Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

13. НАКОНЕЦ-ТО РОДИНА

В 1937 году Бенни Сигел, которого все называли Багси, хотя никогда не говорили ему в лицо, уехал с Востока в Голливуд с идеей стать кинозвездой. В конце концов, он был другом Джорджа Рафта, а Бенни знал, что тот красив и имеет более чем мимолётное сходство с Эрролом Флинном. Из актерских амбиций ничего не вышло, но зато он получил задание от своего старого друга Мейера Лански: установить собственный гоночный провод организации на Западное побережье, руководить там букмекерскими операциями и знакомить мексикано-американское население Лос-Анджелеса с игрой в числа Лански. Со всеми этими задачами он справился успешно.

Кроме того, он самостоятельно совершил несколько поездок, чтобы изучить маленький пыльный пустынный перекресток под названием Лас-Вегас. В 1931 году в Неваде были легализованы азартные игры, и ее столицей стал город Рино, расположенный на севере страны, где игорный бизнес практически полностью контролировался двумя-тремя христианскими семьями. Но когда в начале 1930-х годов федеральное правительство приступило к строительству плотины Гувера, ближайшим крупным городом, куда могли приехать строители, чтобы поиграть в азартные игры, стал Лас-Вегас. И когда плотина была закончена, подумал Сигел, у Лас-Вегаса появится то, в чем он отчаянно нуждался, чтобы поддерживать хоть какой-то рост – водоснабжение. Сигел начал мечтать о превращении Лас-Вегаса в огромный, роскошный курорт, предназначенный для азартных игр. Лас-Вегас находился всего в пяти часах езды от Лос-Анджелеса, и он должен был привлечь любителей кино. Кроме того, эти гламурные типы могли бы привлечь туристов. Сигел поделился своей идеей с Лански, и Лански она понравилась. Маловероятно, что он и его группа смогут вторгнуться на территорию, которую другие операторы казино уже застолбили за собой в Рино, но не было причин, по которым они не могли бы получить южную часть штата в свое распоряжение.

Лански продвинул идею Лас-Вегаса еще на один шаг вперед. Курорт должен был предлагать самые роскошные номера, самые элегантные рестораны и бары, развлечения высшего класса в ночных клубах – близость к Голливуду делала это вполне реальным – и все это по самым низким ценам, доступным практически каждому. Деньги, в конце концов, делались за игровыми столами. Планы по развитию Лас-Вегаса, возможно, не были бы реализованы еще в конце 1930-х годов, если бы не вмешалась война и военный дефицит.

Тем временем Бенни Сигел прославился в Голливуде. Он был безупречно одет, предпочитая спортивные пиджаки из кашемира, шелковые рубашки с монограммами от Sulka, галстуки и английские туфли ручной работы. Он был поглощен киношной толпой, его приглашали на все лучшие вечеринки, усаживали за лучшие столики в Romanoff's и Brown Derby, он встречался с Авой Гарднер, Ланой Тернер и Бетти Грейбл. Мейер Лански также снабдил его маленьким пухленьким помощником, ассистентом и телохранителем по имени Микки Коэн.

Коэн отнюдь не был таким щеголем и дебоширом, как его босс. Невысокий и круглый, с изжеванной сигарой, обычно застрявшей между зубами, он выглядел как персонаж, которого мог бы придумать Дэймон Рунян, и говорил тоже как он. Но было в Микки Коэне что-то такое милое, что поражало людей, особенно женщин. Он был плюшевым медвежонком, и с ним было весело находиться рядом. Микки Коэн без труда заводил друзей в киностолице и встречался с кинозвездами. Он пробуждал в них материнский инстинкт. Среди его знаменитых друзей были Джуди Гарланд, Бетти Грейбл, Элис Фэй, Дон Амече. Как преступник Микки Коэн был в некотором роде шутом, но шутом приятным. У него была невротическая мания чистоты, он мыл руки сотни раз в день. Даже в тюрьме, – по ошибке Коэн провел некоторое время в пенитенциарном учреждении, – его ежедневное потребление «Клинекса» и туалетной бумаги было колоссальным.

Но, как и его начальники, Лански и Сигел, Коэн настаивал на том, что считает себя не преступником, а человеком, занимающимся бизнесом в сфере услуг. В понимании Коэна преступление – это когда отец и его десятилетний сын выходят из самолета в аэропорту Лос-Анджелеса после отдыха на Гавайях, а их под дулом пистолета задерживает банда молодых хулиганов. Отец и сын отдали деньги, часы, кольца. Затем бандиты расстреляли их обоих, убив мальчика и парализовав отца на всю жизнь. Это произошло на самом деле, и, по мнению Коэна, это было преступлением – убийством без причины. Говорить о таких вещах в одном ряду с тем, чем зарабатывал на жизнь Микки Коэн, означало испортить ему жизнь. Такой преступник, по его словам, «не годится ни для чьего имиджа».

В Голливуде Микки Коэн был хорошим другом, причем не только в том, что помогал делать ставки на иногородних ипподромах. Если кто-то надеялся на определенную роль в кино, или испытывал трудности с заключением контракта, или имел проблемы с профсоюзом на одной из студий, Микки мог сделать пару телефонных звонков и все уладить. Он был голливудским «Мистером Исправителем». В качестве примера того, какой властью он обладал, можно привести случай, когда молодой и амбициозный калифорнийский политик Ричард Никсон обратился к Коэну за поддержкой. Но Никсон не понравился Коэну, который, как он писал, напоминал ему «трехкарточного дилера Монте... какого-то грубого барыгу».

У Микки Коэна был свой «этический кодекс», о чем свидетельствует его рассказ о том, как он стал другом Бетти Грейбл. В начале своей карьеры по приказу Лански и Сигела Коэн организовал захват ночного клуба в Лос-Анджелесе, которым управлял некий Эдди Нилс, не «сотрудничавший» с ним по части выплат за защиту. Коэн держал ружье на прицеле, в то время как остальные были вооружены пистолетами. Пациентам было приказано положить свои кошельки и драгоценности на столы, где они и были собраны. Одной из самых известных дам в клубе была мисс Грейбл. Позже, когда Коэна перевели на менее ответственную работу в организации, он встретился с мисс Грейбл в обществе и, как подобает джентльмену, извинился перед ней за инцидент в заведении Эдди Нилса. Мисс Грейбл хихикнула и призналась, что ей и ее друзьям все это показалось очень интересным. Затем она прошептала на ухо Коэну: «Мы все равно были застрахованы».

Микки Коэн также стал хорошим другом и оказывал услуги Бену Хехту. Но о том, как они подружились и в чем заключались эти услуги, каждый из них рассказывал по-своему.

В своей автобиографии 1954 года «Дитя века» (A Child of the Century) Хехт писал, что Микки Коэн впервые обратился к нему в 1941 году, вскоре после неудачного сбора средств в зале студии Fox для «Еврейской бригады» Питера Бергсона. По словам Хехта, у Коэна также было представление о том, что с руководителей студии можно собрать «миллионы» на дело Бергсона, хотя, предположительно, Коэн имел в виду несколько иную тактику сбора средств. По словам Хехта, когда он объяснил Коэну, что такая попытка уже предпринималась и потерпела неудачу, Коэн ответил: «Выдвигают свои предложения, да?».

Однако, в своей собственной автобиографии 1975 года, Микки Коэн изложил такую версию их встречи и ее цели: «Прежде всего, – сказал Коэн, – Бен Хехт обратился к нему, а не наоборот. И год был не 1941-й, а 1947-й – существенная разница, если учесть, что в это время началась и закончилась целая мировая война. На тот момент, по словам Коэна, он никогда не слышал о Хехте, а узнав, что писатель хочет с ним встретиться, спросил: «Кто такой Бен Хехт?». Наконец, Коэн вспомнил совершенно иную причину встречи. Она не имела никакого отношения к «Еврейской бригаде» Бергсона, которая к тому времени уже была мертвой темой, а заключалась в том, что Коэн хотел заручиться поддержкой Израиля в его горькой войне за независимость. Казалось бы, в этом есть смысл, ведь к 1947 году Хехт стал воинствующим сионистом.

В Соединенных Штатах в то время было почти столько же разновидностей сионистов, сколько и евреев. Были религиозные сионисты, рабочие сионисты, умеренные сионисты, боевые сионисты. Отколовшиеся от сионизма группы действовали как в условиях междоусобного конфликта, так и в условиях сотрудничества. Еврейские социалисты склонны были видеть в сионистском движении конкурента своему движению, отвлекающего внимание и энергию американского еврейства от более важной, по мнению социалистов, цели – улучшения условий жизни и труда народных масс. Социалисты рассматривали создание государства Израиль как по сути буржуазное, капиталистическое предприятие.

В 1947 г. Палестина находилась на осадном положении, поскольку дни британского мандата подходили к концу, и стало ясно, что Великобритания не намерена выполнять принятую тридцать лет назад Декларацию Бальфура, в которой говорилось, что Лондон и правительство Его Величества будут «благосклонно смотреть на создание в Палестине национального дома для еврейского народа». Между арабами и евреями Палестины шла гражданская война, и против британских войск совершали террористические акты как арабские, так и еврейские партизаны. Один из еврейских партизанских отрядов, «Хагана» («Оборона»), был организован Давидом Бен-Гурионом, и в его состав входили люди, которых англичане во время войны обучали тактике «коммандос» для выполнения заданий в тылу врага. Теперь эта британская подготовка использовалась, как и опасались англичане, в рейдах и вылазках против британских войск, для атак и подрывов мостов, железных дорог и радарных установок. «Хагана» была сформирована совершенно незаконно, тем не менее она считала себя «законной» еврейской армией.

Менее легитимными партизанскими отрядами были так называемая «банда Штерна» и агрессивный «Иргун Цеваи Леуми» Менахема Бегина. В период с 1943 по 1947 год «Иргун» Бегина вел неустанную войну против британского владычества, и Бегин стал восприниматься, а возможно, и сам стал восприниматься как некое олицетворение еврейской храбрости, выносливости и военной беспощадности, как еврейский Аттила или Чингисхан. Бен Хехт, писал Микки Коэн, пришел к нему, чтобы попросить помощи в сборе средств для Бегина и террористов «Иргуна».

В то время, по признанию Коэна, он не слишком внимательно следил за международными делами и за тем, что происходило в Палестине. Но Коэн считал себя хорошим евреем, и когда он встретился с Хехтом и когда Хехт в драматических выражениях объяснил ему цели и значительные успехи «Иргуна», Коэн быстро воодушевился и добровольно предложил свои услуги в деле «Иргуна». Насильственный характер деятельности Иргуна, очевидно, пришелся по душе гангстеру Коэну. Как он писал: «Этот парень меня чертовски взволновал. Он начал рассказывать мне, что они действительно сражаются, как рэкетиры. Они не просят четвертак и не дают четвертак. И я был в полном восторге от них».

Коэн также мог понять, почему некоторые представители голливудской верхушки не проявляли особого энтузиазма по поводу возможности создания независимого Израиля. «Евреи, – писал он, – очень самодовольны, особенно когда они занимают высокое положение в обществе, в своей сфере деятельности». Это было правдой. Чем больше русские продвигались вверх в социальном и экономическом плане, тем больше они, казалось, думали и вели себя как старая гвардия, антисионистски настроенные немцы. (Хотя даже у немцев была своя сионистская концепция. Хотя они отвергали идею еврейского государства как нереальную фантазию, а американские реформистские раввины приняли резолюцию, в которой заявили о своем «безоговорочном» неприятии такой идеи, они характерно добавляли: «Америка – это наш Сион»).

К 1940-м годам все больше преуспевающих россиян отказывались от традиционности и присоединялись к «более американским» реформистским храмам немцев. Правоверный иудаизм стало синонимом бедности, отсутствия прогресса – той партийной линии, которую немцы приняли более, чем на поколение раньше. Писательница Дорис Лилли сформулировала этот феномен иначе: «Когда у человека есть десять миллионов долларов, он уже не еврей». Этот процесс десемитизации, заметный по мере приобретения богатства и статуса, был также назван законом убывающей озабоченности.

Но Коэн по-прежнему считал себя членом борющегося еврейского низшего класса и пообещал Хехту, что сам организует сбор средств для «Иргуна». Мероприятие было организовано в голливудском ресторане Slapsie Maxie's, доля в котором принадлежала Коэну. Разумеется, были приглашены главы крупных студий, такие как Голдвин и Майер, но, как и предполагал Коэн, они отказались, хотя адвокат Коэна пришел к нему с сообщением, что Голдвин и другие могут быть более благосклонны, если Коэн перейдет на сторону более умеренной и менее террористической «Хаганы». Но Коэн не захотел этого делать. В результате в ресторане Slapsie Maxie's собралась не та элита, что шесть лет назад в магазине Fox. Зато собрался солидный контингент кинозвезд, включая Бетти Грейбл и Гарри Джеймса, а также все известные в округе игроки, плюс несколько видных судей, поскольку в работе Микки Коэна было важно иметь друзей среди представителей судебной власти. (Хотя в близлежащем Бербанке азартные игры были запрещены, игорные салоны, управляемые Лански, открыто процветали, и неудивительно – шерифское управление Бербанка, полицейское управление и даже некоторые чиновники штата в Сакраменто были в доле). Один судья, который даже не был евреем, приехал из Галвестона, чтобы доставить свой личный чек на пять тысяч долларов. В отличие от дела Фокса, на этом собрании не принимались никакие обещания – только наличные. И, в отличие от «дела Фокса», вечер Коэна имел оглушительный успех: до его окончания для бойцов «Иргуна» было собрано более полумиллиона долларов.

Вскоре Микки Коэн стал тратить столько времени и сил на поддержку «Иргуна» и независимости Израиля, что ему пришлось свернуть свою обычную деятельность. Но Мейера Лански, который также поддерживал израильское дело, это вполне устраивало. В сферу влияния Лански входило Восточное побережье, в частности, доки Нью-Йорка и Нью-Джерси, где он обладал более чем значительной властью. После окончания войны в Европе в порты Восточного побережья прибывали грузы военной техники – пулеметы, гранаты, мины, взрывчатка и прочее имущество – с европейского театра военных действий, чтобы поставить их на консервацию. Часть этого оборудования уже участвовала в боевых действиях, но большая часть была совершенно новой и никогда не использовалась. Были и пулеметы, которые никогда не собирались и были упакованы в масло и солому. Лански, имея влияние в доках, без труда добился того, что эти грузы были перенаправлены не по назначению и попали прямо к израильским боевикам. Ему помогали Альберт Анастасия, отвечавший за нью-йоркские доки, и Чарли «Еврей» Юльновски, занимавшийся Нью-Джерси.

Это была удивительно отлаженная операция. Например, в один прекрасный момент крупная партия динамита была беспрепятственно перенаправлена из Ньюарка в Хайфу. Затем из Палестины пришло сообщение, что еврейские партизаны неправильно используют динамит. У Микки Коэна было решение. У него был друг по прозвищу «Чопси», который специализировался на взрывах. Чопси был немедленно отправлен в Палестину, где в течение одиннадцати месяцев давал уроки израильским войскам по обращению со взрывчаткой.

Через своих информаторов Мейер Лански узнал, что, пока разрозненные израильские армии сражались с египетскими войсками в секторе Газа и на Синайском полуострове, некие американские торговцы оружием каким-то образом умудрялись контрабандой переправлять его в Египет. Это было незаконно, поскольку существовало эмбарго, запрещающее поставки оружия из любой точки США на Ближний Восток, якобы для справедливости по отношению ко всем сторонам конфликта. Но закон не работал. На самом деле арабским странам удалось закупить излишки американского оружия на сумму более четырнадцати миллионов долларов. Британцы также продавали оружие арабам и делали на этом выгодный бизнес, арабы могли покупать оружие и у других европейских стран.

Чтобы исправить ситуацию, Лански, как обычно, взял закон в свои руки. Главным виновником контрабанды была признана одна из питтсбургских фирм по производству боеприпасов, и с помощью грузчиков Нью-Йорка и Нью-Джерси с грузами этой фирмы, направлявшимися в Египет, стал происходить ряд непонятных происшествий, когда они попадали в порты Восточного побережья. Некоторые грузы падали за борт во время погрузки. Другие таинственным образом исчезали. Другие грузились на те корабли, которые обычно направлялись в Хайфу.

Тем временем Микки Коэн, любивший все, что связано с вечеринками, занимался сбором средств в Америке и устраивал различные мероприятия в Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне, Кливленде, Детройте и Майами, путешествуя с Беном Хехтом в качестве главного оратора[27]27
  За деятельность Хехта в интересах «Иргуна» его книги в течение нескольких лет были запрещены в Великобритании.


[Закрыть].

Но иногда Коэну приходилось обращать свое внимание на менее праздничные дела. Когда в одном из случаев три молодых партизана «Иргуна» были убиты британскими солдатами и повешены на площади в Палестине, Коэн решил немедленно отомстить. Связавшись со своими друзьями из «Иргуна», Коэн приказал убить и повесить на той же площади такое же количество британских офицеров. Так и было сделано.

Насколько американские евреи в 1947 г. были осведомлены о роли организованной преступности в борьбе за независимый Израиль, неясно. Вероятно, большинство не знало. Те же, кто знал, оцепенев от сообщений о Холокосте, которые наконец-то появились в американских СМИ, предпочитали отводить глаза или считать, что цель оправдывает средства. Но Мейер Лански и Микки Коэн всегда настаивали на том, что вся их деятельность в этот период осуществлялась с молчаливого благословения президента Гарри Трумэна. Трумэн, по мнению обоих, должен был знать о происходящем. Конечно, он не мог публично потворствовать или одобрять это. Но он симпатизировал израильскому делу. И, просто ничего не делая, он сумел оказать молчаливую поддержку и израильским бойцам, и работе американцев, которых уже называли «Кошер Ностра». «Для меня он был величайшим человеком в мире, Гарри Трумэн, – писал Микки Коэн на своем жестком английском, – за то, что он сделал для Израиля, и за то, что он сделал для нас».

Когда 14 мая 1948 г. Израиль официально стал государством, а Великобритания вывела свои войска, в этой части Ближнего Востока было много поводов для радости. После почти двух тысяч лет безгражданства и рассеяния, спустя полвека после первого сионистского конгресса в Базеле (Швейцария), образ евреев как «бескорневой» группы «потерянных» племен, казалось, был навсегда вычеркнут из истории. Предыдущие десять лет были самым трагическим десятилетием в еврейской истории. На европейском континенте из 8 255 000 еврейского населения нацисты уничтожили 5 957 000 человек. Теперь эти мрачные годы заканчиваются на триумфальной ноте. Цена была огромной, но теперь счет, похоже, сведен. Старые споры между сионистами и антисионистами казались теперь не только устаревшими, но и не имеющими смысла. Как и бесконечные дискуссии о том, представляют ли евреи собой расу, религию, нацию или нечетко определенный «народ». Теперь они стали национальностью и должны были иметь паспорта, подтверждающие это.

По всей новой стране проходили вечеринки, танцы на улицах, размахивание флагами и звуки автомобильных гудков. Одна сабра – еврейка, уроженка Палестины, живущая сейчас в Америке, вспоминает первый долгий вечер веселья, который для нее и ее молодых друзей закончился на пляже под Тель-Авивом, когда солнце поднялось над Кесарийскими холмами и осветило Средиземное море в первый полный день существования государства Израиль. «Мы говорили о нашей новой стране так, как будто это будет новый рай на земле, – рассказывала она позже, – своего рода волшебная Страна Оз, новый Эдем, где для евреев навсегда наступят мир, свобода и счастье. Но потом мы стали щипать себя и напоминать друг другу, что надо смотреть в лицо реальности. Мы должны были помнить, что теперь, когда у нас есть своя страна, это будет такая же страна, как и все остальные, со всеми проблемами, с которыми сталкивается любая страна. Да, там будут израильские герои, но будут и израильские грабители, израильские насильники, израильские грабители, израильские сутенеры и израильские проститутки, израильские полицейские, которые будут преследовать израильских похитителей сумок, и израильские солдаты, которые будут сражаться, убивать и будут убиты – возможно, в большем количестве израильских войн...».

Тем временем из нового государства Израиль его первый премьер Давид Бен-Гурион распахивал объятия евреям всех национальностей, призывая, умоляя их «вернуться домой» в Израиль. Чтобы облегчить возвращение, не требовалось никакой бюрократической бумажной волокиты. Приглашались все, кто считал себя евреем. Но для большинства американских евреев идея возвращения «домой» в Израиль была малопривлекательной. Дом был не там, а здесь, и представить себе Израиль было трудно, разве что очень абстрактно.

Кроме того, существовала некоторая путаница – сложная панорама смешанных эмоций. Например, для еврейского социалистического движения факт существования Израиля в значительной степени выбил ветер из его парусов. Какой смысл теперь жаловаться на несправедливость американской капиталистической системы? Если еврейские социалисты были недовольны положением дел в Америке, то теперь у них была своя страна, куда они могли вернуться, где они могли торговать своими политическими товарами.

Для состоятельных людей эмиграция из Восточной Европы в США оказалась самой золотой из всех диаспор – и самой удачливой. Путь от полуразрушенных штетлов и гетто России и Польши до гаражей на две машины и счетов в «Saks Fifth Avenue» был почти чудесным образом коротким. Кто из бабушек или даже неграмотных матерей поверил бы в то, что их отпрыски ездят на «кадиллаках» и выгуливают пуделей в Центральном парке? Собаки как домашние животные? Эта идея была бы немыслима всего лишь одним поколением раньше, когда собака была свирепым приятелем погромщика. И все же это произошло. Каким-то образом восточноевропейцы оказались в Америке именно в тот момент, когда их таланты и энергия – в швейной промышленности, киноиндустрии, радиовещании, издательском деле, ликеро-водочном бизнесе – оказались наиболее востребованными. Успех, даже для самых предприимчивых, был просто неизбежен, и это казалось более удивительным, чем создание в другой части света государства под названием Израиль.

Да, для большинства американских евреев было приятно осознавать, что Израиль существует для тех, кто в нем нуждается, и является альтернативой ассимиляции, местом, куда можно вернуться, если жизнь в Америке по каким-то причинам станет невыносимой. Но большинство евреев считали, что они достаточно хорошо ассимилировались, и что Америка была добра к ним. Что еще, собственно, мог предложить им Израиль? У них не было потребности в убежище, хотя это убежище находилось рядом, маня и требуя их внимания и поддержки. Большинству было бы интересно посетить Израиль из любопытства, в качестве туристов. И, в качестве уступки старым и почти забытым привязанностям, большинство было бы готово купить облигации господина Бен-Гуриона. Но этим дело и ограничивается; большинство не испытывает столь глубоких чувств к Израилю, чтобы обрубить свои теперь уже прочные американские корни и уехать туда жить.

Даже самые недавние американские переселенцы – те, кто едва успел спастись от Гитлера, – чувствовали себя именно так. Анна Апфельбаум Поток, например, приехала в США в 1940 г., т.е. за восемь лет до создания государства Израиль. Она родилась в Варшаве в 1897 году и принадлежала к третьему поколению видных польских меховщиков. Маленькой девочкой она часто бывала в мастерской своего деда, где он разрешал ей играть с шелковистыми шкурками, и там она научилась любить прикосновения, особенно к соболям, и даже резкий запах сырых и необработанных шкурок. Не было сомнений, что Анна и ее старший брат Максимилиан примут участие в семейном меховом бизнесе, а после смерти отца в 1921 г. они возглавили его. Семья Апфельбаумов без особых неудобств пережила царские погромы, поскольку Апфельбаумы поставляли шубы польской знати и всем высокопоставленным чиновникам страны. Их клиентами были мэр Варшавы и президент Польши. После революции в России они не испытывали никакого давления, поскольку руководители коммунистической партии приезжали из Москвы и Ленинграда, чтобы получить шубы из соболя, рыси и каракуля от Апфельбаумов. Даже после раздела Польши в 1939 г. и сдачи Варшавы немцам Апфельбаумы продолжали чувствовать себя в безопасности, и, хотя их признавали евреями, им разрешалось свободно ездить по Европе, например, на меховой рынок в Лейпциг, как неевреям.

Однако к 1940 г., когда Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Дания, Норвегия и Румыния были захвачены немцами, а гитлеровская программа «Окончательное решение» начала принимать мрачные обороты, ситуация изменилась. Было необходимо, чтобы Апфельбаумы покинули Европу или погибли. В спешном порядке было проведено семейное совещание, на котором обсуждались пути отступления. Но в течение нескольких недель из Варшавы не было железнодорожных билетов. Тогда удалось раздобыть два билета в Швейцарию, по которым Анна и брат Макс должны были добраться до Цюриха, получить деньги в швейцарских банках и отправить за остальными членами семьи – мужем Анны, Леоном Потоком, их сыном, женой брата и их дочерью.

Из Цюриха Анна и ее брат отправились в Париж, где планировали послать за остальными, но обнаружили, что Париж только что оккупирован немцами. Тогда Анна и Макс приняли ужасающее решение вернуться в Варшаву и лично забрать остальных членов семьи. Каким-то образом – благодаря тому, что они оба в совершенстве владели немецким языком, – им это удалось, и клан перегруппировался в Варшаве. В итоге пять человек – Анна, ее муж, брат и двое детей – отправились в небольшой машине с одним чемоданом неизвестно куда. Жена Макса согласилась остаться. В машине для нее места не было, да и важно было, чтобы все выглядели как обычные путешественники, а не как беженцы; за ней придут позже. Макс больше никогда не видел свою жену.

Сначала маленькая машина направилась на юг, в сторону Румынии и возможного черноморского порта, например, Одессы, откуда можно было бы добраться до нейтральной страны, например, Испании. На румынской границе их остановили нацистские солдаты. Тогда, быстро приняв решение, они снова повернули на север и направились в Литву, где им удалось пересечь границу. Оттуда маленькой группе удалось заказать проезд через Балтийское море в Швецию, где благодаря вмешательству американского консульства в Стокгольме они смогли получить визы на въезд в США через Монреаль. Для оформления документов консульство работало всю ночь.

Анна Поток и ее брат Макс часто говорили о внедрении высокой моды в их меховой бизнес, и Макс Апфельбаум, начитавшись о гламурных американских кинозвездах и их роскошных вкусах, решил, что было бы неплохо попробовать этот подход в Нью-Йорке. Ему надоело создавать меховые изделия для польских и российских бюрократов и их пухлых жен, и Анна, изучавшая искусство в Польше, взялась за эскизы. Их первый салон на Пятьдесят седьмой улице был небольшим, но первая выставка роскошных меховых изделий имела огромный успех. Их первоначальная клиентура состояла не совсем из кинозвезд, но среди них были такие, как миссис Уильям С. Пейли, Тельма Крайслер Фой, Марджори Мерриуэзер Пост, миссис Лоэл Гиннесс и герцогиня Виндзорская, которые стали постоянными покупателями мехов с лейблом «Maximilian». Выбор ярлыка был случайным и гениальным, поскольку он нес в себе коннотацию величественного, дорогого, европейского имперского великолепия. Интересно, добилась бы такого же успеха команда меховых дизайнеров, состоящая из брата и сестры, с маркой «Furs by Apfelbaum»?

Думала ли «мадам» Анна Апфельбаум-Поток, как теперь называют пожилую восьмидесятилетнюю главу Maximilian Furs, после того бешеного, пугающего, зигзагообразного путешествия по Европе эмигрировать в Израиль, где евреи наконец-то обрели родину? «О, никогда, – отвечает она. – Нам здесь нравилось, мы были счастливы, нам везло, и мы были успешны практически с первого момента нашего приезда». И с улыбкой добавляет: «Здесь мы нашли своих дам», – и показывает на фотографии с автографами первых леди США, которых она одевала в меха, в том числе Жаклин Кеннеди (чьи инаугурационные паранджи были разработаны ею), леди Берд Джонсон и Нэнси Рейган.

Таким образом, для большинства американских евреев, считавших себя частью всей истории американского успеха, новое государство Израиль имело в основном символическое значение. Оно не было их родиной. С другой стороны, оно стало полезным убежищем для гонимых, неудачников, фанатиков, радикалов и недовольных, местом для менее удачливых евреев или, скорее, тех, кому повезло больше, чем действительно несчастным, погибшим от рук Гитлера, – местом для выживших в Холокосте. И американцы, потерявшие в Холокосте родных и близких, тоже испытывали определенную горечь и чувство, что Израиль был предложен в качестве родины слишком поздно.