Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

И все же нельзя было исключать элемент тоски по дому. На старой фотографии, сделанной Льюисом У. Хайном около 1910 г. и изображающей группу еврейских женщин и детей, работающих над штучным товаром в одном из домов Нижнего Ист-Сайда, есть странная деталь. Несмотря на то, что на снимке изображены тяготы и даже убожество, на стене ветхой комнаты висит фотография. На ней изображен царь Николай II – последний из царей – и его семья.

За одно только десятилетие с 1900 по 1910 год в США прибыло более восьми миллионов иммигрантов, большинство из которых были выходцами из Восточной Европы, причем значительная часть из них – евреи. Рекорд в 1 000 000 иммигрантов за год был впервые побит в 1905 г., затем еще раз в 1906 г. и достиг рекордной отметки в 1907 г. – 1 285 000 человек. Конечно, не все из этих людей становились успешными «из лохмотьев в богатство». Но поразительно много из них добились успеха. К началу 1900-х годов в воздухе Нижнего Ист-Сайда появился новый аромат, едва уловимый, возможно, со стороны, но, тем не менее, пьянящий запах процветания.

Несмотря на то, что район Десятого округа был, безусловно, перенаселен, его уже нельзя было рассматривать как единую, ничем не прикрытую трущобу. Из путаницы узких улиц уже начали вырисовываться «лучшие районы». Самой бедной улицей, с самой сильной перенаселенностью, с наибольшим количеством людей в комнате, была, пожалуй, Черри-стрит. Но, напротив, всего в нескольких кварталах от нее находился Ист-Бродвей, более широкая магистраль, ставшая лучшим адресом Нижнего Ист-Сайда. На Восточном Бродвее жили раввины, врачи, владельцы магазинов и семьи, получившие работу «белых воротничков» в городской бюрократии. Перепись населения 1905 года показала, что каждая третья семья, проживающая в квартирах на Восточном Бродвее, нанимала как минимум одного слугу.

В 1903 г. газета Jewish Daily Forward, всегда внимательно следившая за тенденциями, сообщила, что в язык идиш вошло новое слово: ойзесн, или «обедать вне дома». Обедать вне дома – не в гостях у друзей или родственников, а в настоящем ресторане – было неслыханно в старой стране (а до этого момента и в новой), но «Форвард» отметил, что эта стильная привычка «распространяется с каждым днем, особенно в Нью-Йорке». А чуть позже газета отметила, что отдых за городом «стал тенденцией, подтверждением статуса».

Реклама курортных отелей в Катскиллах появилась в газете «Форвард» еще в 1902 г., когда по меньшей мере три таких заведения предлагали свои услуги, делая упор на кошерное питание и свежие яйца и овощи с фермы. Главной привлекательностью, конечно же, был чистый горный воздух и спасение от душной жары нью-йоркского лета. Вначале эти «курорты» представляли собой примитивные сооружения – переоборудованные по дешевке фермерские дома, разделенные на крошечные комнаты, похожие на камеры, или сараи, заставленные кроватями для проживания в общежитии. За четыре-пять долларов в неделю, с детьми за полцены, они казались выгодным предложением. Но уже вскоре в гостиницах Катскиллов появились дополнительные удобства – электрический свет, горячая и холодная вода, телефоны, бильярдные столы, кегельбаны и даже ночные развлечения. А менее чем через два десятилетия появились великие еврейские курортные дворцы – «Гроссинджерс», «Конкорд», на основе которых в скором времени возникла идея Майами-Бич. Родится насмешливое выражение «Пояс Борща», а еврейские комики и артисты, пробующие свои крылья на Бродвее и в кино, будут злобно высмеивать причуды и претензии своей новой богатой публики, к великому и безупречному удовольствию своих зрителей.

Тем временем в Нижнем Ист-Сайде вечно наблюдательный Forward заметил еще одну тенденцию. Внезапно, казалось, каждый житель Ист-Сайда стал обладателем новомодной штуковины под названием «виктрола», и «Форвард» громко жаловался на шум, который они создают. В 1904 г. газета выступила с редакционной статьей:

Бог послал нам виктролу, и от него никуда не деться, разве что бежать в парк. Как будто у нас мало проблем с тараканами и детьми, играющими на пианино в соседней комнате... Она повсюду, эта виктрола: в жилых домах, в ресторанах, в кафе-мороженом, в кондитерских. Вы запираете дверь на ночь и защищены от грабителей, но не от виктролы.

Пианино? К 1904 году владение фортепиано стало еще одним символом еврейского статуса. По данным газеты «Форвард»:

Пианино есть в тысячах домов, но трудно найти учителя. Нанимают женщину для Мошеле или Феннеле, а через два года решают, что им нужен учитель «побольше». Но «большой» учитель, послушав ребенка, обнаруживает, что тот ничего не знает. Все деньги уходят в трубу. Почему такая трата? Потому что евреи любят считать себя экспертами во всем.

Конечно, Daily Forward склонна преувеличивать случаи (тысячи роялей?) и в своем раздраженном тоне любит ругать своих еврейских читателей за то, что они поступают не так, как считает Forward. Имея свое мнение, газета предпочитала, чтобы еврейские носы иммигрантов были плотно прижаты к земле, а еврейские деньги не тратились на такие легкомысленные излишества и роскошь, как питание в ресторанах, отдых в горах, патефоны, пианино и уроки игры на фортепиано для детей. (Неважно, что рояли обычно покупались «вовремя» у торговцев подержанными вещами или доставались от прежних жильцов, которые не могли себе позволить их перевезти). Тем не менее, было очевидно, что у иммигрантов есть деньги, которые можно потратить или растратить, в зависимости от того, как на это посмотреть, и они намерены тратить их по своему усмотрению.

Некоторые евреи-иммигранты совершали еще более необычные поступки. Некоторые даже женились на христианках.

3. ЕВРЕЙСКАЯ ЗОЛУШКА

Конечно, не все евреи, бежавшие из царской России, попадали в Нижний Ист-Сайд. Некоторые, добравшись до Англии, оседали там, и в районе Уайтчепел на юго-востоке Лондона образовался восточноевропейский анклав. Другие, переплыв Атлантику на английских судах до канадских портов, поселились там, в таких городах, как Монреаль и Торонто, где сегодня проживает большое количество евреев. Другие, пройдя иммиграционный контроль на острове Эллис, быстро отправлялись к родственникам или землякам-землякам, обосновавшимся на американском Среднем Западе или Юго-Западе. Семья Роуз Пастор поселилась в Кливленде, где никто и не подозревал, что в далеком Нью-Йорке в 1905 году она произведет фурор.

Весна того года не была особенно знаменательной и волнующей. Если не считать рекордных показателей иммиграции, никакие великие события не сотрясали землю, никакие острые вопросы не волновали общественное сознание в середине мирного первого десятилетия ХХ века, названного «веком прогресса». Популярный и яркий Тедди Рузвельт спокойно шел на второй срок в Белый дом, будучи переизбранным за год до этого беспрецедентным большинством голосов. В том году по инициативе Рузвельта делегаты от Российской и Японской империй встретились в Портсмуте (штат Нью-Гэмпшир) и договорились об условиях мира, который должен был положить конец Русско-японской войне, и за это достижение Рузвельт впоследствии получит Нобелевскую премию мира.

Тем временем в США разворачивалась борьба между американцами, настаивавшими на том, что они никогда не откажутся от своих конных «ландаусов» и «викторий», и теми, кто выезжал на шоссе на новых шумных автомобилях с двигателями внутреннего сгорания. Устаревших извозчичьих лошадей выпускали на улицы таких городов, как Нью-Йорк, где они быстро погибали, создавая определенную санитарную проблему, в пользу «Паккардов», «Рео» и «Винтонов», конюшни превращались в гаражи, а кучера – в шоферов.

В мире моды входили в моду огромные широкополые шляпы, увенчанные композициями из шелковых цветов, искусственных овощей и фруктов, даже чучел птиц, а вместе с ними и расклешенные юбки, облетавшие улицу со всех сторон. Художник Чарльз Дана Гибсон изобразил несколько девушек с миниатюрной талией и свежим лицом, одетых в грудастые плиссированные и оборчатые юбки-рубашки, и платье-рубашка будет доминировать в моде почти целое поколение, как часть образа «девушки Гибсона». В швейном районе Манхэттена бизнес по пошиву платьев-рубашек процветал, и еврейские девушки, работавшие на этих фабриках, были известны как «рубашечницы». Термин «потогонная фабрика» еще не вошел в обиход и не войдет в него до трагедии пожара на фабрике Triangle Shirtwaist Company в 1911 году, в котором погибли 146 человек, большинство из которых были девушками-рубашечницами.

А затем, в самый разгар не слишком активной весны, американская читающая публика увидела заголовки газет, в которых рассказывалось о реальной «истории Золушки».

Все началось 5 апреля 1905 г., когда степенная и величественная газета New York Times, которая никогда не помещала объявления о помолвке на первой полосе, за исключением случаев, когда речь шла о европейских королевских особах или мировых знаменитостях, нарушила свой давний прецедент. Очевидно, Times посчитала, что новость об этой помолвке имеет необычное значение. Заголовок на первой полосе гласил:

J. ДЖ. ФЕЛПС СТОУКС ЖЕНИТСЯ НА МОЛОДОЙ ЕВРЕЙКЕ

Объявлено о помолвке члена старой нью-йоркской семьи

ОБА РАБОТАЛИ В ИСТ-САЙДЕ

Наступал новый век, наполненный золотыми обещаниями и безграничными возможностями, в котором могло произойти все, что угодно, и в котором герои рассказов Горацио Алджера – «оборванный Том» и «оборванный Дик» – считались вдохновляющими. Казалось, что сказки действительно могут стать реальностью, и эта история, безусловно, содержала все необходимые элементы сказки.

Биографии помолвленной пары, отмечала «Таймс», не могли быть более несхожими. Молодая еврейка, о которой идет речь, – и в выборе фразеологических оборотов, даже в еврейской газете «Таймс», чувствовался намек на снисходительность, – не принадлежала ни к одной из гордых еврейских семей Нью-Йорка (таких, как Очсы и Сульцбергеры). Она была польской иммигранткой, причем бедной.

Золушку звали Роуз Харриет Пастор, и по многим параметрам она была необыкновенной девушкой. На момент помолвки с мистером Стоуксом ей было двадцать пять лет – не чрезвычайно красивая, но стройная и миниатюрная, с тонкими чертами лица, включая тонкий патрицианский нос, бледную кожу, зеленые глаза и впечатляющую гриву тициановских волос, которые она носила, по тогдашней моде Gibson Girl, убранными на затылке в свободный шиньон. Она родилась в крошечной деревушке Августов, недалеко от Сувалков, на нынешней российско-польской границе, в еврейской Палестине Поселений, в семье Якова и Анны Вайсландер. Когда Роза была еще младенцем, ее отец умер, а мать снова вышла замуж, и Роза взяла фамилию отчима – Пастор. Как и тысячи еврейских семей, спасавшихся от погромов, Пасторы эмигрировали из Польши в 1881 году, когда Розе было два года, и поселились в лондонском районе Уайтчепел. Здесь, в гетто Ист-Энда, девочка в течение следующих десяти лет помогала матери пришивать бантики к дамским туфелькам. Но когда пришло время, ее отдали в школу, что дало ей явное преимущество, когда в 1891 г. семья смогла позволить себе следующий переезд – в Америку. К тому времени английский стал для Роуз Пастор родным языком, и она говорила на нем с приятным британским акцентом.

Оказавшись в США, семья отправилась в Кливленд, где у них были дальние родственники. Вскоре после этого умер отчим Роуз, что, как выяснилось, косвенно пошло ей на пользу. Хотя в двенадцать лет она была вынуждена пойти работать, чтобы помогать матери и младшим детям, это сделало ее опорой семьи и заставило быстро повзрослеть. В течение следующих двенадцати лет она работала по четырнадцать часов в день на сигарной фабрике в Кливленде, на производственной линии, наматывая обертки на сигары.

Поскольку сигары скручиваются во влажном состоянии, это была сырая, грязная и неприятная работа. К тому же она была монотонной. Чтобы разбавить монотонность, она читала. Она обнаружила, что может сидеть за своим рабочим столом, одной рукой скручивая сигары, а другой держа на коленях книгу и перелистывая страницы. Всякий раз, когда ее начальница проходила вдоль линии, проверяя работу девушек, Роза прятала книгу под фартук.

Она читала постоянно, жадно, все, что попадалось под руку. Если бы был жив ее ортодоксальный отчим, такое поведение никогда бы не было одобрено. Книгочейство считалось опасным для еврейских девушек, которые в свободное время должны были изучать женское искусство ведения домашнего хозяйства для будущих мужей-евреев. Но Роза все свободное время проводила за чтением. То, что она не вышла замуж к двадцати пяти годам, говорит о том, что она стала чем-то вроде голубого чулка.

Кроме того, она начала писать стихи. Стихи ее были легкими, воздушными и простыми, во многом под влиянием Эмили Дикинсон. В одном из стихотворений под названием «Моя молитва» она пишет:

Некоторые молятся о том, чтобы выйти замуж за любимого мужчину,

Моя молитва будет несколько иной:

Я смиренно молю небеса

Чтобы я любила мужчину, за которого выйду замуж.

Хотя чувства, заложенные в стихах Розы Пастор, не выдерживали серьезного анализа, они были, несомненно, приятными, и она стала присылать свои стихи в «Тагеблатт». После нескольких первых отказов газета стала покупать и публиковать ее стихи. Затем, в 1903 г., «Тагеблатт» пригласил Розу приехать в Нью-Йорк и вести колонку советов для влюбленных на своей англоязычной странице, предложив ей зарплату в размере 15 долларов в неделю. Это была огромная сумма в ту эпоху, когда ирландская горничная могла, если повезет, заработать столько за месяц, а сам экземпляр «Тагеблатт» продавался за один цент. Это было гораздо больше, чем Роза зарабатывала на скручивании сигар, и гораздо более интересная работа. Роуз Пастор охотно согласилась на эту работу, и ее семья последовала за своим кормильцем на Восточное побережье, где она, ее мать, братья и сестры сняли небольшую квартиру на Вендовер-авеню в Бронксе.

Интересно, что, учитывая дальнейшую карьеру Роуз Пастор, газета «Тагеблатт» была более политически консервативной из двух ведущих еврейских ежедневных изданий Нью-Йорка. Ее соперница, газета «Форвард», часто была яростной, откровенно социалистической и профсоюзной, каковой, как мы увидим, впоследствии станет и сама Роуз Пастор. Но «Тагеблатт» придерживался позиции, что социализм «безбожен», и часто пытался убедить своих читателей в том, что еврейские организаторы труда, такие как Дэвид Дубински и Сидни Хиллман, на самом деле являются замаскированными христианскими миссионерами. Тагеблатт также много места уделял деятельности Джейкоба Шиффа и Джулии Ричман, которые занимались благотворительностью в верхнем городе. Естественно, что «Тагеблатт» получал больше одобрения и поддержки от капиталистов верхнего города, чем «Форвард».

Между тем в ранних колонках «Тагеблатт» Розы Пастор не было ничего политического. Под названием «Этика пылесборника» они были не столько советами для влюбленных, сколько сборниками сентиментальных наставлений:

Жизнь – это загадка, ответом на которую является любовь.

Ты страдаешь сегодня, потому что согрешил вчера.

Разбитое сердце лучше, чем целое, в которое никогда не закрадывалась любовь.

Кто слишком стремится угодить, тот не угождает вовсе.

Или маленькие шутки и игра слов:

Хорошие люди становятся лучше, путешествуя, а плохие – хуже.

Когда мужчина в затруднительном положении, даже его возлюбленная его подкалывает.

Помимо постоянной колонки, Роуз иногда поручали написать интервью или тематическую статью, для которых давались еще более объемные байлайны. Для одной из таких статей ей было предложено расследовать феномен красивого молодого аристократа по имени Джеймс Грэм Фелпс Стоукс, который занимался волонтерской социальной работой в Университетском доме поселений в Нижнем Ист-Сайде. Ее также попросили выяснить, насколько правдивы слухи о том, что в результате разногласий с советом управляющих г-н Стоукс собирается отказаться от поддержки «Университетского поселения» и перейти на новую должность.

От Стоукса Роуз Пастор добилась опровержения слухов, которые на самом деле распускал Тагеблатт, склонный придумывать истории на пустом месте. Но из ее рассказа, когда он появился, также стало ясно, что она была очень увлечена лично г-ном Стоуксом. Задыхаясь и даже немного бессвязно, она писала:

Г-н Стоукс – глубокий, сильный мыслитель. Его молодое лицо «берет» своей свежестью, искренностью и добротой. При одном взгляде на его лицо чувствуется, что г-н Стоукс любит человечество ради него самого, а когда он говорит об этом с искренностью, которая является ключевой чертой его характера, чувствуешь, как вся душа и сердце этого человека наполнены «Weltschmerz»[6]6
  Мировая скорбь.


[Закрыть]. Чувствуешь, что он «побелил свои черные молодые кудри заботами полумиллиона мужчин».

Мистер Стоукс очень высок и, как мне кажется, обладает основательной демократичностью. Породистый джентльмен, ученый, сын миллионера, он, как и Линкольн, является человеком из простого народа. Он простой человек, с ним чувствуешь себя совершенно непринужденно, и он не обладает тем большим недостатком, который обычно присущ людям его типа, – гордыней, которая смиряется. Он не выставляет свою демократию напоказ, но когда ему говорят о ней, он радуется, как ребенок, которому благодарный родитель говорит: «Ты сегодня был хорошим мальчиком».

Там было еще много чего в этом духе, и позже Роуз Пастор обвинит небрежную редактуру в странном синтаксисе и незаконченных предложениях, но даже после глубокого сокращения это был рассказ на две колонки, и, читая его, редактор не удержалась и сказала ей дразняще: «Если бы я думала о мистере Стоуксе так же много, как вы, я бы позаботилась о том, чтобы никто об этом не узнал».

Однако Грэм Стоукс уже знал об этом. Он попросил показать ему ее экземпляр перед печатью, и она представила рассказ ему на одобрение. Очевидно, что он не только одобрил ее, но и был более чем польщен этим. Рассказ и его автор произвели на него такое впечатление, что вместо того, чтобы вернуть ей страницы по почте, он лично отнес их ей за руку. Затем он пригласил ее на ужин.

Позже Роуз Пастор признается, что это был случай «любви с первого взгляда».

Объект ее симпатии, между тем, обладал всеми качествами прекрасного принца. Джеймсу Грэму Фелпсу Стоуксу, которого друзья называли Грэмом, был тридцать один год, выпускник Йельского университета 92-го года, рост более шести футов, смуглый красавец, с профилем и атлетическим телосложением греческого бога. Он ходил под парусом, ездил на лошадях, а в колледже был звездой легкой атлетики и тенниса. В течение многих лет он считался одним из самых привлекательных холостяков Нью-Йорка. Он состоял во всех самых престижных клубах города, включая Городской клуб, Клуб «Никербокер», Клуб верховой езды, Университетский клуб, Национальный клуб искусств, Ассоциацию «Век» и Общество Святого Антония – самое элитное братство Йельского университета. Он был епископальным прихожанином. Он и его семья прочно обосновались в «Нью-Йоркском социальном реестре», причем с самого начала существования этого издания. Портреты семьи были написаны Джоном Сингером Сарджентом.

Хотя «Таймс» и другие газеты, сообщая об этой необычной помолвке, упорно называли Грэма Стоукса «миллионером», сам молодой Стоукс скромно это отрицал. А вот в том, что его отец был миллионером, сомневаться не приходилось. Грэм был одним из девяти детей банкира Энсона Фелпса Стоукса, и особняк семьи Стоуксов, расположенный на Мэдисон-авеню, 229, на гребне Мюррей-Хилла, самого фешенебельного в городе, был одним из главных выставочных мест Нью-Йорка. В качестве загородного дома Энсон Фелпс Стоукс построил в Леноксе (штат Массачусетс) Шэдоубрук – гранитный замок с башнями на сто комнат, занимавший целую вершину горы и уступавший по размерам среди великих американских курортных «коттеджей» только «Брикерсу» Вандербильтов в Ньюпорте. Однажды, когда он учился в Йельском университете, один из братьев Грэма Стоукса отправил матери в Шэдоу-Брук телеграмму: «Сегодня вечером прибыл с группой из девяноста шести человек». Миссис Стоукс ответила: «Здесь уже много гостей. Есть место только для пятидесяти».

Да и сам молодой Грэм Стоукс вряд ли мог быть бедным. Он был президентом Государственного банка Невады, а также владел железной дорогой, хотя и небольшой – «Невада Сентрал», подвижной состав которой состоял всего из трех локомотивов и одного пассажирского вагона.

Родословная Грэма Стоукса была столь же внушительной, как и богатство его семьи: он был «потомком семей, занимавших видное место в колониальной истории Новой Англии», как писали газеты, в те времена, когда предки из Новой Англии имели большое значение для сознательных ньюйоркцев. Оба рода Фелпсов и Стоуксов были ранними поселенцами в колонии Массачусетс, и когда в начале XIX века они соединились узами брака, семейной традицией стало использование обоих имен в фамилии, причем слова «Фелпс Стоукс» произносились если не через дефис, то со звуком. Помимо Джеймса Грэма Фелпса Стоукса, в семье были также Кэролайн М. Фелпс Стоукс, Этель Фелпс Стоукс, Милдред Фелпс Стоукс и Исаак Ньютон Фелпс Стоукс. Эти имена были еще более прославлены благодаря принадлежности к духовенству. Один из младших братьев Грэма Стоукса, преподобный Энсон Фелпс Стоукс-младший, был секретарем Йельского университета и пастором самой фешенебельной церкви Нью-Хейвена – Епископальной церкви Святого Павла. Наконец, были даже связи с британской аристократией. Благодаря браку с английским виконтом сестра Грэма Сара Фелпс Стоукс стала баронессой Халкетт.

Именно этот ослепительный молодой человек просил руки польской иммигрантки, бывшей сигарщицы.

Будущий жених уже привлек к себе внимание в Нью-Йорке благодаря своему образу жизни. После окончания Йельского университета он получил медицинское образование в Колледже врачей и хирургов при Колумбийском университете. Но вместо того, чтобы заниматься врачебной практикой, сохраняя свои банковские и железнодорожные интересы, а также членство в Social Register и клубах в верхней части города, он решил переехать из семейного особняка и стать рабочим в доме поселенцев на Ривингтон-стрит. В Нижний Ист-Сайд приезжали и другие состоятельные жители, такие как миссис О. Х. П. Бельмонт и мисс Энн Морган, чтобы раздавать милостыню. Но молодой Стоукс решил работать и жить именно там. Это свидетельствовало о его необычной преданности и искренности, о том, что его интерес к улучшению положения бедных не был интересом дилетанта, хотя он и продолжал держать хорошо обутую ногу в дверях нью-йоркского высшего общества.

В течение нескольких недель, последовавших за изумленным сообщением газеты «Таймс» на первой полосе о помолвке, за Роуз Пастор и Грэмом Стоуксом следовали репортеры и фотографы из десятков американских газет и журналов. Огромная социальная, экономическая и религиозная пропасть, разверзшаяся между ними, стала предметом пристального интереса и комментариев. Каждый их шаг фиксировался в хронике, сообщались все подробности их жизни, как прошлой, так и настоящей. Аспект истории Золушки был подробно рассмотрен, и вскоре роман Стоукса и Пастора стал восприниматься как величайшая история любви нового века. Заядлым читателям рассказывали, во что была одета пара, где они обедали, что ели. Их осаждали просьбами об интервью. Одно из немногих интервью героиня романа дала репортеру журнала Harper's Bazaar (или Bazar, как его тогда называли), который тогда, как и сейчас, был одним из главных вестников моды для американской верхушки.

«Она могла бы послужить моделью для «Беатриче» Розетти, – писал Bazar, – или для тихих и мечтательных девиц на рисунках Берн-Джонса». Когда я увидел ее, – писал репортер Bazar, – в моем сознании, как в темноте при ясном зрении, зародилась уверенность в том, что она очень женственна; ее взгляд был нежен, движения грациозны, манеры спокойны; в ней было самообладание, неизбежное сопровождение характера». Однако «Базар» не преминул напомнить своим читателям о нелепости ситуации, о том, что «жених – выпускник Йельского университета, член клуба, банкир, член одной из старейших и самых элитных американских семей, наследник состояния, приумножаемого по желанию... а невеста – русская еврейка скромного происхождения, прожившая много лет на сигарной фабрике в Ист-Сайде». Трудно было представить себе факел Гименея, зажженный у алтаря более непохожих жизней».

Паре были заданы все самые очевидные вопросы. Не одобрят ли эту пару пожилые и исключительные родители мистера Стоукса? Грэм Стоукс выступил с мужественным заявлением в адрес «Таймс»: «Я хотел бы, чтобы «Таймс» исправила две серьезные ошибки в опубликованных сообщениях о моей помолвке. Первая заключается в том, что моя семья серьезно возражает против этого. Это совершенно неверно. Нет ничего, кроме глубочайшего радушия и восторга. Вторая ошибка заключается в том, что между мной и мисс Пастор существует разница в религиозных убеждениях. Она – еврейка, как апостолы были евреями, и христианка по вере». В качестве доказательства семейной солидарности Грэм Стоукс объявил, что церемонию бракосочетания в епископальной церкви проведет его брат-священник.

Роуз Пастор также приняла аргумент «иудеи и христиане – одно и то же», заявив, что считает иудаизм «вдохновенной религией», как и ее жених. Однако, добавила она, они оба считают, что к догматам иудаизма добавляются «многие дополнительные истины» христианства. Она отметила, что и Моисей, и Павел были иудеями и что Иисус «пришел не разрушить закон пророков, но исполнить». В конце концов, разве Ветхий и Новый Заветы не были переплетены в одинаковые твердые обложки? И она, и г-н Стоукс, по ее словам, «безоговорочно приняли учение Иисуса, считая Его божественным учителем и наставником». Harper's Bazar также попытался разобраться в этом непростом вопросе, заявив: «Единственное различие между ними – это вопрос происхождения. Ее предки принадлежали к еврейской расе, а его – нет. Это вопрос расы, а не религии. Она – христианка, и в ней есть все те порывы, убеждения, сила и нежность, которые характеризуют идеальный христианский характер».

Эти теологические обоснования могли бы удовлетворить Harper's Bazar и его в основном христианскую читательскую аудиторию, но они совсем не понравились членам ортодоксальной еврейской общины Старого Света, в которой воспитывалась мисс Пастор, которые встретили ее заявления с возмущением и ужасом. По мнению ее соотечественников из Нижнего Ист-Сайда, она не может иметь и то, и другое. Еврей – это еврей. Христианин – это христианин. И хотя при описании религиозного балансирования мисс Пастор старательно избегали слова «обращение», было отмечено, что епископальные браки не заключаются, если оба участника не крещены. Другими словами, Роуз Пастор переходит в христианство, пытаясь скрыть этот факт за дымовой завесой недомолвок и иудео-христианского двуличия.

Другие отмечали, что если бы в семье был добрый еврейский отец, то такого бы не допустили. При этом никто не спросил мать Роуз Пастор, что она думает по этому поводу. Возможно, это было связано с тем, что Анна Пастор плохо говорила по-английски, что затруднило бы ее интервью. А может быть, бедная женщина была слишком подавлена тем, что происходило с ее семьей, чтобы связно рассуждать об этом. Как бы то ни было, для читательской аудитории, которую больше возбуждают похождения богатых, чем бедных, гораздо больший интерес представляло то, что думает о необычном союзе семья Стоукс. Но если у кого-то из них и были какие-то сомнения, то они держали очень строгие верхние губы и не показывали этого.

О социальном рвении Роуз Пастор газета New York Times писала: «Когда она говорит о том, как улучшить положение бедных, ее лицо светится». В то же время один из ее друзей, имя которого не называется, охарактеризовал ее как «очень интересную, очень искреннюю, но немного мечтательную».

Однако еврейская пресса оставалась циничной и не верила в ее искренность. Конкурирующая с «Тагеблатт» газета «Дейли Форвард» постоянно искала способы поставить «Тагеблатт» или кого-то из его сотрудников в неловкое положение, и «Форвард» быстро подхватил один интересный материал. За несколько месяцев до объявления о помолвке в газете «Тагеблатт» была опубликована редакционная статья, в которой содержались резкие высказывания против межнациональных браков между христианами и евреями. В статье осуждался британский писатель Израиль Зангвилл за то, что он женился на христианке. И кто же был автором этой полемики? Не кто иной, как сама мисс Роуз Пастор! Но теперь, когда ей это было выгодно, мисс Пастор одобряла межконфессиональные браки.

При этом мисс Пастор продолжала настаивать на том, что общий интерес пары к бедным преобладает над всеми их разногласиями, и что деньги семьи Стоукс не были решающим фактором в ее решении. О своем самообразовании она говорила: «Это была тяжелая борьба. Я много читала, причем только те книги, которые, по моему мнению, были мне полезны, а потом начала писать. Все мои усилия получить образование были вызваны желанием быть полезной, а не стремлением подняться выше того положения, которое я занимала в жизни».

В начале лета новости и журналы продолжали рассказывать о романтической паре, и оба жаловались, что не могут выйти из дома или офиса, не столкнувшись с цепью фотографов и репортеров. На неоднократные вопросы о том, чего они с г-ном Стоуксом собираются добиться в Нижнем Ист-Сайде, Роуз отвечала: «Если наша жизнь и наши совместные дела не говорят за нас, я считаю, что мы должны молчать». О каких делах, поинтересовалась Daily Forward? Все знали, что христианская община Нью-Йорка стремится христианизировать вновь прибывших еврейских иммигрантов. Так же, втайне, поступали и представители еврейского торгово-банковского класса в верхней части города – те, кто принадлежал к роду Джулии Ричман, – многие из которых уже приняли христианство.

Эти истории о грозящем обращении в другую веру пугали евреев Нижнего Ист-Сайда. Из глубины веков дошли до нас страшные истории, например, о том, как в 1497 г. король Португалии Мануэл, чтобы решить еврейскую «проблему», похитил всех еврейских детей в своем королевстве в первый день Песаха, отвел их в церкви и насильно крестил. Затем их родителям был предоставлен выбор: крещение или изгнание. Истории о страшилках, связанных с обращением в христианство, также продавались в газетах, и «Тагеблатт» парировал сообщением о том, что на одной из улиц Нью-Йорка к еврею приставал христианин и заставлял его есть устриц. Тот жестоко заболел и умер. Позже газета «Тагеблатт» признала, что эта история была выдумкой.