Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

2. ПОЧЕМУ ОНИ ПРИЕХАЛИ

Пути восточноевропейских евреев в Америку были извилистыми, трудными и запутанными. Не было двух совершенно одинаковых историй, хотя общая тема была – побег. И все они требовали общего элемента – мужества.

Шмуэль Гельбфиш, например, родился в Варшавском гетто, вероятно, в 1879 году. Позже он укажет год своего рождения – 1882-й, а поскольку в Нью-Йорк он приехал без паспорта и других документов, его утверждение никак не могло быть опровергнуто. Его отец был человеком Книги и большую часть времени проводил за бесконечным изучением Талмуда. Но его мать была ростовщицей и, как таковая, была женщиной, имеющей определенное значение в обществе, хотя и не всегда популярной, когда стучалась в дверь, чтобы получить ссуду. Она была необычна еще и тем, что умела читать и писать и зарабатывала дополнительные деньги на написании писем для своих друзей и соседей их родственникам в США. Но, несмотря на все эти преимущества, ее сын был непоседливым мальчиком, которому не нравилось строгое православие отца. В 1896 году, когда ему было то ли четырнадцать, то ли одиннадцать лет, он решил сбежать из дома и отправиться в страну золотых возможностей. Он незаметно «позаимствовал» один из отцовских костюмов, попросил знакомого портного перекроить его по своему размеру и с небольшой суммой денег, которую удалось скопить, плюс несколько рублей, опять же позаимствованных из маминой копилки, отправился более или менее пешком – прося подвезти, где только можно, – к немецкой границе.

На границе он дал обычную взятку стражнику, который пообещал провести его через границу. Охранник взял деньги, но затем предал его и пригрозил отправить обратно. Под предлогом того, что ему нужно в туалет, Гельбфиш оказался в туалете с высоким окном, выходящим на реку Одер. Он прильнул к окну, выбросился в реку и вплавь добрался до Германии, где перебрался в Гамбург.[5]5
  Позже он хвастался, что сумел переплыть Одер, хотя никогда не умел плавать.


[Закрыть] К тому времени как он добрался до Гамбурга, его деньги закончились. Бродя по улицам и размышляя, что делать дальше, он заметил магазин с названием, которое показалось ему знакомым. Он заговорил с хозяином магазина по-польски и обнаружил, что нашел земляка. Когда молодой Гельбфиш рассказал о своем бедственном положении, поляк вышел из магазина и стал бегать по окрестностям, собирая деньги для беженца. За несколько часов этот добрый человек собрал достаточно денег, чтобы Шмуэль смог заказать билет на пароход до Англии.

В Лондоне Гельбфиш, снова оставшись без гроша, провел три дня и ночи в Гайд-парке, где его адресом была скамейка напротив входа в старый Carlton House, с которой он наблюдал за гостями отеля, прибывающими и уезжающими в своих блестящих нарядах через большие стеклянные двери. Однако на четвертый день его забрала благотворительная еврейская организация, которой с некоторым трудом удалось найти дальних родственников Гельбфиша, проживавших в Бирмингеме. Бирмингемские родственники не очень-то обрадовались его приходу, но все же помогли ему найти работу по перевозке угля. Наконец, чтобы избавиться от него, они дали ему достаточно денег на машину, чтобы он смог добраться до Ливерпуля. До Ливерпуля было всего около семидесяти пяти миль, но, по крайней мере, по морю.

В Ливерпуле Гельбфиш узнал, что проезд в Канаду подорожал с четырех фунтов шести шиллингов до пяти фунтов. В конце концов он вышел на улицу в качестве попрошайки, пока не собрал деньги на проезд. Затем, после переправы на пароходе, он был высажен в Галифаксе (Новая Шотландия) и добрался до границы США, где нелегально въехал в страну в 1896 году. В этом же году в Нью-Йорке впервые был показан «Чудесный витаскоп» Томаса Эдисона – предтеча кинофильмов, хотя это совпадение было отмечено лишь спустя долгое время.

Спустя годы, когда он приезжал в Лондон, то обязательно останавливался в Карлтон-хаусе. Хотя он не умел играть ни одной ноты, в номере всегда заказывали рояль. Но главным условием было, чтобы номер выходил окнами на парк, чтобы он мог смотреть вниз на ту самую скамейку, которая когда-то была его домом. К тому времени Шмуэль Гельбфиш, разумеется, дважды сменил имя и стал голливудским Сэмюэлем Голдвином.

В чем-то эмиграция Шмуэля Гельбфиша из российской Польши, конечно, была нетипичной. Он отправился в Америку по собственной воле, из чувства неудовлетворенности и беспокойства. Другие, покидавшие Восточную Европу в то же время, делали это от отчаяния, спасаясь от ставших невыносимыми условий жизни.

В синагогах Переселенческого поля было принято включать в регулярный порядок службы специальное благословение на здоровье и долгую жизнь царя. Это благословение было достаточно искренним, но чувства, сопровождавшие его, были не столько любовными, сколько фаталистическими. Пожелать царю здоровья и долголетия можно было хотя бы потому, что человек представлял себе, какие ужасы и смятения способен обрушить на его голову этот царь. Страшным знаком вопроса был следующий царь – преемник этого царя.

Жизнь евреев России никогда не была легкой. И одним из самых тяжелых испытаний было то, что на протяжении XVIII и XIX веков в зависимости от того, кто занимал престол, ситуация в стране жестоко чередовалась с периодами относительной терпимости и спокойствия и периодами реакции и репрессий. В середине XVIII века, когда дела в стране шли хорошо, Екатерина II начала свое правление как относительно благодушный монарх. Она считала, что еврейские купцы и банкиры будут полезны для экономики страны, и приветствовала их участие в торговых и профессиональных операциях. Некоторое время казалось, что евреи могут получить статус обычных российских граждан. Но затем императрица изменила свое мнение, и наступил период ограничительной политики.

Особенно жестоким было правление Николая I в период с 1825 по 1855 год. При Николае I было принято более шестисот антиеврейских указов. Они варьировались от мягко раздражающих – цензура еврейских текстов и газет, ограничения в учебных программах еврейских школ – до чудовищных: изгнание из домов и деревень, конфискация имущества, указ, обязывавший юношей в возрасте от 12 до 25 лет служить в русской армии в течение двадцати пяти лет. Мальчиков пешком отправляли в учебные лагеря за сотни километров от дома, часто в Сибирь, и многие из них погибали в пути. В лагерях их обучали по христианскому образцу и запрещали выполнять любые еврейские обряды. Тех, кто отказывался, избивали, пытали или убивали. Целью «железного царя» было уничтожение всех следов иудаизма в своем царстве, его очищение и христианизация. Более того, он называл свои действия «ассимиляцией» евреев. Неудивительно, что это слово приобрело для русских зловещий оттенок, когда немецкие евреи заговорили о важности ассимиляции в Америке.

Рассказы о том, на что шли молодые русско-еврейские юноши, чтобы избежать длительных военных испытаний при Николае I – испытаний, которые были равносильны смертному приговору, – стали достоянием многих. В фильме Сэмюэля Голдвина «Варшава» столкнулись два молодых брата с пистолетами. Один выстрелил брату в руку, чтобы покалечить его, а другой – в ногу. Один мальчик облил ноги кислотой. Ожоги так и не зажили, он больше никогда не ходил и всю оставшуюся жизнь проходил с обмотанной бинтами нижней частью тела. Но пистолеты и кислота были роскошью, недоступной для большинства еврейских семей. Поэтому популярным способом сделать себя непригодным для призыва в российскую армию было отрубание кухонным тесаком указательного пальца правой руки – спускового пальца. Многие из молодых людей, прибывших на остров Эллис, калечились таким образом.

В период террора Николай I также успешно убеждал евреев в необходимости ополчиться против своих собратьев и предать их. В каждой общине, по крайней мере, один еврей получал особый офицерский статус и, конечно, жалование, чтобы выполнять функции хапера, или «захватчика». В обязанности хапера входило опознание еврейских мальчиков военной полицией, которая затем забирала их со школьных дворов, с улиц и даже из домов.

Неудивительно, что приход к власти Александра II, которого Дизраэли назвал «самым добрым князем, когда-либо правившим Россией», был воспринят с облегчением. Александр разрешил нескольким еврейским юношам поступить в российские университеты. Некоторым еврейским бизнесменам, которых он считал полезными, было разрешено путешествовать по России, куда раньше им было запрещено ездить. Были несколько смягчены специальные еврейские налоги, а срок обязательной воинской повинности для евреев был сокращен до пяти лет. В его армии также появилась возможность для еврея дослужиться до офицерского чина, не становясь хапером. Затем, 1 марта 1881 г., Александр II был убит группой революционеров. С его преемником, Александром III, пришла беда.

Тирания нового царя над евреями была узаконена майскими законами того же года, запрещавшими евреям владеть и арендовать землю за пределами городов и местечек, а также препятствовавшими их проживанию в деревнях. Усиление экономического давления вызвало «стихийные» вспышки 1881 года, Кишиневскую резню 1903 года и последовавшие за ней массовые и жестокие погромы. В 1891 г. тысячи евреев были без предупреждения высланы из Москвы, Санкт-Петербурга и Киева, а шесть лет спустя, когда правительство захватило и монополизировало торговлю спиртными напитками, тысячи еврейских трактиров и ресторанов, не говоря уже о торговцах солодом, зерном и кукурузой, были выброшены из бизнеса.

Причина гонений Александра III на евреев была та же, что и у Николая I: фанатичное стремление создать однородную христианскую страну, что означало искоренение иудаизма как религиозной сущности. В одном из указов Николая I говорилось: «Образование евреев имеет целью постепенное слияние их с христианскими народностями и искоренение тех суеверий и вредных предрассудков, которые внушаются учением Талмуда». Вместо слова «выкорчевать» царь мог бы заменить его словом «убить». Безусловно, этот процесс выкорчевывания был более яростным и жестоким, чем все, что пытались сделать со времен инквизиции (четыреста лет назад), и не будет превзойден до эпохи Гитлера.

Но еще одной, более ощутимой причиной погромов, как официальных, так и «стихийных», хотя она никогда не была так четко сформулирована, были отчаянные и в основном безуспешные попытки еврейских рабочих организовать профессиональные и рабочие союзы. В 1897 г. была организована Всеобщая лига еврейских рабочих в России, Польше и Литве (Der Allgemeiner Jiddisher Arbeiter Bund), которая в течение последующих трех лет возглавила несколько сотен забастовок сапожников, портных, кистевиков, квилтеров, слесарей и ткачей, работавших по восемнадцать часов в день за зарплату 2-3 рубля в неделю. Многие из этих забастовок были отмечены насилием, кровопролитием и арестами. В первые годы ХХ века по политическим мотивам были арестованы тысячи человек, большинство из них – евреи. В 1904 году из тридцати тысяч организованных еврейских рабочих почти шестая часть была брошена в тюрьмы или сослана в Сибирь. Палестина превратилась в очаг тайной революционной деятельности. Неудача революции 1905 года, казалось, перечеркнула все надежды. Казалось, что единственный выход – бежать в Америку, страну свободных.

Конечно, эмиграция сама по себе была болезненным шагом и огромной авантюрой. Но десятилетия преследований дали, по крайней мере, один положительный эффект – был доказан дарвиновский принцип, и выжили только самые стойкие и выносливые. Годы совместного мученичества привили общие силы. Гордые и циничные евреи, пережившие погромы, стали воспринимать себя как своего рода аристократию выносливых и даже выработали определенное жесткое чувство юмора по отношению к своему положению. Если удается обратить ужас в шутку, в этом есть сила. И в России, безусловно, присутствовал оттенок мрачного веселья, когда обездоленные продолжали благословлять царя на долгую жизнь.

Но гордость и юмор подверглись испытанию эмиграцией. Эмиграция была признанием неудачи. Она означала неспособность терпеть дальше. В результате некоторые старые раввины упорно советовали своим общинам не эмигрировать, считая, что эмиграция означает, что еврейский хребет окончательно сломлен, что благородное дело брошено, белый флаг поднят. Поэтому многие еврейские семьи покидали свои дома с чувством стыда, считая, что сам факт отъезда выдает в них труса. Таким образом, многие из прибывших в Новый Свет сходили с кораблей в крайне сложном и растерянном состоянии духа, не зная, кто они – бесхребетные глупцы или герои.

В то же время еврейский иммигрант часто оставлял после себя серьезно разделенную семью. Если, например, молодой человек все-таки решался уехать в Америку, его обычно поддерживала мать, которая не видела в России для сына ничего, кроме безысходности. А вот отец, напротив, часто был против. Отец-еврей, который во многих случаях являлся знатоком Талмуда и духовным главой семьи, слышал рассказы о том, как молодые евреи теряли веру в расточительной Америке, а также утверждал, что долг сына – оставаться дома и помогать содержать семью. Зачастую бытовая горечь, которую оставлял после себя молодой иммигрант, так и не заживала, что только усугубляло его чувство вины за то, что он покинул родину.

Но они покидали ее сотнями тысяч.

В маленьком заброшенном еврейском поселении Узлян, расположенном в глубине Минской губернии, где жить в доме с деревянным, а не земляным полом было признаком огромного достатка, 27 февраля 1891 года родился ребенок. Лишь много лет спустя он откроет одно из самых ярких своих детских воспоминаний. Начиная с 1881 года, с приходом к власти деспотичного Александра III, евреи края с каждым годом бежали все больше и больше, и он вспоминал, как вместе с матерью стоял на Минском вокзале среди толп евреев, ожидая поезда, который должен был доставить их в портовый город Либава. Неподалеку проходила какая-то политическая демонстрация. Вдруг к ним на лошадях подъехала рота казаков и раздались команды, предписывающие толпе разойтись. Действовали ли солдаты по приказу сверху или просто по своей прихоти, узнать было невозможно. Никто не двигался с места. Тогда конные солдаты ворвались в толпу, орудуя длинными кнутами, растаптывая под копытами кричащих матерей и детей, а маленький мальчик в ужасе цеплялся за юбки матери.

Когда в 1900 г. он вместе с семьей добрался через Канаду до Нью-Йорка, ему было девять лет. Его звали Дэвид Сарнофф, будущий основатель и председатель совета директоров Американской радиокорпорации. У других русских евреев были воспоминания, похожие на воспоминания Сарноффа. Одни пытались вычеркнуть их из памяти и никогда о них не говорили. Другие навязчиво цеплялись за воспоминания и повторяли их своим детям и внукам, напоминая, что такое могло произойти и произошло.

Выехать из России можно было двумя способами: легально и нелегально. Оба способа были сопряжены с проблемами и разочарованиями и одинаково дороги. Для легального выезда требовались дорогостоящие визы, разрешения на выезд и другие бюрократические документы, на получение которых часто уходили месяцы, а то и годы. Популярным местом сбора беженцев, ожидающих разрешения на выезд в Польшу, был Минск, другим пунктом – Одесса на Черном море. Иногда семьи так долго задерживались в этих городах в ожидании необходимых документов, что в процессе зачатия и рождения детей требовались дополнительные разрешения и документы для новорожденных. Сегодня многие русско-еврейские семьи, называющие себя «из Минска» или «из Одессы», на самом деле представляют собой семьи, проделавшие долгий путь из крошечных деревень в глубине страны. Попытка нелегального выезда была, конечно, более рискованной, но в случае успеха она могла быть и гораздо более быстрой. Но при этом нужно быть готовым к тому, что на каждом шагу придется давать взятки милиционерам, солдатам и пограничникам.

В целом существовало четыре основных маршрута выезда из России. Евреи с юга России и Украины обычно пытались нелегально пересечь австро-венгерскую границу и добраться до Вены или Берлина, а оттуда – на север, в портовые города Германии или Голландии. Из западной и северо-западной России и Польши требовался еще один нелегальный переход в Германию – маршрут, выбранный Шмуэлем Гельбфишем, – где иммигранты перегруппировывались и двигались на север к морю. Из Австро-Венгрии было несколько проще, и евреи могли легально попасть в Германию и далее в Берлин и на север. Из Румынии предпочтительный путь лежал через Вену, Франкфурт и Амстердам.

Хотя некоторые из тех, кто мог себе это позволить, преодолевали некоторые из этих расстояний на поезде, большинство преодолевало долгие километры пешком, причем эти переходы часто были связаны с переплыванием пограничных рек и неизбежными столкновениями с патрулями, которые неплохо наживались на судьбе беженцев. В течение нескольких недель перед отъездом молодые еврейские мужчины и женщины не только копили деньги, но и тренировались в ходьбе на длинные дистанции, чтобы закалить свой организм к предстоящим испытаниям.

По прибытии в европейские портовые города беженцев ждала еще большая неразбериха. Длинные очереди людей по несколько дней стояли у причала, чтобы попасть на погрузочные суда, но в итоге им говорили, что свободных мест нет. В Бремене, Гамбурге, Роттердаме и Амстердаме тысячи людей спали, сгрудившись в дверных проемах, на улицах, в парках, на вокзалах и в общественных туалетах. Днем большинство ожидающих пытались найти подработку, а некоторые – но их было на удивление мало – прибегали к попрошайничеству. Ежедневно сигналы менялись. Одной еврейской группе, добравшейся из Амстердама в Лондон, иммиграционный чиновник сказал, что «комитет» им поможет. Но когда они прибыли по адресу, указанному комитетом, им сообщили, что комитет прекратил свое существование. Постоянно возникали бюрократические проволочки. Одного молодого человека, эмигрировавшего из Литвы в 1882 году, когда ему было уже за тридцать, звали Харрис Рубин. Он рассказал такую историю: После нескольких недель ожидания в различных очередях он, наконец, получил драгоценную бумагу – билет для проезда на ожидающем его судне. Но когда он пришел на пристань и предъявил свои документы пассажирскому агенту, ему было грубо сказано, что поскольку он путешествует один, оставив жену и детей, он не может попасть на борт. Принимали только тех, кто путешествует семьями. Однако через несколько дней, увидев, что судно еще не отошло, Рубин решил повторить попытку. С тревогой он понял, что ему придется столкнуться с тем же пассажирским агентом. Но на этот раз он просто пропустил его на борт.

Дальше были суровые условия плавания в купе, которое стоило от двадцати до двадцати четырех долларов, в зависимости от корыстолюбия владельца судна, и длилось от четырех до шести недель, в зависимости от погоды. Мужчины и женщины были разделены по половому признаку в двух больших помещениях, похожих на трюм, с койками, расположенными ниже ватерлинии. Койки были узкими и короткими, стояли ярусами на расстоянии около двух футов друг от друга и были сделаны из дерева. Ни матрасов, ни одеял, ни, тем более, простыней не было. Подушкой служил мешок с вещами, а поскольку вещи состояли из кастрюль, сковородок и, возможно, лишней пары обуви, то подушка обычно была комковатой. Один туалет обслуживал до пятисот человек, и разрешалось ли выходить на палубу подышать воздухом и как часто, зависело от произвола корабельных офицеров.

На борту судна, поскольку большинство пассажиров, находившихся в рулевом отделении, никогда не сталкивались с океанскими путешествиями, морская болезнь была эпидемией, и санитарные условия во многом зависели от самих пассажиров. Однако, как правило, питание было обильным – ни один капитан не хотел, чтобы в его манифесте появлялись сообщения о смертях в море, – хотя и не очень аппетитным. Типичное ежедневное меню состояло из хлеба, масла, соленой сельди, пирога и картофеля в кожуре. Но даже те, кто чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы есть, не желали притрагиваться к пище, которая, как их уверяли, была кошерной, но которую, как они подозревали – и не без оснований, – таковой не являлась.

Неудивительно, что еврейские иммигранты, прибывавшие на остров Эллис, выглядели изможденными и истощенными. Во время переправы их поддерживала в основном надежда. И все же перед высадкой на берег хозяин корабля регулярно требовал от каждого иммигранта подписать документ, свидетельствующий о том, что его хорошо кормили, хорошо лечили, хорошо заботились о нем с медицинской точки зрения, и он находится в отличном состоянии здоровья. К их чести, эти документы помогли многим больным иммигрантам пройти через санитарную инспекцию Иммиграционного департамента США.

Потом был первый взгляд на Америку: башни главного здания иммиграционной службы на острове Эллис, похожие на мечети, возвышались из воды гавани, как сказочный замок, увенчанный причудливыми куполами и финтифлюшками. Несмотря на то, что внутреннее убранство этого здания было сурово институциональным – пещерные комнаты обработки, где иммигрантов прогоняли через лабиринт железных заграждений, похожих на загончики, от одной инспекции к другой, еда подавалась за длинными столами с деревянными скамьями в выбеленных столовых, – по сравнению с плацкартом оно наверняка казалось раем. В огромных, похожих на казармы общежитиях, заполненных рядами двухъярусных кроватей, по крайней мере, были чистые белые простыни, одеяла и толстые пуховые подушки.

Оформление документов на острове Эллис могло занять несколько дней. Самым страшным было обследование глаз на трахому, заразную форму конъюнктивита, которую газета New York Times в довольно тревожном стиле описывала как «обширную чуму, особенно в восточных районах наших городов, завезенную из Европы, [которая] не удивит ни одного медика, знакомого с иностранными условиями и имеющего дело с бурным потоком иммиграции, текущим к нам из источников, не подвластных современной санитарии». Всех, кто подозревался в заболевании, названном газетой «Таймс» «коварной и лишающей зрения болезнью», отправляли обратно в Европу на ближайшем пароходе. В 1904 году из-за трахомы было отклонено двадцать тысяч иммигрантов.

И, наконец, культурный шок по прибытии в город. Конечно, опыт каждого иммигранта был индивидуален, но есть и несколько общих тем. Например, многие жаловались на грубые взгляды и насмешки, особенно со стороны детей и подростков. Однако большинство иммигрантов отметили, что по сравнению с тем, что им пришлось пережить, отношение к ним было на удивление хорошим, хотя некоторые аспекты Америки оказались для них неподготовленными. Вот, например, некоторые из впечатлений одного Айзека Дона Левина. Впоследствии успешный журналист, Левин родился в Белоруссии в 1892 году, а в США приехал девятнадцатилетним юношей.

Прежде всего, его поразили «небоскребы», и он, повернув шею назад, досчитал до шестнадцати этажей одного здания, прежде чем его настигло головокружение. Левин также восхищался почтовыми ящиками, в устройстве которых ему было трудно разобраться, а также частотой получения почты и скоростью ее доставки. В Киеве, отметил он, письмо может лететь двадцать пять лет, прежде чем попадет в пункт назначения. Поначалу его поразило, что милиционеры носят дубинки, а не сабли, и их привычка размахивать дубинками при ходьбе сначала показалась ему пугающей. Позже он решил, что это просто манера поведения, а не угрожающий жест. Он отметил, что американские полицейские, как правило, очень высокие.

Молодой Левин также заметил, что Америка – это «страна компаний», и даже бедный сапожник, чья мастерская занимала одну подвальную комнату, вывесил на стене объявление о том, что он «Brockton Shoe Repairing Company». Были и другие сюрпризы. На родине, в России, в обращении находилось несколько иностранных валют. Но когда Левин попытался оплатить проезд в трамвае десятикопеечной монетой, ему было отказано. Когда же он предъявил правильную сумму в американских деньгах, то с удивлением обнаружил, что ему не выдали билет. Вместо этого кондуктор просто дернул за цепочку и позвонил в маленький колокольчик. Более того, кондуктор не сделал ни одной попытки обмануть или завысить цену, даже не попытался получить взятку, как это было принято на родине. Он был поражен скоростью и эффективностью американских железных дорог. Поездка из Бостона в Канзас-Сити, как он узнал, занимает всего сорок восемь часов и предполагает только одну пересадку – в Чикаго. У себя на родине, чтобы преодолеть аналогичное расстояние между Вильнюсом и Оренбургом, требовалось шесть дней и не менее восьми пересадок на другой поезд. В поездах и трамваях он восхищался «двумя рядами кожаных ремней, висящих по обеим сторонам вагона для удобства стоящей публики», и добавлял: «Я не могу понять, почему у них дома не должно быть такого же полезного приспособления».

Левин нашел цены на одежду – «американская одежда лишена изящества и элегантности, но обеспечивает комфорт» – низкими по сравнению с ценами на родине, а арендная плата «не так высока, как кажется на первый взгляд».

Он отметил, что в большинстве американских школ преподают женщины, а не мужчины – «старые служанки с добрым сердцем, но некрасивой внешностью», а когда он наконец набрался смелости и попытался поступить в государственную среднюю школу, чтобы улучшить свой английский, то с удивлением обнаружил, что директор, который проводил с ним собеседование, был человеком, одетым в обычный деловой костюм, а не офицером в военной форме. Пожалуй, самым удивительным открытием Левина стала система американских публичных библиотек. Здесь он обнаружил, что после заполнения простой анкеты ему выдаются две карточки – одна для художественной литературы, другая для нехудожественной – сроком на четыре года. С ними он мог брать сколько угодно книг «без единого пенни», и оставалось только удивляться, «как это возможно, что не нужно вносить деньги». Он увидел, что за стопками книг не патрулируют полицейские, что «за тобой не следит ни один подозрительный глаз», а некоторые посетители библиотеки настолько расслаблены обстановкой, что даже спят в своих креслах. С другой стороны, он был разочарован тем, что девушка, выдавшая ему читательский билет, оказалась неграмотной. Она спросила его, как пишется его имя. «В нашей стране, – сказал я, – девушка, которая не умеет писать, не может занимать такую должность». Левин спросил об этом своего друга Хаймана, и Хайман подтвердил, что многие высокопоставленные американцы не умеют писать по буквам. Врач, к которому Хайман обратился по поводу ревматизма своей жены, также попросил его произнести по буквам свое имя. «Только представьте себе, – писал Левин в письме домой: «доктор, университетский человек, а не может произнести по буквам».

Каждый день происходили новые курьезы. Как и большинство русских эмигрантов, Исаак Левин никогда не видел негров. Но здесь, – писал он, – «везде встречаешь цветных, и, кажется, их больше, чем белых. Большинство из них очень бедны и невежественны». Он также обратил внимание на странную практику американских мужчин, связанную с их ногами. Сидя в трамвае или за столиком в ресторане, мужчины подтягивали брюки у колена, обнажая гораздо больше лодыжек и икр, чем это было бы допустимо на родине. Мужчины также не стеснялись подтягивать брюки, откидываться в креслах и закидывать ноги на столешницу или подоконник – за такое поведение в России их бы арестовали. Левин долгое время завороженно наблюдал через открытое окно за человеком, который сидел за окном, положив ноги на подоконник. Верхняя часть его тела была скрыта за газетой, которую он читал, и, когда он читал, его тело как бы раскачивалось вперед-назад. Позже Левин нашел объяснение этому необычному движению – американское изобретение под названием «кресло-качалка».

Левина впечатлил тот факт, что в каждом американском доме, «кроме очень старых», есть ванная комната, но другие удобства были более примечательными. Например, в России ему рассказывали, что все американские дома освещаются электричеством. Но в Нью-Йорке он обнаружил, что самые бедные дома по-прежнему освещаются газом. Хотя ему показали, как зажигать и гасить газовую лампу в своей комнате, он также слышал, что многие американцы совершают самоубийства, принимая газ. Опуская лампу, он более чем нервничал: «Этот опасный [эфир] течет в трубе неподалеку от моей кровати».

Левин также не был готов к тому, что американцы привыкли жевать резинку. Сидя в трамвае рядом с молодой женщиной, которая «делала странные движения мышцами рта», он задался вопросом, «какой болезнью рта она страдает». Узнав, что американцы жуют резинку для удовольствия, он не был обескуражен. Не меньшее впечатление произвело на него и употребление американцами табака: «На каждом шагу вы встречаете трубку, торчащую изо рта почтенного гражданина, обыкновенную трубку, при виде которой порядочные люди у себя дома пришли бы в ужас». Из американской еды на него произвели впечатление яйца, которые, как он обнаружил, «совершенно овальные, и если вы обладаете такой устойчивостью в руке, то их можно заставить стоять прямо на любом из концов», чего нельзя было добиться от маленьких круглых яиц в России. Что касается американских питейных привычек, то Левин придерживался двоякого мнения. Он жаловался, что «водки, настоящей, крепкой водки, по которой так тоскуют сердца некоторых наших соотечественников... здесь не найти». С другой стороны, признавая, что «американский пьяница обычно мирный голубь», он в то же время находил, что «более отвратительно видеть это у хорошо одетого, цивилизованного человека, чем у оборванного, неграмотного крестьянина», и был потрясен количеством салунов – «некоторые улицы буквально усыпаны ими» – и тем, что ему говорили, что американское потребление алкоголя «бьет российское». Он добавил: «Люди начинают осознавать огромный вред, наносимый алкоголем, и движение за запрет алкоголя набирает силу».

Очевидно, что Исаак Левин был достаточно стойким молодым человеком, который быстро научился воспринимать особенности Нового Света и смотреть на вещи с другой стороны. Проезжая мимо американской школы, он заметил, что она «довольно большая, окружена просторным, чистым двором, но выглядит безобразно». Оно напоминало ему «тюрьму дома или солдатский дом». Но над ним «развевался американский флаг... и мои эстетические чувства были полностью удовлетворены, глядя на него. Я думаю, что это самое красивое знамя в мире».