Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Не обошла она своим вниманием и тележки:

Еще хуже, чем неряшливые хозяйки, те, кто торгует рыбой и овощами с телег и сбрасывает отходы с них на тротуары. А ведь именно они должны больше всего заботиться о чистоте улиц, поскольку занимаются на них бизнесом, бесплатно, чтобы не платить за аренду, как это делают другие для магазина... Разбрасывать мусор на улице – признак дурного тона, к тому же это запрещено законом.

В 1912 г. вместе с Эрнестом Х. Леманом она работала над еще одной книгой – о методах преподавания еврейской этики, которую планировало издать «Jewish Chautauqua Society» в Филадельфии. Среди других ее планов было создание заочного курса для преподавателей религиозных школ. Ее мемуары под названием «Сорок лет в нью-йоркских государственных школах» были обещаны компании «Макмиллан».

В июне мисс Ричман отплыла в Европу с компанией друзей, намереваясь провести летние каникулы. В начале путешествия, при ее обычно великолепном телосложении, она чувствовала себя прекрасно. Но во время переезда она чувствовала себя все хуже и хуже. Виной всему была морская болезнь, но, когда она высадилась в Шербуре, ее состояние было настолько плохим, что ее срочно доставили поездом в Американский госпиталь в Париже. Там ей поставили диагноз «аппендицит с осложнениями».

Именно от него она и умерла через несколько дней.

4. ЗАНЯТИЕ ДЛЯ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ

Несмотря на благие намерения «доброжелателей» и реформаторов, а также на общее улучшение экономического положения иммигрантов, в Нижнем Ист-Сайде по-прежнему была большая преступность. Это было практически неизбежно для района с такой плотной людской массой. Жители Ист-Сайда привыкли к периодическим звукам человеческих криков, доносящихся с улиц и из окон многоквартирных домов, и быстро научились не обращать на них внимания. Крик мог означать обычную бытовую ссору, а мог – убийство, но в любом случае лучше не вмешиваться. Если же это происходило, и приезжала полиция, то невинного прохожего часто уводили в тюрьму вместе с преступником. Большая часть преступлений носила характер молодежного хулиганства. Некоторые кварталы считались территорией ирландцев, другие – итальянцев, третьи – евреев. Ни одна из этих трех групп не уживалась с другими, но ирландские и итальянские уличные банды, будучи католическими, как правило, выступали против «христоубийц». Еврейская молодежь редко носила ножи, а ирландцы и итальянцы носили, и дразнилки и оскорбления между бандами часто приводили к дракам, поножовщине, убийствам, за которыми следовала жажда мести.

В летние месяцы каждая этническая банда отводила себе определенный участок берега Ист-Ривер, где мальчишки плавали голышом с причала. Однако в эти заповедники постоянно вторгались группы молодежи с вражеской территории, случались водные драки и утопления. Еврейские подростки, которым с младенчества внушали, что образование – лучший выход из гетто, прогуливали нечасто. Но ирландцы и итальянцы были менее щепетильны в вопросах посещения школы, и еврейский юноша, вынужденный идти домой из школы через враждебный район, часто оказывался лицом к лицу с бандой ирландских мальчишек с ножами, требовавших от него сбросить штаны, чтобы показать, обрезан он или нет. Если он был недостаточно обрезан, вражеская банда пыталась сделать операцию за него. Более крепкие еврейские парни вскоре научились давать сдачи. Если ты умел хорошо драться, то, в конце концов, зарабатывал для себя такую нематериальную ценность, как уважение.

Выяснилось, что на этой щекотливой этнической ситуации можно делать деньги. Осажденный еврейский мальчик за несколько пенни в день мог приобрести «защиту» более старшего и жесткого итальянца или ирландца. Или более крепкий еврей мог наняться для охраны более слабого единоверца и стать, по сути, его телохранителем. Понятие «защита» быстро распространилось и на бизнес, и владельцы магазинов и кафе поняли, что ежемесячный наем защитника – это практическая страховка от разграбления или вандализма. На этом уровне охранный бизнес стал весьма прибыльным, и многие еврейские предприниматели, а также итальянцы стали заниматься им. О легальности охранного бизнеса, или, как его называли некоторые, рэкета, никто особо не задумывался. Плата за защиту была неприятной, но необходимой частью накладных расходов и издержек бизнеса, а цена просто перекладывалась на потребителя.

Еврейская пресса Нижнего Ист-Сайда в начале 1900-х годов, как правило, не обращала внимания на еврейскую преступность. Пресса, конечно, знала о ней, но предпочитала преуменьшать ее значение. Это было неудобно, а излишняя шумиха по этому поводу могла раздуть угли антисемитизма – того зловещего явления, которое всегда витало рядом в еврейском сознании. Тем временем еврейские родители опасались, что их детей привлечет вычурный и явно дорогой образ жизни некоторых наиболее успешных еврейских преступников.

Сотни еврейских девушек, не имея возможности или желания работать в потогонных цехах швейной промышленности, занимались проституцией. Один из особенно бедных районов, расположенный неподалеку от старой эстакады на Третьей авеню, был печально известен своими «домами беззакония», как предпочитали называть их благочестивые евреи. Симпатичные еврейские девушки также открыто ходили по улицам в шикарных платьях, обслуживая своих клиентов из крошечных съемных комнат или, за меньшую плату, на крышах или перекинувшись через мусорные баки в подворотнях. Проценты от их доходов получали еврейские сутенеры, также хорошо одетые, некоторые из которых, по слухам, убивали обманувших их девушек. Организация игорных заведений отнюдь не была исключительно итальянским занятием. Многие евреи содержали нелегальные игорные салоны в подвалах жилых домов или на крышах. А на определенном участке улицы Деланси игры велись под открытым небом на тротуаре. Периодически приходила полиция и прерывала их, но уже через полчаса игры продолжались с таким же энтузиазмом, как и до прерывания.

Вообще, когда еврей и итальянец, отбросив свои религиозные разногласия, становились партнерами в игорном бизнесе, они часто составляли беспроигрышную комбинацию. Иными словами, еврейская преступность – а важно помнить, что зачастую она рассматривалась не как преступление, а как бизнес, направленный на удовлетворение определенных человеческих потребностей, – была просто еще одним способом продвижения в Новом Свете. Это был просто один из видов инвестиционного бизнеса с высоким риском и высокой доходностью, который предпочитали восточноевропейцы.

В каком-то смысле восточноевропейцы все были азартными игроками, приученными поколениями к философии «пришел – ушел», «выиграл – проиграл». Жизнь в России всегда была азартной игрой, а прихоти царя – числами на колесе фортуны. И когда, наконец, госпожа Удача закончилась для евреев, когда шансы оказались невероятно высоки для них, появилась эмиграция – еще одна азартная игра. Риск и опасность для эмигранта были невероятно высоки, но еще выше была награда для победителя. Этот азартный характер был еще одной чертой, которая казалась немецким евреям чуждой и непривлекательной, несмотря на то что сами немцы двумя-тремя поколениями ранее пошли на такую же авантюру и добились успеха в тех сферах, которые, по сути, являлись азартными играми: в биржевом деле и розничной торговле. А вот восточноевропейцы, как казалось немцам, добивались успеха во всех видах деятельности, которые, по мнению большинства американских бизнесменов, были самыми «неделовыми». Портные и швеи старой страны уходили в модный бизнес. Что может быть рискованнее и непредсказуемее, чем капризы моды? И все же было очевидно, что некоторые плащи и костюмы в Ист-Сайде процветают. Это не имело смысла. (Упускалось из виду, что бывшие русские портные привезли с собой концепцию размеров, которая уже произвела революцию в швейной промышленности: до приезда восточноевропейцев вся мужская и женская готовая одежда продавалась в одном-двух, максимум трех размерах). Талантливые авторы песен, музыканты и исполнители, следуя традициям идишского театра, ехали в «пояс Борща» в надежде сделать карьеру, которая приведет их на Бродвей или в Голливуд. (Театр на идиш, запрещенный в России, просто ушел в подполье; в Нью-Йорке он расцвел заново). Другие становились театральными агентами и продюсерами. Но что может быть рискованнее шоу-бизнеса? В России, где евреи не могли владеть недвижимостью, а банкам нельзя было доверять, евреи вкладывали деньги в драгоценные камни, золото, меха и другие портативные вещи, которые можно было спрятать от сборщика налогов и быстро упаковать, когда придет время переезжать. В Америке эти люди тяготели к меховому и ювелирному бизнесу, занимаясь либо розничной торговлей, либо аукционами. Опять же, это были рискованные предприятия, подверженные диким колебаниям цен на товары и переменчивым капризам моды; но для тех, кто преуспевал, доход был также высок.

И, конечно же, наибольший риск был связан с преступностью. Это был настолько неделовой бизнес, что его вообще нельзя было назвать бизнесом, и тем не менее Нижний Ист-Сайд породил одних из самых успешных и влиятельных гангстеров в мире. Один из них прибыл на остров Эллис в апреле 1911 года десятилетним мальчиком по имени Мейер Суховлянский.

Суховлянские прибыли из города Гродно в российской Польше, где, по крайней мере, до александровских погромов семья была достаточно благополучной, занимаясь торговлей мехами, пряностями и рисом. Хотя зимой стены их дома покрывались льдом, а весной по улицам города текла грязь, дом был построен из дерева и имел деревянный пол – признак статуса. Затем начались погромы. Отец Мейера Суховлянского сначала эмигрировал в Нью-Йорк. Через несколько лет он смог вызвать жену и сына.

Из Гродно юный Мейер Суховлянский привез с собой два ярких и жестоких воспоминания. Одно из них – о местном раввине, который однажды ночью шел домой через поле и наткнулся на тело изнасилованной и забитой до смерти камнем христианской девушки. К сожалению, раввин поступил неразумно – побежал к властям, чтобы рассказать о своей находке. К его еще большему несчастью, в числе тех, кого он известил, оказались два русских православных священника. Священники, прибыв на место, сразу же решили, что это дело рук самого раввина, и что он хотел использовать кровь девушки для приготовления пасхальной мацы.[8]8
  Обвинения евреев в ритуальном убийстве детей и каннибализме восходят к дохристианским временам, наряду со странным утверждением, что человеческие жертвоприношения одобряются Талмудом. Эта ложь повторялась на протяжении веков, а в XIV веке даже попала в «Рассказ настоятельницы» Чосера: «О, юный Хью из Линкольна, тоже убитый, проклятыми евреями…».


[Закрыть] Раввина арестовали, посадили в тюрьму и пытали два года. Некоторое время его держали в подземелье под церковью. Наконец, в ходе публичной церемонии его тело еще при жизни было разрублено на четвертинки, и эти четвертинки были вывешены на стенах Гродно. Только через несколько недель еврейская община получила разрешение его похоронить.

Второе воспоминание связано с визитом в Гродно молодого еврейского революционера, который проводил собрание в доме деда Мейера. Юный Мейер запомнил слова революционного солдата: «Евреи! Почему вы сидите, как глупые бараны, и позволяете им приходить и убивать вас, красть ваши деньги, убивать ваших сыновей и насиловать ваших дочерей. Как вам не стыдно? Вы должны встать и бороться. Вы такие же мужчины, как и все остальные. Я был солдатом турецкой армии. Меня учили воевать. Еврей может сражаться. Я научу вас. У нас нет оружия, но это неважно. Мы можем использовать палки и камни. Даже если ты умрешь, по крайней мере, сделай это с честью. Сражайтесь! Хватит быть трусами. Не ложитесь, как тупые овцы. Не бойтесь. Бейте их, и они побегут. Если уж умирать, то умирать сражаясь. Защищайте своих любимых. Твои женщины должны на вас положиться».

Сражаться. Это стало главным в жизни Мейера Суховлянского.

Однако физически Суховлянский был далеко не так привлекателен. Тощий ребенок лет двенадцати выглядел на три-четыре года моложе своих лет. Но у него были большие, яркие, напряженные глаза, которые опасно вспыхивали, когда он злился, и вскоре он завоевал в округе репутацию мальчика, который, даже когда его превосходили числом, никогда не убегал от драки. Когда на него нападали старшие хулиганы, маленький Мейер отбивался зубами и ногтями, а также коленями, локтями, ступнями и кулаками. Даже когда он проигрывал драку, его результаты были впечатляющими, и надо было признать, что этот малыш не был трусом. За это он заслужил немалое восхищение и уважение.

Он был смышленым мальчиком, особенно в математике, и, оставаясь послушным еврейским сыном, очень быстро освоился на улицах Ист-Сайда. Одной из его еженедельных обязанностей было отнести свежеприготовленный матерью холент – пирог с мясом и овощами, традиционно подаваемый в еврейский шабат, – в ближайшую пекарню для медленного приготовления (мамина печь была слишком мала). Чтобы заплатить пекарю за эту услугу, каждую неделю откладывалось пять центов. Маршрут Мейера по пятницам пролегал вдоль улицы Деланси, где проходили шумные игры в кости, и он завороженно наблюдал, как азартные игроки призывали свои кости выпасть в нужных комбинациях, и слушал их восторженные возгласы, когда они выигрывали и забирали свой выигрыш. Однажды, когда ему было около двенадцати лет, Мейер решил бросить в игру пятак пекаря. Он тут же проиграл его. Тогда он был вынужден вернуться домой с недопеченным пирогом и сказать матери, что холента к субботней трапезе не будет.

Реакция матери была настолько отчаянной – она не ругала и не наказывала его, а просто молча сидела и плакала, – что Майер в тот вечер дал себе торжественное обещание. Он не стал, как, возможно, надеялась его мать, избегать азартные игр. Вместо этого он пообещал себе, что в следующий раз, когда он будет играть, он обязательно выиграет.

Следующие несколько недель, стоя на небольшом расстоянии от игрового зала, он изучал игры в кости. Вскоре он заметил, что некоторые из постоянных игроков – это явные подставные лица. Он также наблюдал за тактикой «механиков», как их называли, – людей, которые могли спрятать в ладони до шести игральных костей и, слегка потирая углубления на кубиках кончиками пальцев, подбрасывать их в любой комбинации. Он заметил, что, когда в игру вступал «новичок», ему обычно давали выиграть – на какое-то время. Затем, когда его азарт достигал такого накала, что он выбрасывал всю свою недельную зарплату, он проигрывал. Вращаясь среди игроков, Мейер также узнал о ростовщиках, которые предлагали проигравшим игрокам кредиты – кто бы знал, под какие завышенные проценты, – чтобы побудить их остаться в игре. Наконец, он понял, что люди, выступавшие в роли банкометов в уличных играх, на самом деле вовсе не были банкирами. Определенные хорошо одетые мужчины, в большинстве своем итальянцы, всегда находились неподалеку от места действия на улице. Эти люди никогда не играли в азартные игры. Они могли быть случайными наблюдателями или прохожими. Но они внимательно следили за игрой и время от времени делали небольшие пометки на клочках бумаги. Именно эти люди руководили игрой, арендовали место на тротуаре, периодически подходили к банкометам и забирали свою львиную долю выигрыша.

Определив подходящий момент для входа и выхода из игры, Мейер рискнул поставить еще один пятак на холент и выиграл. Затем он перешел к другой игре, дождался подходящего момента и снова выиграл. Вскоре ему уже не нужно было беспокоиться о том, что он потеряет деньги на мамин холент, ведь в дырке в матрасе у него была засунута солидная пачка денег. Именно в этот момент, как он заявит позже, он решил, что его жизненная карьера будет связана с азартными играми, но с играми особого рода. Никогда, предупреждал он друзей, не играйте на деньги, которые вы не можете позволить себе потерять, потому что в конечном итоге игрок всегда проигрывает. Ни одна полоса выигрышей не может длиться вечно. В азартных играх неизменно выигрывает только тот, кто управляет игорным домом, кто владеет колесами рулетки, столами для игры в кости, блэкджек и игровыми автоматами. И вся прелесть игорного бизнеса заключается в том, что, хотя владелец и может выдать небольшой разумный кредит там и сям, в остальном это все наличные.

С такой философией Мейер Суховлянский, сокращенно Мейер Лански, стал гением Лас-Вегаса, королем игорных казино в Гаване и, позднее, на Багамах, и достиг того, что стал одним из богатейших людей Америки и считался непререкаемым финансовым стержнем мафии.

Молодой Шмуэль Гельбфиш обнаружил, что в Америке его польское имя звучит непроизносимо, и поэтому сначала его переделали в Самуэля Голдфиша. Но под каким бы именем он ни скрывался, в душе он был азартным игроком; в более поздние годы в его кабинете целая картотека была снабжена ярлыком «Gambling» и заполнена записями его выигрышей и проигрышей, а также нацарапанными долговыми расписками на огромные суммы от таких голливудских магнатов, как Луис Б. Майер, Ирвинг Тальберг, Дэвид Селзник и Гарри Конн. Однако вначале он был просто молодым человеком, ищущим возможность не упустить свой шанс, когда бы он ни появился.

Его первой работой в Нью-Йорке была работа курьером на телеграфе, а первым адресом – комната в доме в Бронксе. По вечерам он посещал занятия в государственной вечерней школе, чтобы выучить английский язык, и дополнял эти занятия чтением старых газет, которые он выуживал из мусорных баков. Его эрудиция была неуспешной, а владение языком – в лучшем случае несовершенным. Но не успел он разнести телеграммы, как в одной из подержанных газет наткнулся на объявление о работе резчиком перчаток в Гловерсвилле (штат Нью-Йорк), тогдашней столице перчаточного производства страны. Он решил отправиться туда.

Гловерсвилл – первоначальное название города Стамп – был маленьким унылым фабричным городком, в котором преобладали мельницы и кожевенные заводы, выпускавшие шелковые и кожаные перчатки и рукавицы. Но перчаточное и другие вспомогательные производства сделали несколько местных семей достаточно богатыми. И, как и в свое время, сидя на скамейке в парке у лондонского Карлтон-хауса, Сэм Голдфиш был потрясен видимыми атрибутами богатства и власти. Главным отелем Гловерсвилля был «Кингсборо», и в свободное от работы время Голдфиш проводил много времени у золоченых и стеклянных дверей отеля, наблюдая за тем, как хорошо одетые гости входят и выходят из богато украшенного холла и увешанного люстрами обеденного зала.

Но сама работа по вырезанию перчаток оказалась механической и скучной, и Сэм решил, что настоящий азарт и деньги в перчаточном бизнесе – это продажа. Он уговорил своего работодателя одолжить ему, в обмен на денежный залог, партию перчаток и отправился в качестве коммивояжера, получив в свое распоряжение долину реки Гудзон между Нью-Йорком и Олбани. В этой роли он быстро обнаружил свой истинный талант – мастера балагана. Раскладывая чемоданчик с образцами, бурно жестикулируя руками – это была его пожизненная манера – он произносил рапсодию о достоинствах своих перчаток, стонал и прижимал руку ко лбу из-за глупости розничных торговцев, чьи заказы он считал слишком маленькими. Не гнушался он и подкупом. За крупные заказы покупатели получали не только большие скидки, но и небольшие денежные подарки.

Уже через год Сэм Голдфиш стал лучшим продавцом в своей компании и получал десять тысяч долларов годовых комиссионных, что в пересчете на доллары того времени было весьма приличным доходом. И все же, возвращаясь в Гловерсвилль для размещения заказов, он чувствовал себя «недостаточно хорошим», чтобы пройти проверку надменных швейцаров и метрдотелей отеля «Кингсборо». Как и многие иммигранты, Сэм с недоверием относился к банкам. Человек, с которым он подружился в Нью-Йорке и который оказался начальником станции Grand Central Station, занимался его деньгами и выступал в роли банкира, выплачивая ему небольшой процент за пользование средствами. Это было удобно, так как во время своих торговых поездок Сэм Голдфиш постоянно проезжал через Гранд Сентрал. Кроме того, это формировало привычку, и впоследствии он стал примером для других киномагнатов, которые, подобно королевским особам, никогда не носили с собой наличных денег.

В шоу-бизнес Сэм Голдфиш попал совершенно случайно. В 1912 году, когда ему, по его собственным признаниям, было тридцать, а на самом деле, возможно, тридцать три года[9]9
  Неопределенность с реальным возрастом Сэма могла объясняться не только личным тщеславием, но и более пикантным объяснением. В России еврейские родители часто подделывали возраст своих детей мужского пола, чтобы как можно дольше отсрочить возраст принудительного призыва в царскую армию. В одной из общин под Киевом еврейская община фактически сожгла свою синагогу, чтобы уничтожить записи о рождении. Оказалось, что в тот год девочек родилось больше, чем мальчиков, и община опасалась репрессий со стороны властей, если обнаружится нехватка мужского населения.


[Закрыть], он познакомился с молодой русско-еврейской девушкой по имени Бланш Ласки, которая называла себя актрисой и играла в одном из небольших курортных отелей Катскилла, расположенных вдоль маршрута продаж Сэма. Бланш Ласки вместе со своим братом Джесси составляла половину довольно успешной команды водевильных музыкантов. Джесси Ласки играл на скрипке, а Бланш – на фортепиано. Они также пели и танцевали, а Джесси Ласки танцевал чечетку, которую исполнял, напевая на корнете. Жизнь Ласки была сплошной чередой интрижек на одну ночь, но продавец перчаток сразу же стал поклонником сцены. В том же году он женился на Бланш Ласки и переехал в квартиру, которую она, ее брат и мать делили в Бруклине.

Однажды воскресным днем, вскоре после этого, Сэм со своей новой женой и зятем отправился посмотреть фильм в кинотеатр на Тридцать четвертой улице Нью-Йорка. Для Сэма Голдфиша это было впервые. В одном из короткометражных фильмов была показана драка подушками с участием молодой актрисы Мэри Пикфорд. Сэм Голдфиш был очарован образом мисс Пикфорд на экране и одновременно идеей создания собственного фильма. Очевидно, что зрители были в восторге от нового примитивного средства «фликер-шоу». Кроме всего прочего, первые фильмы привлекали иммигрантов всех мастей. Сюжеты были просты, очевидны, страшны или смешны в стиле «слэпстик», и никакой языковой барьер не мешал понять, что происходит в немых короткометражках. К тому же они были дешевыми: вход в кино стоил всего несколько пенни.

Вечером Сэм, Бланш и Джесси отправились домой к теще и сели с миссис Ласки, чтобы обсудить возможность создания кинокомпании. Бланш, выросшая в небольшом городке на юге Калифорнии и предпочитавшая тамошний климат, отметила, что на Западном побережье снимается все больше фильмов, поскольку там чище воздух и дольше светит солнце. Кроме того, отсутствие необходимости отапливать студию в зимнее время является важным фактором, влияющим на стоимость.

Следующий вопрос – деньги. Сэм накопил около десяти тысяч долларов в банке Grand Central и предложил вложить их в дело. Джесси Ласки также имел некоторые сбережения, как и его мать. Встреча за кухонным столом в Бруклине еще не дошла до решения вопроса о том, какой фильм они собираются снимать, когда Джесси Ласки спросил: «А кого мы возьмем в режиссеры?». Сэм ответил: «А как насчет Сесила?».

Сесил был молодым и свободным драматургом и актером по имени Сесил Блаунт Демилль, с которым Сэм и Джесси регулярно играли в кости по субботам вечером в доме Ласки-Голдфиш. Сесил Демилль участвовал в ряде других деловых предприятий, ни одно из которых не увенчалось успехом, и жил в тени старшего брата, Уильяма К. Демилля, который к тридцати пяти годам написал и поставил несколько популярных пьес совместно с Дэвидом Беласко и теперь был довольно богат. Было высказано предположение, что если привлечь в команду Сесила Демилля, то Уильяма Демилля можно будет убедить вложить деньги в это предприятие, поскольку было известно, что Сесил испытывал трудности с оплатой аренды.

Сесил Демилль никогда не был режиссером кинокартин, но сразу же загорелся энтузиазмом. Более того, он предложил, что новое партнерство не должно довольствоваться созданием простодушных односерийных фильмов, подобных тем, что демонстрировались по всему городу в водевильных домах, перемежаясь живыми выступлениями и собаками. Демилль хотел снять полнометражный фильм, рассказывающий реальную историю, чего раньше никогда не было. Хотя ни один из трех партнеров не имел никакого опыта в создании фильмов, все они были полны огромного оптимизма. Как сказал Голдфиш Ласки: «Мы никогда не продюсировали картины, а Демилль никогда не был режиссером. У нас все должно получиться!».

Совместными усилиями начинающей группе удалось собрать по крупицам двадцать пять тысяч долларов, основную долю которых выделил Сэм Голдфиш, для капитализации фильма. Сесил Демилль попросил у своего брата пять тысяч, но Уильям, поставивший на Сесила в слишком многих других бесплодных предприятиях, отказался. (Если бы он был более дальновидным, Уильям Демилль мог бы стать пятым владельцем Paramount Pictures, во что в результате последующих слияний и поглощений и превратилась организация Goldfish-Lasky-Demille). Затем группа заплатила десять тысяч долларов – огромную по тем временам сумму – за права на экранизацию пьесы «Человек-скво» и наняла на главную роль популярного молодого актера Дастина Фарнума[10]10
  В честь кого звездная мать Дастина Хоффмана назвала своего сына.


[Закрыть].

Незадолго до начала съемок Голдфиш предложил Демиллю съездить в Нью-Йорк, где снимался другой фильм, чтобы понять, как устроена режиссура. Кризис, возникший в последнюю минуту, едва не помешал поездке Демилля. Оказалось, что его бакалейщик давит на него за просроченный счет в двадцать пять долларов. Но «Золотая рыбка» оплатила его, и Демилль отправился в путь.

Демилль около часа бродил по съемочной площадке и, вернувшись в Нью-Йорк, сообщил своим партнерам, что его курс обучения кинематографу показал, что в этом нет ничего сложного. Все, что нужно, – это сапоги для верховой езды, джодпуры и мегафон. Затем Голдфиш, Ласки, Демилль, их звезда и сценарий сели в поезд и отправились на запад.

Создание фильма «Человек-скво» было таким же сумбурным и бессистемным, как и создание маленькой компании. Они планировали снимать фильм во Флагстаффе, штат Аризона, о котором им никто не сказал, что он находится в горах. Прибыв в Флагстафф в разгар снежной бури, они быстро пересели на поезд и отправились в Лос-Анджелес. По пути Демилль нанял в качестве помощника режиссера человека, который продавал украшения навахо в проходах поездов Санта-Фе. Оказавшись в Калифорнии, группа арендовала под студию сарай в Санта-Монике (сегодня, по иронии судьбы, это место занимают гигантские студии телекомпании CBS), и, чтобы сэкономить, Демилль снял в картине и свою жену, и маленькую дочь.

Первые результаты были не совсем «отличными». Когда был показан первый тираж фильма «Человек-скво», изображение хаотично прыгало по всему экрану. Актеры, казалось, соскальзывали с краев кадра. О пересъемке не могло быть и речи. Все деньги пропали, а Дастин Фарнум, чей последний чек не прошел, грозился подать в суд. В отчаянии Сэм Голдфиш повез отпечатки на восток, к одному филадельфийскому режиссеру, который посчитал, что сможет их исправить. Ремонт был произведен, в частности, были обрезаны края кадров, хотя это означало, что в некоторых сценах пришлось обрезать руки, ноги и даже лица актеров.

После этого Сэм Голдфиш организовал рекламную кампанию, посвященную премьере фильма в Нью-Йорке. Однако в ночь премьеры и он, и Ласки слишком нервничали, чтобы появиться на публике, и пробрались в кинотеатр ближе к концу фильма. К их изумлению и огромному облегчению, зрители смеялись и аплодировали. Фильм «Человек-скво» стал хитом и за время своего проката заработал более чем в два раза больше денег, чем вложили в него партнеры. Безумная авантюра оправдала себя.

Кроме того, «Человек-скво» занял своеобразное место в истории кино. Хотя «Рождение нации» Д. У. Гриффита обычно называют первым «длинным» фильмом, вышедший на экраны в 1914 г. «Человек-скво» опередил «Рождение нации» – или любой другой американский фильм длиной в четыре ролика – более чем на год.

Успех фильма «Человек-скво» привлек к группе Goldfish-Lasky внимание другого недавно прибывшего на Западное побережье кинорежиссера – Адольфа Зукора. К 1914 г. и Адольф Зукор, и Самюэль Голдфиш были достаточно богатыми и успешными кинематографистами. Как Голдфиш и Ласки, Зукор был восточноевропейским евреем, родившимся в Венгрии в 1873 г. и приехавшим в Америку обычным способом, на пароходе, с сорока долларами, зашитыми в подкладку его второсортного жилета на хранение его экономной матерью, которая должна была заложить его будущее в Новом Свете. Зукор тоже попал в кинобизнес почти случайно. Он приехал в Чикаго, где занялся меховым бизнесом вместе с человеком по имени Моррис Кон. К 1899 году Кон и Зукор достаточно преуспели в меховом бизнесе, чтобы открыть филиал в Нью-Йорке. Основным контактом Зукора там был другой меховщик, Маркус Лоу, которого Зукор знал по многочисленным поездкам по продаже мехов между Нью-Йорком и Средним Западом. Зукор и Кон, решив, что с политической точки зрения будет разумно обсудить свой переезд в Нью-Йорк с г-ном Лоу, на чью территорию они, в некотором смысле, собирались вторгнуться, обратились к нему. Лоеб оказался на удивление отзывчивым. Он не только предложил чикагцам вступить в нью-йоркское меховое братство, но и помог им и их семьям найти квартиру в городе. Г-н Лоу нашел для г-на Зукора квартиру в том же квартале, что и его собственная, и оба мужчины и их жены стали друзьями – по крайней мере, на некоторое время.

Тем временем, пока Зукоры и Коны переезжали в Нью-Йорк, один из двоюродных братьев Морриса Кона выпрашивал у родственников и друзей деньги на открытие зала игровых автоматов. Финансовую поддержку он нашел в лице бывшего торговца из Буффало по имени Митчелл Марк, который занялся торговлей пенни и владел двумя игровыми автоматами в Буффало и одним в Гарлеме. В 1899 г. на Четырнадцатой улице, недалеко от оживленной Юнион-сквер – в то время одного из главных торговых районов города (магазин Tiffany's находился прямо на этой улице), – мистеру Марку приглянулось пустующее помещение молочной кухни, и он решил превратить его в еще один зал игровых автоматов, в котором можно было бы показывать одноколесные фликер-шоу. Но владелец помещения на Четырнадцатой улице не захотел сдавать свой магазин в таком престижном районе человеку с непроверенной репутацией и кредитоспособностью, как Митчелл Марк. Поэтому, используя в качестве посредника двоюродного брата Морриса Кона, Марк убедил двух «респектабельных меховщиков», Кона и Зукора, стать его подставными лицами в этой сделке, поскольку их присутствие обеспечивало хотя бы психологическую уверенность в том, что арендная плата будет выплачена. В обмен на эту услугу Зукор и Кон получили долю в бизнесе, который они назвали «Automatic One Cent Vaudeville Company». Длинный, узкий зал с обеих сторон был сплошь уставлен автоматами, где за пенни зритель мог посмотреть примитивные фильмы с такими названиями, как «Поездка на «L», «Крадущийся Джимми» и «Французский хайкикерс». Таким образом, два меховщика оказались в шоу-бизнесе. Вскоре меховой бизнес остался лишь воспоминанием.