышей, только осложнял ситуацию.

По предложению матери Бланш Голдфиш наняла частного детектива для наблюдения за деятельностью мужа, и выводы детектива, похоже, подтвердили ее подозрения. Столкнувшись с этим, Сэм пришел в ярость, а когда жена покинула их дом, чтобы проконсультироваться с адвокатом, он сменил все замки и не пустил ее обратно. Последовавший за этим бракоразводный процесс был горьким и ожесточенным со всех сторон, в нем было много некрасивых обзывок, и Сэм, в частности, утверждал, что его маленькая дочь Рут, скорее всего, не его собственный ребенок. Одним из результатов развода стало то, что Рут, опекунство над которой было передано ее матери, в течение двадцати лет не узнает, кто ее отец на самом деле.

Внутренние потрясения в семье Золотой рыбки неизбежно отразились на и без того непростых партнерских отношениях. Домашние проблемы, казалось, делали Сэма еще более вспыльчивым и авторитарным в офисе, и во время одной из заграничных поездок Сэма Адольф Зукор прямо заявил совету директоров, что больше не может работать с «Золотой рыбкой». Либо он, либо Золотая рыбка должны уйти. Вернувшись из поездки, Сэм столкнулся с холодным советом директоров, который потребовал его отставки. Нехотя он подал в отставку, произнеся, как гласит легенда, свой знаменитый ультиматум: «Исключите меня!». Позже он отрекся от этого высказывания, сказав лишь: «Я не думал, что это очень хороший поступок с их стороны». Но для Сэма Голдфиша это не было совсем уж некрасивым поступком. Чтобы убедить его отказаться от должности председателя совета директоров, он получил акции компании Famous Players-Lasky на сумму в миллион долларов.

Оставшись один, Сэм Голдфиш, как и многие другие представители его конкурентоспособного и восходящего поколения, отвернулся и от Зукора, и от своего бывшего шурина и отправился на поиски новых партнеров, с которыми можно было бы вложить свои деньги. Вскоре он нашел их – двух братьев по имени Эдгар и Арчибальд Селвины, которые были успешными продюсерами легальных пьес на Бродвее, и вместе с ними создал корпорацию «Goldwyn Pictures», название которой состояло из первого слога фамилии Сэма и последнего слога фамилии Селвинов. В эту новую компанию Сэм принес свой миллион долларов, а Селвины – здоровый набор пьес, готовых к постановке в кино.

В 1918 г. Сэм Голдфиш обратился в нью-йоркский суд с ходатайством о том, чтобы его фамилия была официально изменена на Голдвин. Он слышал, что при появлении на экране надписи «Produced By Samuel Goldfish» зрители пускали в ход титры, а Сэм уже не был человеком, который легкомысленно относился к титрам. Поскольку Сэм, руководствуясь корпоративными соображениями, принял меры предосторожности и защитил имя Голдвина авторским правом, требовалось согласие владельца авторских прав. Но поскольку правообладателем был сам Сэм, являвшийся также президентом компании, эта формальность не представляла проблемы. Разрешение было дано судом. Как сказал судья Лёрнед Хэнд, «человек, создавший себя сам, может предпочесть имя, созданное самим собой».

5. ГЕРОИ И ГЕРОИНИ

Лия Сарнофф любила описывать своих четырех сыновей – Дэвида, Лью, Морриса и Ирвинга – в превосходных степенях. Один из них был «самым красивым». Другой – «самый умный». Третий – «самый добрый». Но Дэвид – «Ах, Дэвид, – говорила его мать, – Дэвиду везет».

Уже через четыре дня после приезда в Нью-Йорк Дэвид Сарнофф нашел работу по продаже газет на Гранд-стрит в Нижнем Ист-Сайде, чтобы помогать своим младшим братьям и сестрам. Ему было девять лет, и секрет его успеха в качестве разносчика газет заключался не столько в везении, сколько в скорости. Когда в 1900 г. Сарнофф начал разносить экземпляры «Тагеблатт», а это случилось в тот год, когда Роуз Пастор начала печатать в этой же газете свои тоскливые романтические стихи, газетчику приходилось выхватывать кипу газет, когда она сходила с конвейера, перекусывать скрепляющую проволоку ножом и бежать с газетами, крича «Экстра! Экстра!» по улицам. Газеты не подлежали возврату, и если разносчик не избавлялся от своей партии быстро, то бизнес переходил к его конкурентам. Дэвид Сарнофф был маленьким, жилистым, напряженным мальчиком с большими темными глазами, ушами-кувшинами и носом-прыжком. Он был быстр на ногах и вскоре понял, что может работать еще быстрее и эффективнее, если его мобилизовать. Взяв пример с торговцев тележками, он смастерил самодельную тележку из упаковочного ящика и четырех несовпадающих велосипедных колес, подобранных на улице. С помощью этого приспособления он смог выстроить маршрут, по которому продавал до трехсот «Тагеблаттов» в день. Его прибыль составляла пенни с каждых двух проданных газет – пятьдесят процентов, поскольку «Тагеблатт» продавался по копейке за экземпляр, и это позволяло ему зарабатывать 1,50 долл. в день или 7,50 долл. в неделю (газета не выходила по субботам). Кроме того, он мог зарабатывать еще 1,50 долл. в неделю, исполняя сопрано в хоре синагоги. Это, надо заметить, был сущий пустяк по сравнению с тем, что платили детям постарше за многочасовую работу в потогонных цехах, а рабочий день Давида редко превышал два часа. Это оставляло ему время на посещение школы.

Вскоре предприимчивый разносчик газет привлек внимание группы, называвшей себя «Metropolitan News Company». «Metropolitan News» была коммерческим распространителем, или джоббером, который покупал газеты оптом и доставлял их в газетные киоски, кондитерские и другие торговые точки, используя лошадь и повозку. Будучи крупнейшим клиентом «Тагеблатт», «Метрополитен» получал первые газеты, вышедшие из-под печатного станка, раньше других. Бизнес Сарноффа заключался в уличной продаже и доставке на дом, но он показался «Метрополитен» достаточно привлекательным, чтобы они обратились к нему с предложением купить его маршрут. Сначала они предложили десять долларов, но цена, предложенная «Метрополитен», постоянно росла, пока не достигла ошеломляющей цифры в двадцать пять долларов, от которой он практически не мог отказаться – больше месячного заработка за один маленький маршрут. Но вместо того, чтобы согласиться, Сарнофф решил рискнуть и сделал встречное предложение. «Метрополитен» мог получить свой маршрут – он всегда мог построить другой – за бесценок. Взамен Сарнофф попросил только первые триста экземпляров ежедневного тиража, достаточные для того, чтобы дать его маршруту фору. Сделка была принята. В течение нескольких недель он создал новый маршрут, и, как он и ожидал, вскоре «Метрополитен» снова пришел к нему с предложением купить этот маршрут.

Дэвид Сарнофф, вероятно, мог бы и дальше превращать свои газетные маршруты в деньги, пока «Метрополитен» не стала бы контролировать весь Нижний Ист-Сайд, чего она, конечно, и добивалась. Но тут возникла опасность. В 1902 г. предприимчивый молодой русский иммигрант по имени Авраам Кахан основал конкурирующее издание на идиш. Это была газета «Jewish Daily Forward», и поскольку она предлагала более социалистическую, менее приземленную точку зрения, она быстро стала популярной среди нью-йоркских евреев, которые были вынуждены покинуть Россию по причинам скорее политического, чем какого-либо другого характера. Тиражные войны между американскими ежедневными газетами стали обычным делом, и, как известно, они были неприятными и даже кровавыми, причем жертвами кровопролития чаще всего становились газетчики конкурирующих газет. Сарнофф был достаточно мудр, чтобы понять, что нельзя вечно ждать от «Метрополитен» News денежных выплат за маршруты: они легко могут прибегнуть к более силовым методам. Кроме того, у него была другая идея.

Ему было уже тринадцать лет, и он начал подумывать о собственном газетном киоске. В нем он мог бы продавать и «Тагеблатты», и «Форварды». Он бы покупал у «Метрополитен Ньюс», а не продавал им. Два его брата, Лью и Моррис, были уже достаточно взрослыми, чтобы помогать, а их мать могла подменять их, пока мальчики были в школе. В центре города, на углу Сорок шестой улицы и Десятой авеню, находился небольшой киоск. Это был едва ли не самый лучший район в городе. Кроме того, это была вражеская территория, поскольку здесь проживали в основном ирландские католики. Фактически, этот район Вест-Сайда уже был известен как «Адская кухня». И все же идея владения газетным киоском привлекала его, но цена – двести долларов – не позволяла об этом говорить, хотя он не мог не говорить о том, как бы он управлял им, если бы только двести долларов каким-то чудесным образом попали к нему в руки. И тут произошла странная удача.

Возвращаясь вечером домой, Дэвид заметил таинственную незнакомку, стоявшую у подъезда доходного дома Сарноффа. Это была женщина, и, судя по всему, не местная – слишком хорошо одетая и слишком точно говорящая по-английски, – но она завязала с ним разговор. Правда ли, что его отец был слишком болен, чтобы работать? (Эйб Сарнофф, никогда не отличавшийся крепким здоровьем, буквально морил себя голодом, работая маляром, чтобы содержать жену и детей, и теперь был прикован к постели). Правда ли, что тринадцатилетний Дэвид теперь содержал всю свою семью? Правда ли, что он пел в хоре синагоги и получал дополнительный доллар-другой, выступая на свадьбах и бар-мицвах? Правда ли, что ему нужно было двести долларов, чтобы купить газетный киоск? Получив утвердительный ответ на все эти вопросы, женщина вручила Дэвиду Сарноффу конверт и тихонько скрылась в ночи. В конверте было ровно двести долларов. Было ли это чудо, удача или что-то одно? Ответ на этот вопрос Дэвид Сарнофф узнает лишь много лет спустя.

Став владельцами собственного газетного киоска, Сарноффы переехали из своей квартиры на Монро-стрит в чуть более просторное помещение, поближе к своему новому бизнесу, на Западной Сорок шестой улице. И теперь, когда мать и братья были заняты бизнесом, а сам Дэвид дважды в день посещал с тележкой газетный киоск, он решил, что настал момент, когда он может получить постоянную работу с окладом. Учеба в школе для него закончилась, а в те времена не было никаких требований к бумаге, чтобы человек его возраста мог устроиться на постоянную работу. Занимаясь продажей газет, он многое узнал о силе прессы и даже использовал эти знания с пользой для себя в средней школе Стайвесанта. На уроке английского языка его учитель, обсуждая «Венецианского купца», привел персонажа Шейлока как «типичного» представителя еврейской жестокости и жадности. Дэвид Сарнофф выразил протест против такой трактовки, и был доставлен в кабинет директора за нарушение порядка в классе. Директор попытался уладить отношения между Дэвидом и учителем, но тот был непреклонен: либо Дэвид Сарнофф будет исключен из класса, либо он, учитель, уйдет в отставку. При этом Дэвид упомянул, что некоторые еврейские газеты, с которыми у него есть связи, могут заинтересоваться тем фактом, что в государственных школах Нью-Йорка преподается антисемитизм. Чудесным образом ситуация изменилась. Дэвид был восстановлен в классе английского языка, а заявление об отставке учителя было принято.

Подобный опыт заставил Сарноффа задуматься о карьере газетного репортера. В те времена, когда десятки нью-йоркских ежедневных газет ожесточенно конкурировали друг с другом за сенсации, тиражи и рекламные площади, жизнь репортера считалась захватывающей и гламурной. Газетный репортер должен был быть быстрым и находчивым, ему часто приходилось ввязываться в переделки и смелые авантюры, держа руку на пульсе большого города. И вот однажды днем Сарнофф отправился в офис газеты Джеймса Гордона Беннета «New York Herald» на Геральд-сквер. Беннетт, отец сенсационной «желтой» журналистики в Америке, превратил «Геральд» в одну из самых влиятельных газет в городе. Направленный в отдел кадров, Сарнофф получил информацию о том, что он может работать посыльным за пять долларов в неделю плюс десять центов в час за сверхурочную работу, ему выдали форму и велосипед. Была только одна проблема: его новым работодателем оказалась вовсе не газета «New York Herald». Это была компания «Commercial Cable Company», чьи офисы находились по соседству. Он зашел не в то здание. Так, благодаря удаче или счастливой случайности, будущий председатель совета директоров «Radio Corporation of America» оказался не в газетном бизнесе, а в зарождающейся индустрии радио и электроники – той самой индустрии, которая при жизни Сарноффа стала причиной гибели большинства нью-йоркских газет, включая «Геральд».

Так случилось, что одним из крупнейших абонентов Commercial Cable в то время была газета «Геральд», и значительная часть работы Сарноффа была связана с доставкой телеграфных депеш в газету и из нее. Для того чтобы понимать приоритет передаваемых сообщений, ему было необходимо быстро освоить азбуку Морзе. Таким образом, еще будучи подростком, он осознал растущее значение радиотелеграфии – «беспроводной», как ее называли, – как средства передачи новостей. В свободное время он начал читать все, что мог найти о новом способе связи, а в свободные часы ему разрешалось тренироваться на телеграфном ключе и записывать кодированные разговоры между своим офисом на Геральд-сквер и молодым коллегой, работавшим в офисе компании Commercial Cable в центре города на Брод-стрит.

С начала века в области радиосвязи были достигнуты большие успехи. В 1901 году детище Гульельмо Маркони продемонстрировало свои глобальные возможности, когда слабый сигнал, переданный через Атлантику с английского побережья Корнуолла, был принят в Сент-Джонсе (Ньюфаундленд), и уже совсем скоро по примитивным эфирным частотам помимо точек и тире стали передаваться голоса и обрывки музыки, хотя зачастую и очень неразборчиво. Не нужно было обладать большим воображением, чтобы понять, что по мере совершенствования техники эфир можно использовать для передачи не только новостей, но и развлечений из одной части света в другую, и что эти развлечения могут иметь коммерческую ценность, подобно кинофильмам.

Военно-морской флот США дошел до того, что провел технико-экономическое обоснование возможности использования радиосигналов для замены стай почтовых голубей. Однако коммерческие возможности радио не привлекли внимания широкой общественности – возможно потому, что эту технологию было очень трудно представить. Было достаточно легко понять, как человеческий голос или электрический ток можно передать по проводам. Каждый ребенок, в конце концов, мог соорудить своеобразный телефон из двух бумажных стаканчиков и веревки, а использование телефонной связи в бизнесе и быту стремительно расширялось. Но то, что звуки могут распространяться по пустому эфиру в электронном виде, было трудно понять, как и то, что однажды будет создана система, позволяющая наполнить эфир тысячами невидимых цветных картинок, которые смогут улавливать миллионы домашних приемников. Для широкой публики радио оставалось интересной штуковиной, уделом нескольких ученых и операторов, разбросанных по горстке станций в отдаленных местах, но не имело большого социального значения. Когда было объявлено о планах строительства флагманского корабля британской компании White Star Line «Титаник» и стало известно, что судно будет оснащено системой радиосвязи, большинство людей предположили, что это не более чем рекламная уловка. Когда Дэвид Сарнофф попытался объяснить своей матери, что такое радиотелеграфия и радиотелефонная связь, Лия Сарнофф не смогла этого понять, и поэтому не имела представления о новой работе сына. Это смущало ее. Когда друзья спросили Лию, чем занимается юный Дэвид, она сказала, что он стал сантехником, на что они ответили: «Вот и славно!».

Однако сантехника была единственным предприятием, которым Дэвид Сарнофф не занимался. Каждое утро, прежде чем прийти на работу в компанию Commercial Cable, он четыре часа собирал и доставлял газеты в семейный газетный киоск. По вечерам, когда он не изучал электронику, он занимался хором. Однако в 1906 году, когда Сарноффу не исполнилось и шестнадцати лет, произошли два взаимосвязанных события, которые на время приостановили его карьеру. Приближались еврейские праздники Рош Хашана и Йом Кипур, и Сарнофф попросил у своего работодателя отгулы без содержания, объяснив это тем, что он нужен в хоре. Ему было прямо сказано, что он не только не может получить эти дни, но и что за такую просьбу он будет уволен. Это был двойной удар, потому что одновременно по естественным причинам заканчивалась и его полезность в хоре как мальчика-сопрано. Хормейстер уже вычел из его зарплаты пятак за то, что он не смог дотянуться до высокого Си.

Вскоре он нашел другую работу – в американской компании «Marconi Wireless Telegraph Company». Работа была достаточно скромной – офисный работник. Начальная зарплата составляла всего 5,50 долл. в неделю без учета сверхурочных. Но важно было то, что теперь он работал на изобретателя, которому принадлежал первый патент на беспроводное телеграфирование с использованием электромагнитных волн – самого Маркони, который также разработал принцип антенны. Преемник компании Маркони будет называться «Radio Corporation of America».

В течение следующих нескольких лет Сарнофф работал на Маркони, неуклонно продвигаясь по служебной лестнице: до помощника радиста с зарплатой шестьдесят долларов в месяц, а затем до полного оператора с зарплатой семьдесят долларов в месяц. Большую часть времени он теперь проводил на удаленных аванпостах и на судах в море, выполняя функции «искры» для судоходных компаний, установивших системы Маркони. Весной 1912 г. он снова оказался в Нью-Йорке, где на верхнем этаже универмага Джона Уонамейкера была установлена радиостанция. Аналогичная станция была установлена в филадельфийском магазине Wanamaker, и заявленной целью двух станций было облегчение межофисной связи и заказов между двумя филиалами. На самом деле это был скорее пиар-ход. Компания Wanamaker's предполагала, что, подобно электропоезду Морриса Кона, присутствие радиостанции в магазине привлечет толпы покупателей, и оказалась права. Покупатели собирались у стеклянной витрины маленькой студии, чтобы посмотреть, как молодой Дэвид Сарнофф бодро отправляет и принимает сообщения между Нью-Йорком и Филадельфией по новомодной беспроводной связи. Расположение станции на верхнем этаже служило двойной цели. Отсюда был лучше прием сигнала, но, кроме того, для того чтобы увидеть передачу, клиентам Wanamaker приходилось проходить через все остальные торговые залы, где были и другие соблазны. Это было одно из первых коммерческих применений радио.

Ранним вечером 14 апреля 1912 г. Дэвид Сарнофф, надев гарнитуру и нажимая на маленькие кнопки, выполнял свою рутинную работу в компании Wanamaker's – работу, которая могла показаться ему скучной и даже несколько унизительной, ведь он, по сути, выступал перед зрителями. И вдруг он получил слабый и чужой сигнал. Как он быстро определил, это был сигнал с корабля S. S. Olympic, находящегося в 1400-х милях от него в северной Атлантике. После того как он попросил повторить сигнал, его смысл стал ясен. «Титаник», направлявшийся в Нью-Йорк, на полном ходу налетел на айсберг и стал стремительно тонуть. На помощь ему шел «Олимпик». Сарнофф немедленно направил всю мощность своего радиоприемника на сигнал «Олимпика», который снова и снова повторял сообщение «SOS».

«Титаник», прославленный как венец британского судостроения и гордость компании White Star Line, был самым большим, самым быстрым и самым роскошным океанским лайнером в мире. Его строительство и спуск на воду получили широкую огласку, и он был признан «непотопляемым». Это был первый рейс лайнера, и на его борту во время торжественного перехода находились сотни выдающихся американцев и европейцев. Происходила одна из самых страшных морских катастроф в истории.

Пытаясь связаться по радио с другими судами, которые могли находиться в этом районе, Сарнофф позвонил в газеты, и уже через несколько часов на улицах появились специальные выпуски. С наступлением ночи магазин Wanamaker's не закрывался, и толпы друзей и родственников пассажиров «Титаника», а также просто любопытных вливались внутрь, умоляя сообщить о выживших. Чтобы защитить Сарноффа от толпы и обеспечить ему тишину, необходимую для расшифровки сигналов, пришлось установить полицейскую баррикаду. В студию вместе с ним были допущены лишь несколько особых людей – Винсент Астор, чей отец, Джон Джейкоб Астор, находился на корабле, и сыновья Исидора Штрауса, главы компании Macy's, который также был на борту. Тем временем в Вашингтоне президент Уильям Говард Тафт приказал отключить все другие радиостанции США, чтобы ничто не мешало сигналам, которые Сарнофф принимал на Wanamaker's. В 2 часа 20 минут по атлантическому времени прозвучало сообщение о том, что «Титаник» затонул.