Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

Сарнофф тем временем активно искал новые способы популяризации радио как средства развлечения и продажи радио широкой публике. Ему нужен был еще один «Титаник», но желательно не мрачный, а такой, который был бы живым, интересным, веселым и популярным. В 1921 г. он решил, что нашел именно то, что искал.

2 июля того года – в субботу вечером в середине длинного уик-энда по случаю праздника Четвертого июля – чемпион мира в тяжелом весе американец Джек Демпси должен был сразиться с иностранным претендентом по имени Жорж Карпантье, известным как «человек-орхидея из Франции». Страна была охвачена патриотическим ажиотажем по поводу этого события. Ставки на миллионы долларов, многие из которых были сделаны Мейером Лански и его людьми, зависели от результата. Места на арене в Джерси-Сити, где должен был состояться поединок, были распроданы за несколько месяцев вперед, а спекулянты продавали билеты по тысяче долларов за штуку. Дэвид Сарнофф предложил компании RCA организовать прямую трансляцию поединка из зала ринга.

Некоторые руководители RCA отнеслись к этому с сомнением. Во-первых, у RCA не было радиостанции в окрестностях Джерси-Сити, и как можно было бы вести трансляцию? Кроме того, поскольку в стране существовала лишь небольшая горстка кристаллических радиоприемников, принадлежащих радиолюбителям, как широкая публика сможет принять передачу? Дэвид Сарнофф взялся за решение этих проблем, но времени на это у него было очень мало. Компания General Electric, как оказалось, только что завершила строительство самого большого в мире радиопередатчика, и Сарнофф предложил RCA «позаимствовать» его для поединка. Но тут возникла загвоздка. Передатчик GE был построен по контракту для ВМС США, которым он и принадлежал, а военно-морское начальство не желало предоставлять свой дорогостоящий новый аппарат для призовых боев. Однако житель Нью-Йорка Франклин Д. Рузвельт, занимавший при Вудро Вильсоне пост министра военно-морского флота, как предполагалось, все еще обладал определенным влиянием на своих бывших коллег по флоту. К Рузвельту обратились, и оказалось, что он тоже является поклонником Демпси. Ему удалось убедить представителей военно-морского ведомства расстаться со своим передатчиком ради поединка и «славы Америки».

Тем временем Сарнофф знал, что в результате проведенных ранее экспериментов с радиосвязью между движущимися поездами над железнодорожной станцией Хобокен, расположенной всего в двух с половиной милях от арены в Джерси-Сити, стояла неиспользуемая высокая передающая башня. Военно-морское оборудование было доставлено в Хобокен, подключено к вышке, и раздевалка носильщиков на железнодорожной станции в Хобокене превратилась в радиостанцию. Затем удалось убедить телефонную компанию провести линию между станцией и местом проведения боя.

Оставалась только одна проблема – как публика сможет услышать трансляцию, но Сарноффу казалось, что ответ достаточно прост – в кинотеатрах. Связались с Маркусом Лоу из MGM, отвечавшим за кинотеатры своей компании, и он быстрее других оценил коммерческие возможности этого проекта. За долю в кассовых сборах Лоу передал свою сеть нью-йоркских кинотеатров и установил в них дополнительные колонки и усилители.

Прямая трансляция прошла с большим аншлагом по всему мегаполису: семьи из других районов стекались в Нью-Йорк, чтобы купить драгоценные билеты. К большему счастью, Джек Демпси победил, как все и надеялись, нокаутировав красавца-француза в четвертом раунде. Честь Америки была защищена. Бокс получил первые миллионные кассовые сборы: более 90 000 зрителей заплатили за билеты на арене 1 700 000 долларов. Сам Демпси получил 300 000 долларов. Утешительный приз Карпентье составил 215 000 долларов. RCA и MGM заработали еще сотни тысяч на самой большой в истории аудитории радиослушателей. Гений молодого Дэвида Сарноффа снова стал предметом обсуждения за обеденными столами. Как и внезапный спрос на радиоприемники. Практически в одночасье RCA оказалась в бизнесе по производству радиоприемников. Сарноффу повысили зарплату и дали новую должность – генеральный менеджер RCA.

Конечно, этот новый всплеск славы и общественного признания Дэвида Сарноффа не обеспечил ему мгновенной популярности в корпоративных рамках компании. Напротив, корпоративная ревность, как она есть, вызвала неприятие в одних кругах и возмущение в других. Во-первых, это его очевидная молодость, очевидный ум, очевидный факт, что он был на слуху у генерального директора компании. Кроме того, он не имел даже диплома о среднем образовании и был евреем. Кроме того, несмотря на то, что он был очень почтителен и вежлив с теми, кто занимал более высокие посты, чем он, в отношении тех, кто стоял на ступеньку или две ниже, у него была довольно отстраненная манера поведения – немного нахальная и самоуверенная, если не сказать снисходительная. Его нельзя было назвать красивым молодым человеком, но у него были большие, яркие глаза, и казалось, что он всегда ухмыляется какой-то своей внутренней шутке. Иными словами, он выглядел весьма довольным собой, на что имел полное право, но сказать, что это нравилось его коллегам по работе, было бы далеко от истины. Более того, при любой возможности они нещадно его гоняли. На его стол попадали заведомо невыполнимые задания. В его кабинет направлялись как самые трудные, так и самые скучные продавцы. Если удавалось найти способ, пусть даже самый ничтожный, выставить Дэвида Сарноффа в смешном свете, а еще лучше – в ошибочном, – это делалось. Но – и это было самым раздражающим в этом человеке – несмотря на все это, его, казалось, невозможно было расстроить. Казалось, ничто не может стереть с его лица ухмылку, уверенность в себе и успех.

Если не сказать больше, самоуверенность Дэвида Сарноффа, казалось, становилась все более умопомрачительной. Он уже начал думать о себе в морских терминах – как о человеке «на мостике», шкипере большого корабля, лоцмане, прокладывающем курс радиосвязи через бурные моря будущего. Он проводил параллель между датой своего рождения в 1891 г. и «рождением электрона», как будто в результате совпадения этих дат его ждала какая-то космическая судьба, не обращая внимания на то, что изначально он выбрал для своей карьеры именно газетную работу, а не электронику.

Но несомненно, что в тридцать лет Дэвид Сарнофф уже был будущим магнатом.

В известном романе Бадд Шульберг обратился к вопросу «Что заставляет Сэмми бежать?». Но в случае многих из этих восточноевропейских историй успеха можно задать вопрос: бежали ли они за чем-то или от чего-то? В отличие от спокойных немецких евреев, которые приехали в Америку с намерением улучшить свое положение, потому что Америка была «страной золотых возможностей», потому что там в XIX веке можно было сколотить состояние, и они рассчитывали его сколотить, русские приехали по совершенно другим причинам. Они приехали, чтобы спасти свою жизнь и жизнь своих детей. Успех был последним, о чем они думали, тем более успех масштаба Сэма Голдвина, Сэма Бронфмана, Дэвида Сарноффа или даже Мейера Лански. Однако успех все равно пришел, причем так быстро и почти как безумное везение или случайность. Этого ли они хотели? Вначале, конечно, нет, а теперь это было сильнее, чем они когда-либо мечтали, и больше, чем ради ощущения психологического комфорта.

К тому же они были выходцами из русско-еврейской культуры, которая веками учила, что бедность – это высокая честь. Сама бедность была святой. Бедный человек благословеннее богатого – так учил Талмуд, так проповедовали раввины. Нельзя одновременно поклоняться Богу и мамоне. Быть евреем – значит быть бедным и страдать. Возможно, это помогает объяснить любопытное раздвоение личности этих ранних восточноевропейских магнатов, почему они могли быть любящими мужьями и отцами дома, но адскими дьяволами в офисе. У Сэма Голдвина была и своя нежная, щедрая сторона. Когда дальние родственники в Польше узнали об успехе своего родственника, они написали ему письмо, рассказав о своих проблемах. Вскоре он уже регулярно посылал за океан деньги и одежду людям, которых никогда не видел. И при этом он был человеком, который действительно верил, что «счастливая компания» не может сделать хороший продукт. Возможно, это происходило потому, что Америка давала таким людям, как Голдвин, больше, чем они просили, больше, чем их учили, что правильно, и им было неловко, даже стыдно, что их застукали за принятием этого тени и призраки их гордых, бедных предков.

Нигде эта еврейская дилемма не проявилась так ярко, как в истории Анзи Езерски. Коснувшись золотого жезла Голливуда, получив чек на десять тысяч долларов – больше денег, чем она когда-либо видела в своей жизни, попав на частный обед с Голдвином, получив потрясающий контракт от Уильяма Фокса, она повела себя, можно сказать, довольно глупо. На обеде с Голдвином она почти бессвязно лепетала об «искусстве». А когда ей предложили контракт с Фоксом, она просто сбежала. После голливудского опыта весь ее талант словно иссяк, и прошло несколько лет, прежде чем она снова смогла писать. Но Голливуд не был полностью виноват в этом.

В 1950 г., в возрасте 65 лет и практически забытая, она написала мемуары «Красная лента на белом коне», в которых попыталась разобраться в том, что произошло столько лет назад. Взволнованная продажей фильма, с десятитысячным чеком от Голдвина за продажу первого романа в руках, она с нетерпением бежала к отцу, ожидая от него похвалы, гордости или поздравлений. Ее ждало разочарование. Ее отец, старосветский Иеремия с Хестер-стрит, проводил дни в синагоге или в своей многоквартирной квартире над своими филактериями и священными книгами. Видя достижения дочери, он нещадно ругал ее за то, что она озабочена деньгами и земным успехом. По его мнению, единственная земная задача женщины – выйти замуж и родить детей. Она не сделала ни того, ни другого. С таким же успехом она могла бы умереть или, что еще хуже, никогда не родиться. Когда она вспомнила эту ужасную сцену:

«Горе Америке! – причитал он. – Только в Америке это могло случиться – с такой невежественной штучкой, как ты, писательницей! Что ты знаешь о жизни? Историю, философию? Что ты знаешь о Библии, основе всех знаний?»

Он встал, как древний патриарх, осуждающий неправедность. Черная ермолка оттеняла его белые волосы и бороду. «Если бы ты только знала, как глубоко твое невежество...».

«А что ты сделал со всеми своими знаниями? – спросила я. – Пока вы молились и превозносили свою Тору, ваши дети работали на заводе, зарабатывая на хлеб».

Его ослепленное Богом лицо возвышалось надо мной. «Что? Я должен был продать свою религию? Бог не продается. Бог превыше моей собственной плоти и крови..»..

«Ты не человек! – продолжал он. – Может ли эфиоп сменить кожу, или леопард – пятна? Не может быть добра и от вашего злого поклонения Маммоне. Горе! Горе! Бесплодное сердце твое смотрит из глаз твоих».

Его слова были солью на мои раны. В отчаянии я подхватила сумочку и перчатки и повернулась к двери.

«Я вижу, ты спешишь, готовая убежать. Бежать! Куда? Ради чего? Чтобы занять более высокое место в Вавилонской башне? Чтобы заработать больше денег на своем невежестве?»

«Бедность для еврея, как красная лента на белом коне. Но ты уже не еврейка. Ты – мешумедка, отступница, враг собственного народа. И даже христиане будут ненавидеть тебя».

Я бежала от него в гневе и обиде. Но это было бесполезно. Я никогда не могла от него убежать. Он был совестью, которая осуждала меня...».

Эта сцена иллюстрирует не просто столкновение культур. Это скорее конфликт верований, конфликт совести. В Америке переворачивалась с ног на голову целая история и система верований, а люди, которых учили верить в аристократию бедных, пытались приспособиться к обществу, принимающему аристократию богатых. Анзя Езерска оказалась недостаточно жесткой, недостаточно циничной, недостаточно бессердечной, чтобы избежать «осуждающей совести» своего отца-еврея. Зажатая между двумя мощными силами, она боролась недолго, а затем отказалась от борьбы.

Так что, возможно, одной из причин, заставивших Сэмми бежать, было жгучее внутреннее сомнение – чувство вины, которое никак не проходило, – в достойности успеха, вполне реальный страх, что успех – это зло, безбожие. Ассимиляция не была бесплатной. Одна из ее цен – постоянный внутренний конфликт, кризис совести, раздвоение души.

11. СДЕЛКИ

К 1928 году всем стало ясно, что отмена запрета – лишь вопрос времени. Он никогда не работал и, казалось, никогда не сможет работать. И хотя прошло еще пять лет, прежде чем Юта стала тридцать шестым штатом, ратифицировавшим поправку об отмене запрета в декабре 1933 г., эти пять лет дали Сэму Бронфману все необходимое время для разработки планов по выходу – наконец-то законным путем – на прибыльный американский рынок спиртных напитков. В 1928 г. он принял решение, которое превратило его из миллионера в миллиардера в буквальном смысле слова.

Он полагал, что до тех пор, пока действовал запрет, американцы будут мириться с «ротгутом» из сомнительных источников. Но после отмены запрета он полагал, что вкусы потребителей потребуют полностью выдержанного и созревшего виски и что американцы охотно заплатят за него. Исходя из этой теории, Бронфман начал выдерживать огромные запасы виски на своих канадских складах. Конечно, это была авантюра, и риск был немалый. Это означало, что его спиртные напитки не будут продаваться на оживленном и жаждущем рынке, а акционерам Seagram's придется затянуть пояса в этот неопределенный период. Предчувствие г-на Сэма могло оказаться ошибочным. Вкусы американцев могли настолько испортиться за почти пятнадцать лет действия сухого закона, что рядовому потребителю уже было все равно, что находится в его бокале. Но мистер Сэм, как обычно, был уверен, что не ошибся. И в результате, когда продажа спиртных напитков в США вновь стала легальной, компания Seagram's получила в свое распоряжение самый большой в мире запас полностью выдержанного ржаного виски и бурбона.

Тем временем были предприняты и другие подготовительные шаги. Были арендованы офисные помещения в новом престижном нью-йоркском здании Chrysler Building, на тот момент самом высоком небоскребе в мире. Узнав, что винокурня «Rossville Union Distillery» в Лоренсбурге, штат Индиана, выставлена на продажу, г-н Сэм приобрел ее за 2 399 000 долларов наличными. А в 1930 г. он привлек к сотрудничеству молодого шотландца Калмана Левина и присвоил ему старосветский титул, который Бронфман никогда ранее не использовал в своей компании, – мастер-блендер.

Калман Левин родился в России в 1884 году и в раннем возрасте вместе с семьей эмигрировал в Шотландию. Он был мягко воспитан, хорошо говорил с британским акцентом, которым восхищался мистер Сэм, и по его поведению можно было предположить, что он скорее университетский дон, чем эксперт по виски. Действительно, Левин долгое время занимался научным изучением спиртных напитков – не только их физических характеристик, таких как вкус, аромат, цвет, текстура и «ощущение», но и почти духовных ассоциаций, связанных с определенными вкусами, поскольку, в конечном счете, обоняние и осязание блендера основаны больше на интуиции, чем на чем-либо еще. Левин вырос в виски-бизнесе. Вместе со своим шурином он работал блендером в компании Ambassador Scotch, а некоторое время управлял собственной небольшой винокурней в Глазго под названием Calman Levine and Company, которая производила элегантный шотландский виски под названием Loch-broom. В качестве мастера купажа Lochbroom, – большинство шотландских виски являются купажами, – Левину приходилось ежедневно пробовать и выплевывать буквально тысячи различных комбинаций из огромной библиотеки маленьких бутылочек, прежде чем он приходил к формулам, которые, по его интуитивному мнению, были удовлетворительными. Мистер Сэм часто говорил об «искусстве» смешивания, но на самом деле знал о нем очень мало. Теперь Калману Левину предстояло стать его художником-резидентом. Он был представлен сотрудникам Seagram как приз корпоративного шоу-бизнеса, и, конечно же, выглядел соответствующим образом – джентльмен и ученый, занимающийся торговлей спиртными напитками в Северной Америке, зачастую смертельно опасной. Его назначение было в некотором смысле двойным. Его присутствие и титул должны были использоваться для обеспечения престижа и блеска имени Seagram, когда оно впервые респектабельно дебютирует на американском рынке. А в процессе работы ему предстояло создать флагманский бленд, который с гордостью понесет знамя Seagram по Соединенным Штатам.

Левину потребовалось почти четыре года, чтобы разработать формулу, которую он считал выигрышной, но торопиться было некуда. Искусство мастера купажа не может быть реализовано в сжатые сроки. Миллионы комбинаций были опробованы в ходе, казалось бы, бесконечно скучной рутины – нюхать, пить, катать виски на языке, выплевывать, делать заметки. Но, если продолжить художественную метафору, в конце поиска правильного расположения красок на холсте всегда ждала манящая награда художника. К началу 1934 года Левин и его сотрудники сузили свой выбор до примерно двух десятков различных образцов, которые были последовательно пронумерованы, и начались долгие часы сравнений, часто затягивавшиеся до ночи. Наконец, решение было принято. Победителем был признан образец номер семь. Теперь оставалось только дать новому виски название. «Мы не можем назвать его просто «Номер семь», – сказал кто-то, на что мистер Сэм ответил одним словом: «Корона». Так родился Seagram's Seven Crown.

Добавление слова «корона» было характерно для мистера Сэма. Он был в восторге от королевской власти и все еще хранил яростную надежду, что британская корона однажды сделает его рыцарем. Слова «Seagram» и «Seven», конечно, уже были аллитерационными, и, добавив слово Crown, компания Seagram's хотела сказать, что этот виски является их коронным достижением. Таким образом, компания Seagram's приподнимает шляпу перед королевской семьей. Это был один из многих подобных жестов. Ранее г-н Сэм приобрел винокурню Chivas в Абердине прежде всего потому, что Chivas также управляла подразделением по производству изысканных продуктов питания, которое поставляло продукты королевским особам во время их ежегодных летних визитов в замок Балморал. Таким образом, Chivas Foods заслужила королевский титул: «Поставщик продуктов и блюд для Его Величества короля». К сожалению, мистеру Сэму так и не удалось получить королевский титул на шотландский виски Chivas Regal, хотя он очень старался, используя слово «Regal», хотя ему бы очень хотелось, чтобы оно было изображено на его этикетке. Другие продукты Seagram также навевали мысли об английской аристократии – например, «Lord Calvert», «Crown Royal», «Royal Salute».

Но Seagram's Seven Crown было умным названием и по другим причинам. Например, мистический и магический смысл числа семь – семь морей, семь холмов Рима, семь искусств, седьмая печать в Откровении, семь смертных грехов, семь труб, означающих завершение Божьего замысла. Но семь также было популярным – хотя и без особой причины – числом лет выдержки виски. Seagram's Seven Crown не был виски, выдержанным в течение семи лет, и в его рекламе никогда не было такого утверждения.[23]23
  Однако существовали способы сделать это утверждение подсознательно. В 1941 году была проведена рекламная кампания под заголовком «Семь лет». Более мелким шрифтом было указано, что речь идет о семи годах «с момента отмены».


[Закрыть] С другой стороны, если покупатель решил сделать вывод, что цифра означает возраст виски, то это вполне устраивало и Seagram's, и мистера Сэма. Следующий ход г-на Сэма, после того как он назвал Seven Crown, был не менее остроумным. Он предложил вывести на рынок Seagram's Seven Crown вместе со второй маркой – Seagram's Five Crown, которая продавалась бы по более низкой цене. Таким образом, покупателя можно будет безболезненно ввести в заблуждение, что если «Семь корон» выдерживаются семь лет, то «Пять корон» – пять. «Кроме того, – добавил мистер Сэм, – я всегда люблю ставить на двух лошадей в каждом забеге».

Но когда Seagram's Seven Crown и Five Crown присоединились к другим брендам Seagram – Seagram's 83, Seagram's Gin, Seagram's Rye, Seagram's Bourbon и Seagram's V. O.[24]24
  Еще одно несколько вводящее в заблуждение название марки. Ряд европейских спиртных напитков, в частности бренди и коньяки, использовали инициалы после своих названий – например, «V.S.O.P.», что означает Very Special Old Pale. Большинство несведущих людей полагали, что «V.O.» означает «Very Old». На самом деле, Сэм Бронфман унаследовал эту этикетку от старого Джо Сигма в XIX веке и, как говорят, использовал инициалы для обозначения «Very Own».


[Закрыть] – на рынке, Seven Crown оказался настолько явным победителем, что, казалось, не было никакой необходимости во второй лошади. Уже через два месяца виски Seagram's обогнал по продажам все остальные в США, а через десять лет Seagram's Seven Crown стал самым продаваемым виски в мире. Виски Five Crown был тихо снят с производства, но Калман Левин хорошо выполнил свою работу.

Создавая дистрибьюторские и торговые компании в США, г-н Сэм, естественно, обратился к тем, кто лучше всех знал эту территорию. Как не удивительно, они оказались в рядах недавно уволившихся бутлегеров – людей, которые в течение предыдущих пятнадцати лет полностью или частично занимались преступной деятельностью. И все же, несмотря на то что репутация всех участников алкогольного бизнеса была более чем подмочена, фасад респектабельности приходилось поддерживать. Одним из способов этого были связи с общественностью и реклама, и первые американские рекламные ролики Seagram изобиловали излюбленными темами Сэма Бронфмана – золотыми коронами, шарами, скипетрами, причудливым староанглийским шрифтом и слоганом «Скажи Seagram's и будь уверен», который создавал впечатление, что другим маркам доверять нельзя. В серии «Men of Distinction» для линии Calvert компания Seagram's использовала репутацию выдающихся американцев, чтобы придать своей продукции класс, тон и снобистскую привлекательность.[25]25
  Интересно, что никогда не было выдающегося еврея.


[Закрыть] Ее «Men of Distinction», как объявила компания, получали вознаграждение за свои рекомендации, но в виде взносов в их любимые благотворительные организации, которые есть у всех представителе настоящих «голубых кровей». (То, что в условиях углубляющейся экономической депрессии «Men of Distinction» выбрали себя в качестве любимой благотворительной организации, компанию Seagram's не волновало).

Тем не менее, поначалу проецировать имидж «высшего сословия» было трудновато. Вскоре после «отмены» министр финансов США Генри Моргентау-младший, который оказался немецким евреем, заявил, что канадские винокуры, такие как Бронфман, задолжали Соединенным Штатам около 69 млн. долл. пошлин и акцизов на спиртное, которое они нелегально ввозили в страну в засушливые годы. Между двумя странами разгорелся гневный спор, и в какой-то момент Моргентау пригрозил наложить эмбарго на все товары, импортируемые из Канады, до тех пор, пока не будет выплачен предполагаемый долг, который многие считали скромной суммой для уклонившихся от уплаты налогов. В конце концов Оттава согласилась выплатить двадцатую часть этой суммы, или три миллиона долларов, а Сэм Бронфман согласился выплатить половину этой суммы и выписал чек на 1,5 миллиона. Этим он объявил, что выплатил свой долг, хотя прибыль Seagram за годы сухого закона составила почти восемьсот миллионов долларов.

Во время сухого закона мистер Сэм был увлечен евреем американского происхождения по имени Льюис Розенштиль. Лью Розенштиль, казавшийся выше закона, в годы сухого закона смело переправлял контрабандные спиртные напитки из Англии, Европы и Канады через Сент-Пьер, а затем на грузовиках прямо в Цинциннати, родной город и центр деятельности Розенштиля. В процессе работы он создал гигантскую корпорацию Schenley Distillers. Бронфман и Розенштиль часто встречались во время поездок последнего в Канаду и стали друзьями, играющими в джин-рамми.

При этом, Лью Розенштиль отличался еще более деспотичным и неуравновешенным характером, чем мистер Сэм. По сути, он был, возможно, убежденным социопатом. Убежденный в том, что все в его организации находятся в заговоре против него, он прослушивал телефонные линии всех своих руководителей, а его дом был настоящим шпионским центром. В один из моментов своего долгого правления он решил проверить лояльность своих сотрудников. Он попросил секретаршу позвонить своим подчиненным и сообщить им, что ликеро-водочный барон умирает. Люди торжественно собрались в гостиной своего босса. Вскоре появилась секретарша и прошептала: «Его больше нет». Розенштиль в это время находился в спальне с подслушивающей аппаратурой. Подслушав, что о нем говорят, он с удовлетворением убедился, что все его подозрения подтвердились, и услышал, как его руководители ликуют и поздравляют друг друга с тем, что Мрачный Жнец наконец-то сделал то, что каждый из них всегда хотел сделать. Все еще в пижаме, он спустился по лестнице и уволил их всех.

Он пережил один бурный брак, но второй был еще более бурным. Он женился на бывшей Леонор Кон, бледно-красивой женщине значительно моложе его, которая рано пережила травму: во-первых, смерть матери в автокатастрофе в детстве, во-вторых, воспитание у калифорнийского дяди, который оказался легендарным деспотом Columbia Pictures Гарри Коном, и, в-третьих, непродуманный брак с богатым бизнесменом из Лас-Вегаса по имени Белден Кэттлман в юности.

Вскоре Лью Розенштиль снова травмировал ее. Хотя он обеспечивал ей все мыслимые виды роскоши, она была вынуждена расплачиваться за это унизительными способами. Когда она забеременела вторым ребенком – ее первая дочь была от г-на Кэттлмана, – Розенштиль пообещал выплатить миллион долларов за ребенка, когда он родится. Затем, разгневанный тем, что это была еще одна девочка, он отказался от обещания. Когда она попалась на глаза другому очень богатому человеку, которым оказался Уолтер Анненберг, она попросила у Розенштиля развода. Он отказался, а вместо этого за женой и Анненбергом стали следить детективы, пытаясь выведать грязные подробности о личной жизни издателя. Наконец, Ли попросила развода. Разгневанный Розенштиль конфисковал все предметы одежды, меха и украшения, которые он дарил ей во время брака. Когда же она окончательно ушла из его дома, чтобы выйти замуж за Анненберга, ей пришлось пройти через процедуру досмотра и обыска сумочки телохранителями Розенштиля.

Розенштиль и Бронфман часто обсуждали возможность объединения усилий, и в начале 1930-х годов, когда на горизонте замаячил отмена закона, два алкогольных лорда провели ряд встреч на тему слияния, которое, если повезет, обеспечит им верховный контроль над мировым рынком спиртных напитков. Розенштиль должен был привнести в партнерство знание американской торговли, а Бронфман – свои престижные связи с великими винокурами Шотландии. Партнерство должно было быть пятьдесят на пятьдесят, и с этой целью в 1933 г. Seagram's начала покупать акции Schenley.

Но переговоры стали срываться, когда вдруг выяснилось, что каждый из участников хочет получить пятьдесят один процент в предлагаемом слиянии, и, естественно, ни один из них не был из тех, кто согласился бы на сорок девять процентов. А до критической точки дело дошло, когда Сэм посетил один из заводов Schenley и обнаружил, что по крайней мере одна марка Schenley, Golden Wedding, разливается в бутылки «горячим» способом – прямо из печей, без выдержки. Сэм, конечно, делал это и в прежние времена, но теперь он стремился к легальности, респектабельности, и подобная практика совершенно не вписывалась в аристократический образ, который он хотел создать для Seagram. Бронфман обвинил Розенштиля в том, что тот лжет ему, пытается обмануть его, продает дешевый ротгут, а Розенштиль в ответ назвал мистера Сэма множеством непечатных имен. На последней встрече, посвященной вопросу слияния, они осыпали друг друга проклятиями и оскорблениями, каждый извещал другого о том, что вступил в половую связь с его матерью, и каждый поклялся навсегда уничтожить другого.

Впоследствии, когда Розенштиль говорил о мистере Сэме, он называл его «Сэм Бронф». Бронфман называл Розенштиля «Розеншлемиль»[26]26
  В буквальном переводе «розовый простак». Или даже «дурак», «мудак» и пр. (прим. ред.)


[Закрыть], или, попросту, «мой враг». Результатом размолвки стала яростная конкуренция между двумя гигантами за большую долю рынка, а также убежденность как Seagram's, так и Schenley's в том, что в их организации проникают вражеские шпионы, что некоторые сотрудники, возможно, являются «двойными агентами». Ценных сотрудников постоянно переманивали из одного дома в другой, предлагая деньги за то, что они поделятся своими секретами.

Но эта вражда была любопытна тем, что длилась только в рабочее время. Как Сэм Голдвин и Л. Б. Майер, которые яростно ссорились целыми днями, но при этом проводили много приятных вечеров за игрой в карты, мистер Сэм и Лью Розенштиль оставались приятелями. С девяти до пяти ни один из них не испытывал к другому ничего, кроме неприязни. Но по вечерам и выходным они по-прежнему играли в джин-рамми.

И, конечно, в природе ликеро-водочного бизнеса было много секретов, много тайн, много скелетов в шкафах. Из-за сухого закона этот бизнес стал бизнесом взяток, подкупов, тайных сделок, возможностей для шантажа. Например, во время своих поездок г-н Сэм настаивал на том, чтобы на полках барменов и в витринах винных магазинов марки Seagram's были размещены на видном месте, этикетками наружу. Это означало, что перед визитами г-на Сэма необходимо было посылать людей с авансом, а наличные деньги должны были проходить под прилавками продавцов и барменов. Кроме того, господин Сэм отказывался верить или делал вид, что не верит в необходимость таких взяток, и отказывался компенсировать своим людям эти расходы, а значит, чтобы оставаться в выигрыше, его люди должны были платить из своего кармана.

Затем было любопытное дело Джулиуса Кесслера – загадочное дело, над которым до сих пор иногда размышляют старожилы Seagram's, наряду с вопросом о том, кто и почему убил Пола Матоффа. Кесслер был расточительным и беззаботным человеком, вышедшим из старого треста Whiskey Trust, которого очень любили за его привычку весело раздавать деньги практически всем, кто просил. Однако кратковременная экономическая депрессия 1921 г. привела к банкротству его и без того шаткого ликеро-водочного бизнеса. Некоторое время он пробовал себя в других сферах, в том числе в продаже корсетов, но успеха не добился и в конце концов объявил о своем намерении уехать на пенсию в Будапешт, где дешевая еда, вино и женщины. Все оставшиеся у него средства он передал на попечение своей давней секретарши, некой мисс Бомер, в Нью-Йорке. Когда Юлиусу Кесслеру требовались деньги, мисс Бомер высылала их ему по телеграфу.

Однажды в 1930 г. в офис мисс Бомер явился таинственный посетитель, назвавшийся «венгром», и попросил занять двести тысяч долларов из денег Юлиуса Кесслера. Мисс Бомер связалась с Кесслером, чтобы получить инструкции. Кесслер довольно резко ответил, что венгр – его друг, и она должна дать ему все, что он пожелает. Мисс Бомер выписала чек на двести тысяч долларов, а затем отправила Кесслеру телеграмму, в которой сообщила, что на этом его американские деньги закончились. Кесслер ответил, что ему это известно, и тогда мисс Бомер поинтересовалась, как будет выплачиваться ее зарплата. Кесслер сообщил ей об этом в своем телеграфном ответе. Секретарь ему больше не нужен. Она была уволена. Мисс Бомер, дева, много лет проработавшая в компании Кесслера, в тот же вечер вернулась домой и, видимо, от отчаяния, проглотила яд и умерла.