Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

На протяжении всего строительства дома Сэм не проявлял особого интереса к проекту и был занят съемками фильмов. Более того, к моменту завершения строительства, когда дом был готов к первой годовщине свадьбы и Голдвины могли переехать в него, Сэм даже не посетил строительную площадку. Теперь дом был закончен, вплоть до мельчайших декоративных деталей, включая пепельницы, и Фрэнсис повела мужа осматривать их новое жилище. Он ходил по большим просторным комнатам, смотрел озадаченно и ничего не говорил. Он поднялся по изогнутой лестнице на второй этаж, где Фрэнсис предусмотрела один причудливый штрих, который, по ее мнению, мог бы его позабавить: на каждом из белых полотенец Porthault в ванной комнате она заказала вышить маленькую желтую золотую рыбку, чтобы напомнить ему о его прежнем имени. Она ждала внизу его реакции. Вдруг сверху раздался взрыв. «Фрэнсис!» – закричал он. «В моей ванной нет мыла!»

«Это было совершенно типично для него», – говорила позже Фрэнсис Голдвин. «Его первой жене, должно быть, было ужасно скучно с ним. Он был ужасным человеком. Но я любила этого ужасного человека».

Голдвин любил говорить, что его интересовало только производство «качественных» фильмов. «Качество» и «хорошее, чистое семейное развлечение» были двумя его главными девизами. И в значительной степени он был верен своему слову, создав такие вехи кинематографа, как «Вечный город», «Стелла Даллас» – сначала в 1925 г. как немой, а затем, в 1937 г., как звуковой фильм – «Додсворт», «Эрроусмит» и «Грозовой перевал». Он любил говорить, что одна из его целей в жизни – доказать, «что в кино можно делать прекрасные вещи, чистые вещи».

Мейера Лански также интересовало качество. Подобно тому, как он, обладая снобистскими наклонностями, предпочитал держать «высококлассные» игорные казино в подсобных помещениях шикарных курортов Кэтскилла, а свою бутлегерскую продукцию предлагать более солидным «спикесам» и ночным клубам, а не захудалым салунам, он также был озабочен тем, чтобы его покупатели спиртного получали высококачественный товар. До введения сухого закона алкогольный бизнес в США состоял из небольших семейных винокурен и торговцев, многие из которых были евреями, которые производили спиртные напитки и разливали их по бутылкам, не пытаясь обеспечить последовательность и контроль качества, и две бутылки спиртного под одной и той же этикеткой не были одинаковыми на вкус. Но поскольку американской публике это было безразлично, то, похоже, это и не имело значения. Некоторые виски до сухого закона разливались по бутылкам в том виде, в каком они выходили из бочек. Чаще его разбавляли новым виски, спиртом-сырцом и водой. В 1899 г. группой еврейских винокуров была организована Distilling Company of America – печально известный трест Whiskey Trust, которому некоторое время удавалось контролировать большую часть производственного бизнеса виски в Кентукки. Трест потерпел крах четырнадцать лет спустя, когда не смог конкурировать с более низкими ценами, предлагаемыми региональными винокурами в своих регионах. Кроме того, виски из Кентукки должны были выдерживаться три-четыре года, но затраты на содержание запасов трех-четырехлетней продукции стали непомерно высоки. Чтобы облегчить проблему с денежными потоками, трест продавал виски без выдержки дистрибьюторам в том виде, в каком он выпускался, предлагая дистрибьюторам самим позаботиться о выдержке. Дистрибьюторы, разливавшие виски под своими этикетками, по своему усмотрению либо выдерживали его, либо нет. Большинство из них этого не делали. В результате качество виски было низким или, в лучшем случае, неравномерным. Учитывая количество евреев, вовлеченных в эти недобросовестные сделки с алкоголем, было бы несправедливо сказать, что одним из негласных мотивов движения за запрет был антисемитизм, так же как в следующем году в США было успешно проведено движение по выводу кинобизнеса из-под «еврейского контроля» путем принуждения кинокомпаний к отказу от своих кинотеатров. Намек на то, что сухое право было отчасти антиеврейской реакцией, содержится в аргументах «сухих» о том, что пьянство было причиной большевизма. Большевизм означал Россию, а для большинства американцев Россия означала русских евреев.

Однако закон, вступивший в силу в январе 1920 г., привел к парадоксальному результату: в долгосрочной перспективе он улучшил качество спиртного, которое пили американцы. Запрет быстро заставил бутлегеров быть более осторожными и разборчивыми в том, что они продавали своим клиентам. Конечно, некоторые беспринципные продавцы могли предлагать ядовитый древесный спирт, замаскированный ароматизаторами, и называть полученную продукцию джином из терновника, но это был не самый лучший способ стимулировать повторный бизнес. Мейер Лански и его друзья вполне здраво рассудили, что не стоит распространять информацию о том, что Лански предлагает что-то, кроме настоящего. Точно так же люди, подобные Сэмюэлю Бронфману, стали гораздо тщательнее следить за тем, что они продают таким людям, как Мейер Лански. Некачественная партия виски могла привести к печальному эффекту домино, последствия которого распространялись от несчастного покупателя к местному бутлегеру, его поставщику и, наконец, производителю. На карту могут быть поставлены жизни и деньги. И вот «контроль качества» – понятие, неслыханное до 1920 г., – волей-неволей пришло в ликеро-водочный бизнес, навязанное ему «сухим законом».

Конечно, можно было играть в маленькие игры. Например, скотч, когда Лански только начинал заниматься бутлегерской торговлей, стоил ему около 25 долларов за ящик, включая накладные расходы – подкуп пограничников, наем лодок для перевозки контрабанды через Еврейское озеро, стивидоров для погрузки и разгрузки, а также складирование. Цена на бутлег-скотч составляла около 30 долл. за пятую часть, что давало Лански прибыль около 330 долл. за ящик, или 1500%. Вскоре, однако, ему удалось разработать систему, которая позволила увеличить прибыль в три раза – до 1000 долларов за ящик, или 4500 процентов.

Одна из лазеек в законе Волстеда заключалась в том, что, хотя алкоголь нельзя было продавать, врачи могли выписывать его пациентам, которым он требовался по медицинским показаниям. Поэтому медицинский спирт продолжал производиться в США совершенно легально, и сразу у многих врачей появилось огромное количество случаев, когда для поддержания здоровья пациента требовались ежедневные дозы алкоголя. В каждом крупном американском городе имелся хотя бы один лицензированный государством производитель медицинских спиртных напитков, и Лански со своей группой начал скупать эти компании. Позже Лански признавался, что иногда приходилось применять тактику «силового давления», делая «предложения, от которых невозможно отказаться», но в основном лицензированные производители охотно соглашались на новых партнеров, когда им сообщали о впечатляющих сверхприбылях, на которые они могли рассчитывать.

Система работала следующим образом: каждую кварту нелегально ввезенного шотландского виски смешивали примерно с двумя квартами недорогого, легального и дешевого спирта-сырца. Затем в полученную смесь добавлялись красители, которые придавали ей нужный оттенок. Лански нанял профессиональных химиков и дегустаторов, чтобы убедиться, что конечный вкус виски неотличим от настоящего. Очевидно, что смесь должна была продаваться в бутылках с этикетками, похожими на шотландские, поэтому Лански купил производителей бутылок и типографии, которые изготовили характерные формы бутылок и этикетки Johnnie Walker, Haig and Haig Pinch, Dewar's и т. д., которые были почти идеальными факсимиле. В процессе превращения одной бутылки настоящего шотландского виски в три бутылки поддельной шотландско-спиртовой смеси Лански вскоре занялся риэлтерским бизнесом, поскольку необходимо было также приобрести склады для хранения своих огромных запасов. По оценкам, в разгар сухого закона шестнадцать миллионов галлонов легально произведенного алкоголя использовались для изготовления сорока восьми миллионов галлонов виски «а-ля Мейер Лански».

О Лански часто говорили, что, если бы он выбрал более законное предприятие, он мог бы, обладая деловым гением, возглавить компанию General Motors. В 1925 году сам Лански хвастался, что его бизнес, возможно, больше, чем у Генри Форда, и, возможно, он был прав.

К середине 1920-х годов его доходы были огромны, но вместе с тем росли и расходы. Примерно сто тысяч долларов в неделю – или более пяти миллионов долларов в год – уходило на взятки и «подмазки» городским чиновникам, а также на другие формы защиты. Только в Нью-Йорке взятки полицейским составляли десять тысяч долларов в неделю и выплачивались по всей линии – от капитанов участков до патрульных. Тем не менее, Лански и его партнеры делили между собой чистый доход в размере более четырех миллионов долларов в год, в то время как соблюдение запрета по закону оставалось за кадром. За полтора десятилетия действия запрета федеральные агенты арестовали 577 тыс. подозреваемых в совершении преступлений, конфисковали более миллиарда галлонов бутлегерского спиртного, изъяли 45 тыс. автомобилей и 1300 лодок, предположительно участвовавших в незаконной торговле. И все же помощник министра финансов США Линкольн К. Эндрюс, отвечавший за исполнение закона Волстеда, подсчитал, что удается пресечь менее пяти процентов оборота спиртных напитков. Если посмотреть с другой стороны, то бутлегерство стало самым рентабельным бизнесом в мире.

В 1925 году у Лански возникла еще одна идея для получения денег. Его постоянно тянуло вернуться к своей первой любви – азартным играм, и теперь, хотя он всегда предпочитал иметь дело с состоятельными клиентами, у него возникла идея заработать на бедных. Эта идея пришла ему в голову в шикарном клубе Beverly Hills Supper Club, расположенном недалеко от Ньюпорта, штат Кентукки, – небольшого города, расположенного на берегу реки Огайо рядом с Цинциннати. Ньюпорт, которому благоволило свободолюбивое и подкупаемое городское правительство, превратил Цинциннати в нечто вроде туристического аттракциона, настолько близко он находился к месту, где открыто работали нелегальные игорные салоны, а чопорный и правильный Цинциннати смотрел на это сквозь пальцы. Наблюдая за тем, как официанты в белых халатах и крупье в черных костюмах в «Беверли Хиллз» обслуживают своих раскрученных клиентов, Лански вслух задавался вопросом, нельзя ли предложить такое же удовольствие от азартных игр тем, кто находится на другом конце экономической шкалы. В Италии, отметил он, и других латинских странах существуют национальные лотереи. У ирландцев есть тотализатор. Во всех этих играх за несколько пенни в день рабочий мог рискнуть выиграть огромный банк. Поначалу, когда Лански объяснил, что речь идет о ставках на копейки, его компаньоны отнеслись к этому скептически. Но чем больше он рассказывал о своей идее, тем больше их внимание привлекали машины. Они с Лаки Лучано просидели всю ночь, прорабатывая детали.

Идея была проста. Каждый день клиент должен был покупать трехзначный номер – от 000 до 999. Выигрышное число получалось из якобы не поддающегося проверке источника, который публиковался во всех газетах: например, последние три цифры общего объема продаж на Нью-Йоркской фондовой бирже или суммы ставок на том или ином ипподроме. Таким образом, ни один проигравший не сможет заявить, что его обманули. Выигрышный номер оплачивался с коэффициентом шестьсот к одному, что делало его привлекательным, а поскольку реальная вероятность выигрыша была меньше, чем один к тысяче, прибыль могла быть огромной. Так была изобретена игра в числа, или игра в политику. Лански предложил ввести эту игру в Гарлеме, куда после войны в поисках лучшей работы переехало множество бедных южных негров. Игра сразу же стала хитом в Гарлеме, чем и остается по сей день, а затем ее стали быстро внедрять и в других городских гетто – Кливленде, Детройте, Чикаго и т. д. и т. п.

Как будто таких схем было недостаточно, Лански также разработал то, что он язвительно называл «мой прачечный бизнес». И снова все было до гениальности просто. С доходов от незаконных операций снимались деньги и переправлялись в Швейцарию, где анонимно зачислялись на пронумерованные счета. Затем Лански договаривался о том, чтобы некоторые из его законных предприятий – риэлтерские, складские и т. д. – брали эти деньги в долг. Проценты по этим вполне законным займам перечислялись обратно в карманы Лански и компании. Кроме того, выплата процентов по этим займам являлась налоговым вычетом. По словам Лаки Лучано, «это было похоже на то, как если бы у нас был печатный станок для денег».

Тем временем в Канаде Сэм Бронфман, похоже, открыл для себя аналогичный печатный станок. В связи с расширением бизнеса ему приходилось тщательно следить за своим местонахождением, поскольку, если бы он провел в США не более шести месяцев в течение одного календарного года, его бы обложили американскими подоходными налогами. Кроме того, он стал экспертом и откровенным защитником американских и канадских купажированных виски. Он разработал интересную теорию: конгенеры, или химические альдегиды или эфиры, которые сохраняются в купажированном виски, имеют такую природу, что делают купажированный виски не только более мягким, но и более «безопасным» напитком. Иными словами, если пьющий весь вечер потягивал купажированный виски, он наслаждался приятной эйфорией, которую вызывает напиток, но при этом был менее склонен к опьянению. Кроме того, он меньше страдает от неприятного эффекта похмелья на следующее утро.

Результаты исследования, проведенного лабораторией Pease, похоже, подтверждали мнение Бронфмана, а в отчете Pease было высказано предположение, что купажированное виски, содержащее меньше конгенеров, лучше для здоровья, чем натуральное. Взволнованный Сэм Бронфман нанял психолога, чтобы тот провел серию тестов среди пьющих людей на севере штата Нью-Йорк. Тесты длились несколько недель, и ответы на них измерялись между мужчинами, пьющими натуральный виски, и мужчинами, пьющими купажи. Неудивительно – возможно, учитывая, кто ему платил, – что выводы психолога подтвердили догадки босса. Смеси оказались надежнее. Это доказал «доктор»!

Смеси, был убежден Сэм, можно сделать более приятными для женщин. Само слово «смесь» звучало мягче, уютнее, обнадеживающе, чем резкое «натурал». Джин, по его убеждению, делает пьющих злыми и ссорящимися, и он утверждал, что джин «дольше задерживается в организме», увеличивая тем самым вероятность похмелья. Бренди был «напитком алкоголика», и всякий раз, когда он встречал человека, который пил только бренди, Бронфман был уверен, что за углом находится тюрьма. Его личным напитком всегда был смешанный канадский виски, налитый в высокий стакан с водой или содовой, и чтобы продемонстрировать превосходство смешанных напитков – то есть то, что им можно «доверять», – мистер Сэм, как его теперь повсеместно называли, потягивал свой виски в течение всего рабочего дня и до вечера, и надо признать, что никто никогда не видел его пьяным. Его личные вкусы, разумеется, не мешали ему также торговать джинами и коньяками.

К 1925 году Сэм Бронфман был одним из самых богатых людей Канады, но единственное, что он никак не мог купить, – это статус, респектабельность, легитимность. В Монреале статус давали членство в клубе Mount Royal, директорство в Bank of Montreal, звание члена университета McGill. Но все эти почести каким-то образом ускользали от него. Более того, после того как он был приглашен на обед в Mount Royal Club одним из его членов, того попросили больше не приглашать Сэма Бронфмана в этот клуб. Дело было не только в том, что он был евреем, хотя это еще больше усугубляло неприязнь. Сэр Мортимер Дэвис, еще один монреальский еврей, не только состоял во всех лучших клубах – Mount Royal, Saint James's, Montreal Hunt, Montreal Jockey, Royal Montreal Golf, Forest and Stream, но и входил в совет директоров Королевского банка Канады, а в 1917 г. был посвящен Георгом V в рыцари. Сэр Мортимер занимался табачным бизнесом. Был ли табак более респектабельным, чем спиртное? В чопорной Канаде – да, но Сэм Бронфман, сколько бы он ни протестовал против того, что он всего лишь еще один честный бизнесмен, не мог избавиться от навешанных на него ярлыков «бутлегера» и «торговца ромом».

Отчасти проблема заключалась и в характере Сэма. Он мог быть обаятельным и доброжелательным, но часто ему было трудно скрыть свою грубую сущность. Известно, что у него был вспыльчивый характер, и, если ему перечили, он разражался эпитетами из четырех букв, которые заставили бы покраснеть даже монреальского стивидора. С подчиненными он был авторитарен, как Бурбоны древности, а с высшими чинами или теми, на кого хотел произвести впечатление, – снисходителен и угодлив. Человек, сотрудники которого жили в страхе перед недовольством своего босса, был также человеком, который в собрании людей, над которыми он не имел личного контроля, выглядел неуверенным, застенчивым, испуганным, не мог придумать, что сказать. Лучшее, что можно сказать о Сэме и Сэйде Бронфман в социальном плане, – это то, что они старались – давали пышные развлечения в своем замке в Вестмаунте, – но старались слишком сильно, слишком оборонительно. Они слишком часто выставляли напоказ свои руки, что всегда является фатальной ошибкой в искусстве социального восхождения. Их неуверенность в себе была слишком очевидна. На вечеринке невысокий, пухлый, лысеющий мистер Сэм Бронфман стоял на некотором расстоянии от центра событий, хмурился, сгорбив плечи, словно отгораживаясь от реальных или воображаемых упреков, которые неизбежно должны были последовать.

Хуже всего то, что Сэм Бронфман приехал в умный и цивилизованный Монреаль – город, который, как хотелось бы думать, сочетает в себе лучшие черты Парижа и Лондона, – из дикой западной Канады, с очень скудной историей, не говоря уже об образовании. Более того, история его семьи имела свои сомнительные моменты. В 1920 г. его брат Аллан был арестован за попытку дать взятку канадскому таможеннику, который остановил три неправильно зарегистрированных автомобиля, направлявшихся к границе с ликером Бронфмана. Затем, в 1922 году, шурин Сэма Пол Матофф, женатый на сестре Сэма Джин, был убит из обреза ружья на канадской железнодорожной станции, когда расплачивался за партию спиртного. Семья сразу же заявила, что мотивом убийства было простое ограбление, и убийство г-на Матоффа так и не было раскрыто, и создавалось четкое впечатление, что семья хотела, чтобы все так и было, и больше никаких вопросов не возникало.

Но в 1928 г. произошло событие, которое обеспечило Сэму Бронфману необходимую историю, пусть и заимствованную. В тот год он приобрел фирму «Joseph E. Seagram and Sons, Ltd». Seagram была старой канадской винокуренной компанией с прекрасным старохристианским именем. Теперь, когда винокуренный бизнес Бронфмана мог использовать имя Seagram, Сэм Бронфман мог включить уважаемую историю Seagram в свою собственную, и вскоре, в очень сильно отмытой корпоративной истории, Сэм мог заявить: «Наша компания берет свое начало в 1857 году в Канаде, когда Джо Сигрэм построил на своей ферме небольшой винокуренный завод и продавал свою продукцию в окрестностях».

То, с какой фамильярностью мистер Сэм обращался к «Джо» Сигрему, или «старому Джо», – например, «старый Джо гордился бы нами сегодня», – заставляло думать, что старый Джо был дедом Сэма Бронфмана. Но на самом деле даже история про «старого Джо» была не совсем верной. Действительно, бизнес Seagram ведет свою историю с 1857 года, когда на берегу реки Гранд-Ривер в Ватерлоо (Онтарио) был построен небольшой ликеро-водочный завод. Но строителями были два человека по имени Уильям Хеспелер и Джордж Рэндалл; в 1857 году Джозеф Э. Сиграм был еще шестнадцатилетним фермером из Онтарио, не имевшим никакого отношения к винокурне Хеспелера-Рэндалла. Связь появилась только в 1869 г., когда Сиграм женился на племяннице Уильяма Хеспелера, Стефани, и перешел на работу к дяде своей жены. Через год он выкупил долю Хеспелера в компании и изменил ее название.

Приобретая имя Seagram, Сэм Бронфман, как говорится, попытался сразу заделаться «старыми деньгами». Но приглашения вступить в клубы и занять места в правлениях банков так и не поступили.

Однако время приобретения Seagram нельзя было выбрать более удачно. Благородный эксперимент «сухого закона», с самого начала обреченный на провал, подходил к концу. Это знали все, и отмена Восемнадцатой поправки была лишь вопросом времени. Джин и виски Seagram's были хорошо известны и популярны в США. Промежуток между браком Seagram и Бронфмана и отменой поправки даст мистеру Сэму достаточно времени, чтобы подготовить Seagram's к возвращению – наконец-то законному – на американский рынок.

К этому стремились все иммигранты из Восточной Европы. Но, неожиданно столкнувшись с другой культурой и ценностями в капиталистических демократических странах Северной Америки, каждый русский еврей, пытаясь адаптироваться и ассимилироваться в Новом Свете, по-разному интерпретировал «йихес». Если Сэм Бронфман считал, что йихес достигается через членство в нужных клубах и корпоративных советах, то в старой стране его стремления были бы восприняты с насмешкой, как тривиализация очень сложного понятия.

В России слово «йихес» имело значение «родословная», «генеалогия», «семейный престиж», но это еще не все, поскольку йихес должен быть по праву, честно заслужен, а также унаследован от предков. Йихес не имеет ничего общего с богатством, славой или даже личными достижениями, хотя и имеет большое отношение к тому, из чего состоит аристократия – аристократия образованности, а не денег (как у американцев). В России существовали уровни йихов. Высшая степень икхэ присваивалась ученому талмудисту, божьему человеку, и шадхен, или сваха, тщательно выписывал список ученых, учителей или раввинов в родословной кандидата на брак, будь то мужчина или женщина. Чем длиннее список, тем выше йихес. Богатая еврейская семья предпочтет, чтобы ее дочери вышли замуж за раввинов, пусть даже бедных, а не за просто богатых мужчин. Точно так же она будет искать дочерей раввинов в качестве жен для своих сыновей.

Начиная с благочестивой образованности, далее по шкале йихес идет добродетель, или соответствие моральной чистоте, как божественному закону. Далее следовала филантропия, затем служение обществу добрыми делами. Однако наличие в родословной нескольких поколений йихов еще ничего не гарантировало. Тот, кто не соответствовал стандартам и рекордам своей семьи, быстро лишался йихе.

Роуз Стоукс, как и другие, стремилась к йихесу. Не добившись его в браке, она стремилась к нему через работу в коммунистическом рабочем движении. Но беда в том, что в славные благополучные 1920-е годы никто не хотел слушать о бедах угнетенных рабочих, об эксплуатации бедняков. Ее аудитория уменьшилась, а ее дело устарело. Страсти еврейского радикализма, впервые побудившие Роуз к действию, угасли, были направлены в другое русло, а сама Роуз была почти забыта, хотя ее страсти пылали все так же яростно, как и прежде.

В 1925 году ее имя вновь ненадолго появилось в газетах, когда Джеймс Грэм Фелпс Стоукс подал на развод со своей женой. Еврейская сказка о Золушке закончилась, стеклянная туфелька не подошла. Грэм Стоукс обвинил свою жену в «неправильном поведении», что обычно трактовалось как эвфемизм для обозначения супружеской измены, но в то время это было единственным основанием для развода в штате Нью-Йорк. Роуз тут же выступила с гневным заявлением, в котором отрицала какие-либо проступки со своей стороны, осуждала нью-йоркские законы о разводе и заявляла, что они с мужем уже много лет не расходятся во мнениях по многим вопросам, как политическим, так и другим. Ее горькое заявление не преследовало никакой цели, кроме того, что оно вновь вывело на страницы газет все старые дела, связанные с процессом по делу о мятеже в Канзас-Сити. Впрочем, это была попытка сохранить хоть какой-то последний обрывок отношений. В конце того же года Грэм Стоукс получил развод.

Вскоре после этого он женился на Леттис Сэндс, представительнице известной в обществе нью-йоркской семьи, которая через брак была связана с чикагской семьей Пири, основавшей компанию Carson, Pirie, Scott. Новоиспеченные мистер и миссис Стоукс поселились в квартире на Гроув-стрит, 88, в Гринвич-Виллидж, неподалеку от Университетского дома поселений, где он по-прежнему активно работал, и основанного им дома Хартли. Некоторое время после этого Роуз снимала квартиру на Кристофер-стрит, прямо напротив крошечного парка, разделяющего улицы Гроув и Кристофер, в пределах видимости от новой квартиры Стоуксов. Создавалось впечатление, что она поселилась там, чтобы следить за своим бывшим мужем и его новой женой. Новая миссис Стоукс, однако, не знала об этом, а ее муж если и знал, то никогда об этом не говорил. А вот кухарка Стоуксов, Анна, которая тоже работала у Роуз и которой она нравилась, была в курсе. Более того, это очень нервировало Анну. И только когда через несколько лет Роуз, наконец, оставила свое одинокое и злобное бдение на Кристофер-стрит и переехала в другой район города, Анна призналась Леттис Стоукс, что ей постоянно снился кошмар о том, что эти две женщины живут так близко друг от друга. Она боялась, что, когда Леттис будет выгуливать свою собаку, которая раньше тоже принадлежала Роуз, та узнает Роуз на улице, побежит к ней, и произойдет неприятная стычка. Но в анонимности нью-йоркских улиц этого не произошло, и жена с бывшей женой так и не встретились.

В конце 1920-х годов Роуз продолжала участвовать в забастовках, демонстрациях и рабочих митингах – маршировала, кричала, держала в руках плакаты, была всегда энергичным и пламенным боевиком. В 1929 г. ее снова арестовали во время забастовки швейников, и тогда же стало известно, что она тайно вышла замуж за восточноевропейского еврея Исаака Ромена, которого называли «преподавателем языка».[22]22
  По крайней мере, так его описывала газета New York Times. Возможно, из-за того, что сама Роуз к тому времени погрузилась в безвестность, существует некоторая путаница в отношении личности ее теневого второго мужа. В Универсальной еврейской энциклопедии (1943 г.) его зовут В. Дж. Джером, и он описывается как «марксистский писатель и редактор».


[Закрыть] В том же году демонстрация против репрессий против народа Гаити переросла в насилие, и Роуз была госпитализирована с многочисленными ушибами и синяками. В то время она и ее новый муж жили на Второй авеню, 215, в мрачном районе рядом с Четырнадцатой улицей, где, как говорили, бедность стала ей привычна. Она выглядела еще более гордой и красивой, чем тогда, когда два десятка лет назад вышла замуж за богатого человека. Однако она продолжала пользоваться именем Роуз Пастор Стоукс, именем, которое сделало ее знаменитой, несмотря на то что журнал Social Register уже давно перестал присылать ей свою маленькую ежегодную анкету и убрал ее со своих страниц.