Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Единственной областью кино, где актеру могло сойти с рук быть евреем, или выглядеть евреем, или где можно было притвориться евреем, даже если он им не был – где быть евреем было даже преимуществом – была комедия, и поэтому не случайно, что некоторые из величайших комиков мира – Эдди Кантор, Джек Бенни, Фанни Брайс, братья Маркс – были евреями, которых Голливуд вскормил до известности. Долгие годы считалось, что величайший кинокомик Чарли Чаплин – еврей. Он должен был им быть, ведь он был таким смешным. Однако, он сошел в могилу, горячо опровергая эти слухи.

Но это интересный комментарий к робости и неуверенности еврейских магнатов Голливуда, которые к 1920-м годам стали самыми влиятельными распространителями массовой культуры в Америке, и, возможно, комментарий к их собственной этнической неловкости или даже откровенному стыду: единственный способ для еврея быть евреем на экране – это играть бродягу, клоуна, жулика или забулдыгу.

И все же следует признать, что роль бесталанного еврея помогла многим ярким молодым евреям пробиться через Нижний Ист-Сайд, выбраться из него и попасть на театральную сцену.

9. КРУПНЫЕ ИГРОКИ

Одним из даров Сэма Голдвина как режиссера был его гений в создании рекламы. Хотя он лично контролировал каждую деталь создаваемых им фильмов – от сценария и монтажа до причесок и макияжа актрис, – больше всего он любил, чтобы его имя, имя его студии, имена его звезд и названия его картин попадали в газеты. Одним из самых громких светских событий эпохи сухого закона стала свадьба в 1927 г. одной из звезд Голдвина, Вильмы Бэнки, и Рода Ла Рока, актера, работавшего по контракту с Сесилом Б. Демиллем. Свадьба была почти полностью срежиссирована и полностью оплачена Голдвином. Он обнаружил мисс Бэнки во время поездки в Будапешт, и после того, как она похудела на двадцать килограммов и нарастила зубы, Голдвин привез ее в Голливуд, чтобы сделать из нее звезду. (В те времена немого кино не имело значения, что она ни слова не говорила по-английски). В процессе работы Голдвин создал миф о том, что она была «венгерской графиней», хотя на самом деле он встретил ее, выходя из трамвая.

Для фальшивой графини было организовано множество предсвадебных приемов, все из которых оплачивал Голдвин. Для проведения обрядов он нанял пастора и выбрал церковь Доброго Пастыря, самую модную католическую церковь в Лос-Анджелесе. Он оплатил услуги хора из пятидесяти голосов, выбрал и оплатил свадебное платье невесты, а также предложил ей фату, позаимствованную из гардероба его студии (мисс Бэнки носила ее в фильме «Темный ангел»). Подружек невесты Голдвин подбирал с учетом их информативности: Милдред Ллойд, Норма и Констанс Талмадж, Норма Ширер, Мэрион Дэвис и Долорес Дель Рио. Луэлла Парсонс, самая влиятельная представительница прессы Голливуда, была почетной матроной. Том Микс прибыл на свадьбу в фиолетовом ковбойском костюме и фиолетовой десятигаллонной шляпе, на фиолетовой карете и четверке с лакеями в фиолетовых ливреях, и едва не украсил собой шоу. Когда все расселись в церкви и зазвучал Свадебный марш, невесты все не было. Она появилась с пятнадцатиминутным опозданием, как и велел Голдвин для большего драматизма.

После церемонии Голдвин устроил грандиозный свадебный завтрак и прием, на протяжении которого нервно спрашивал всех присутствующих: «Воскресенье – законный день? Является ли воскресенье законным днем?» Никто не понимал, о чем идет речь, но у Голдвина была причина для беспокойства, хотя она не имела никакого отношения к законности брака мисс Бэнки с Ла Роком. Похоже, что Ла Рок был вовлечен в неприятную тяжбу по поводу своего контракта с Демиллем, хотя Голдвин выбрал Демилля шафером Ла Рока. Голдвину пришло в голову, что эта несколько необычная договоренность может быть расценена юристами как своего рода сговор между двумя сторонами судебного процесса. Но беспокоиться не стоило, поскольку, как выяснилось, воскресенье – не юридический день.

На приеме было выпито много шампанского, и только когда гости почувствовали, что пора переходить к еде – на длинном столе были разложены огромные окорока, индейки, говяжьи ребра, – они обнаружили, что все яства – это гипсовые имитации, позаимствованные из реквизиторского отдела кинокомпании Goldwyn. Ни одно блюдо не было съедобным. Когда жениху и невесте пришло время уезжать, и новоиспеченная миссис Ла Рок бросила свой свадебный букет, его, по предварительной договоренности, поймала Норма Ширер. Это было связано с тем, что в конце того же года она должна была выйти замуж за Ирвинга Тальберга, главу кинокомпании Metro-Goldwyn-Mayer.

В первые годы своего существования компания Голдвина процветала за счет ряда ныне почти забытых хитовых фильмов. Голдвин нанял красивую оперную звезду Джеральдину Фаррар для участия в фильме «Поворот колеса», и она сняла для него ряд легких романсов. Из Оклахомы Голдвин привез кривоносого комика по имени Уилл Роджерс и представил его в фильме «Смеющийся Билл Хайд». Когда хорошенькая дочь конгрессмена из Алабамы победила на конкурсе красоты, Голдвин заключил с ней контракт и снял ее в фильме «Тридцать в неделю». Ее необычное имя было Таллула Бэнкхед. В качестве сценаристов Голдвин нанимал таких известных в то время людей, как Мэри Робертс Ринехарт, Рекс Бич, Гертруда Атертон и Руперт Хьюз.

Вначале финансирование его фильмов было проблемой, как и для других еврейских продюсеров, и каждый новый фильм оплачивался из доходов предыдущего, что означало, что каждый фильм был очередным броском костей. Крупные коммерческие банки на Востоке не проявляли особого интереса к зарождающемуся кинобизнесу. Он считался слишком рискованным, к тому же здесь присутствовал элемент снобизма и антисемитизма. Почти все восточные банки контролировались состоятельными протестантами, связанными в братство старыми узами с колледжами «Лиги плюща». По негласному джентльменскому соглашению они воздерживались от участия в еврейских предприятиях. Однако в Калифорнии Сэм Голдвин нашел исключение в лице итальянского банкира-католика по имени Амадео Питер Джаннини. В 1904 г. г-н Джаннини создал свой Банк Италии – впоследствии Банк Америки – с явной целью предоставления кредитов мелким фермерам и бизнесменам, особенно итальянским иммигрантам, которые испытывали аналогичные трудности с получением кредитов в таких старых калифорнийских банках, как Crocker, Anglo и Wells Fargo. Джаннини пошел наперекор банковским традициям и ортодоксальной практике, активно привлекая клиентов, а не наоборот, и его банк стал популярным банком «маленького человека». В лице А. П. Джаннини Сэм Голдвин нашел сочувственный прием, и вскоре картины Голдвина стали выпускаться в финансовом партнерстве с банком Джаннини.

Однако вскоре после войны в киноиндустрии начался один из периодических спадов, и у компании Голдвина возникли серьезные проблемы. Он временно исчерпал возможности заимствования в Bank of Italy, и нужно было искать новый источник оборотных средств. Поэтому, когда друзья Голдвина – владельцы бродвейских театров Ли и Джей Шуберты – рассказали ему о человеке, который, по словам Шубертов, обладает сверхъестественным умением делать деньги, Сэм сразу же заинтересовался и попросил привезти этого человека. Предполагаемого финансового гения звали Фрэнк Джозеф Годсол, и, познакомившись с ним, Голдвин сразу же привлек Годсола в качестве партнера. Нехарактерно, но – настолько острой была его потребность в готовых деньгах – Голдвин не предпринял никаких попыток выяснить биографию господина Годсола. В свете того, что должно было произойти, нельзя не задаться вопросом, не был ли Сэм втянут в схему братьев Шуберт, чтобы разорить его, хотя он и считал братьев своими друзьями. Шуберты, конечно, не были его конкурентами, но в то же время популярность кинофильмов сказывалась на кассовых сборах легальных бродвейских театров, на которые Шуберты практически имели монополию. Какой интерес мог быть у Шубертов в помощи испытывающему финансовые трудности кинопродюсеру? И если Фрэнк Джозеф Годсол был таким финансовым волшебником, то почему пронырливые Шуберты не прибрали его к рукам для своей собственной организации? Помимо туманного утверждения о том, что Годсол обладает талантом заставлять деньги расти на деревьях, Шуберты, похоже, не изучили и анкетные данные Годсола.

Джо Годсол был высоким, темноволосым, привлекательным и атлетически сложенным. Он обладал куртуазной континентальной манерой поведения и стилем речи, приобретенными, по его словам, в результате купания в благоухающих водах высшего света Европы. Он вскользь называл имена герцогов и графинь, с которыми был знаком. Иными словами, он выглядел именно таким грандом, каким стремился стать сам Голдвин. На самом деле он казался слишком хорошим, чтобы это так и было, но Голливуд и Голдвин быстро прижали Джо Годсола к своей груди.

На самом деле, если бы Голдвин навел справки о прошлом господина Годсола, то обнаружил бы несколько иную историю. Годсол вовсе не был европейцем, а родился в Кливленде, штат Огайо, в семье портного. Он попал в Европу, где сделал карьеру элегантного мошенника и афериста. Первое серьезное столкновение с законом произошло в 1905 г., когда он предстал перед парижским коммерческим трибуналом за продажу дешевой имитации жемчуга под видом настоящего. Тогда пресса назвала Годсола «самой колоссальной подделкой в истории ювелирного дела». С тех пор он то попадал в неприятности, то оказывался в тюрьме. Во время войны, будучи офицером французской армии, он был арестован за хищение средств французского правительства путем внесения изменений в ведомости на выплату жалования военнослужащим. Он был демобилизован и получил приказ покинуть Францию. Тем не менее, вскоре после войны Джо Годсол оказался вице-президентом кинокомпании Goldwyn Pictures Corporation.

Неудивительно, что деньги, которые Годсол обещал принести в компанию, появились не сразу. Однако у Годсола были связи еще со времен его яркой международной карьеры, которые не ведали о его сомнительном прошлом, и среди них были члены богатого уилмингтонского клана Дюпонов. С помощью Годсола Сэм Голдвин был представлен двум из многочисленных двоюродных братьев Дюпонов – Генри Ф. и Юджину Э. Дюпонам. Вместе Голдвин и Годсол смогли убедить Дюпонов, что кино делает богатыми всех, кто с ним связан, что вложение денег в кинокомпанию означает возможность общения с прекрасными актрисами, знаменитыми писателями и художниками, что кинопроизводство более гламурно, чем производство боеприпасов. В результате в компанию Goldwyn было влито три миллиона долларов из средств Дюпонов. Благодаря своим инвестициям оба Дюпона, а также г-н Э. В. Р. Тайер из Национального банка Чейза, вошли в совет директоров компании Сэма Голдвина. Вскоре к ним присоединился еще один представитель семьи Делавэр – Т. Колман Дюпон. Казалось, что все хорошо. Более того, казалось, что киноиндустрия наконец-то поднимается в мировом масштабе. Теперь она уже не ассоциировалась с иммигрантами-меховщиками и продавцами перчаток, а получила признание восточного делового истеблишмента.

Однако уже через несколько месяцев на горизонте вновь замаячила катастрофа. Сама индустрия оставалась в депрессии, а картины Голдвина особенно плохо шли в прокате. Дюпоны теперь ощущали на себе менее гламурную сторону кинобизнеса и нервно размышляли о том, что же стало с их трехмиллионными инвестициями, возврата которых, похоже, не предвиделось. В Нью-Йорке и Уилмингтоне были созваны собрания, на которых звучали требования о финансовой реорганизации и капитальном ремонте компании. Сэм Голдвин упорно сопротивлялся этому, и когда Дюпоны продолжили оказывать давление, Сэм представил совету директоров еще одно свое гневное заявление об отставке. Оно было принято.

Некоторое время президентом Goldwyn Pictures был Колман Дюпон, не имевший никакого опыта работы в кино, но когда дела без основателя компании не заладились, а даже ухудшились, раскаявшийся совет директоров со шляпой в руках обратился к Сэму Голдвину с просьбой вернуться. Тот милостиво принял приглашение. Прошло еще восемнадцать месяцев, но улучшений не последовало.

По мнению Голдвина, проблема заключалась в том, что во время его кратковременного отсутствия в компании Джо Годсол работал над укреплением своих позиций в компании Дюпонов. Возможно, в союзе с одним из крупнейших частных состояний в Америке Годсол видел для себя более надежное будущее, чем в качающейся судьбе молодой калифорнийской кинокомпании. Как бы то ни было, в череде еще более бурных ссор внутри совета директоров Годсол все чаще вставал на сторону Дюпонов против Голдвина. Очевидно, что очередная сцена отставки Голдвина, которой Голдвин, похоже, наслаждался все больше и больше, когда появлялся новый шанс для отставки, назревала, и в марте 1922 г. она произошла. Голдвин встал перед советом директоров и объявил, что уходит: «И на этот раз навсегда!». И добавил для убедительности: «И не пытайтесь вернуться ко мне на локтях».

Вместе с ним он забрал свой пакет акций Goldwyn Pictures, и это означало, что распри между Сэмом Голдвином и Goldwyn Pictures были далеки от завершения. Хотя Сэм и владел акциями, название компании ему больше не принадлежало. Будучи независимым продюсером, Сэм Голдвин не видел причин, по которым он не мог бы представлять фильмы под вывеской Samuel Goldwyn Presents. Однако компания Goldwyn Pictures возразила, что это ущемляет ее право выпускать фильмы под маркой Goldwyn Pictures Presents. Оба названия теперь имели определенную привлекательность в прокате, и зрители неизбежно спутали бы один продукт с другим. В ходе последовавшей за этим судебной борьбы было принято решение о том, что во всех фильмах Сэмюэля Голдвина, где бы ни появлялось его имя на экране, оно должно сопровождаться отказом от ответственности: НЕ СВЯЗАНО С GOLDWYN PICTURES. Более того, эти слова должны были быть напечатаны тем же шрифтом, что и остальные титры. Это не понравилось Сэму Голдвину. Это выглядело как бесплатная реклама его бывшей компании в его собственных картинах. Однако долго терпеть такое положение вещей ему не пришлось.

Тем временем в компании Goldwyn Pictures ирония судьбы заключалась в том, что Джо Годсол, с которого начались все неприятности, занял руководящую должность.

В 1924 году в мире шоу-бизнеса как Нью-Йорка, так и Голливуда ходили слухи о предстоящем гигантском слиянии кинокомпаний – первом по масштабу и значению. Маркус Лью из корпорации Metro Pictures поглотил шестилетнюю корпорацию Louis B. Mayer Pictures. Теперь Лоу стремился приобрести Goldwyn Pictures. Между Годсолом, Майером, Лоу и другими его партнерами, Джозефом и Николасом Шенками, Робертом Рубином, проводились секретные встречи, и 17 апреля 1924 года было объявлено о слиянии, в результате которого образовалась новая компания под названием Metro-Goldwyn-Mayer. Разумеется, единственным акционером Goldwyn, проголосовавшим против слияния, был сам вспыльчивый Сэм Голдвин. Он не доверял Лоу и Шенкам, а также имел неприязненные отношения с Майером, которого считал своим заклятым врагом. Однако его голосующих акций оказалось недостаточно для того, чтобы заблокировать слияние. Для того чтобы новая компания была создана, необходимо было выкупить Сэма Голдвина за наличные. Таким образом, к моменту создания Metro-Goldwyn-Mayer Сэм Голдвин не владел ни одной акцией большой компании, носящей его имя.

И это его вполне устраивало. Сэм Голдвин уже показал себя человеком, эмоционально не приспособленным к партнерству. Об этом свидетельствовал длинный список его разрушенных отношений с партнерами – Ласки, Демиллом, Лоу, Зукором, Селвинами, Годсолом, Дюпонами. Отныне его стиль будет отличаться независимостью, и в то время он изложил свою продюсерскую философию. «Продюсер, – заявил он, – не должен зависеть от мнения и решений совета директоров». И добавил: «Этот бизнес – собачий, и никто меня не съест».

Что не было объявлено при создании MGM, так это то, что было тайно разработано необычное соглашение, согласно которому три человека, стоящие во главе компании, получали привилегию делить пятую часть годовой прибыли между собой, прежде чем все остальные прибыли переходили к другим акционерам. Этот сочный кусок от вершины пирога прибыли должен был быть нарезан следующим образом: пятьдесят три процента – Луису Б. Майеру, что явно свидетельствует о его производственном превосходстве; двадцать процентов – Ирвингу Тальбергу, молодому протеже Майера и его творческой правой руке; двадцать семь процентов – Роберту Рубину, который считался финансовым мозгом компании. И где же, спрашивается, в этой стремительной перетасовке оказался Джо Годсол? На вопрос о том, какой будет должность Годсола в новой компании, Луис Б. Майер лишь улыбнулся и ответил: «Мистер Годсол больше не с нами». Так же таинственно, как и появился, Годсол исчез.

В том же году на голливудской сцене появился еще один грозный конкурент MGM и Сэма Голдвина в лице тридцатитрехлетнего Гарри Кона. Всего шестью годами ранее Кон пришел в Universal Pictures Карла Леммле в качестве секретаря. Теперь же Кон объявил о создании собственной корпорации Columbia Pictures.

Разумеется, с созданием компании Metro-Goldwyn-Mayer Сэму Голдвину больше не нужно было добавлять в титры своих картин неприятную строчку NOT NOW CONNECTED WITH... А в частном порядке ему было приятно и лестно, что новая корпорация решила поместить его имя, защищенное авторскими правами, на своей эмблеме. Несмотря на то, что он не имел никакого отношения к Metro-Goldwyn-Mayer, большинство людей, естественно, считали, что это он. Теперь каждая продукция MGM рекламировала его. Ему особенно нравилось, что его имя на бланке было выше, чем у его конкурента Л. Б. Майера, и он даже мог оправдываться тем, что его имя было самым лучшим из всех, «потому что Metro – это не чье-то настоящее имя». Он был в восторге от того, что компания сохранила его ревущего «льва» в качестве своего фирменного логотипа и товарного знака. Он видел в этом еще один кивок в сторону своего величия, своего бессмертия. Голдвин, чей день рождения был 27 августа, любил замечать: «В конце концов, Лев – это мой знак рождения»[21]21
  Астрология не была его сильной стороной. На самом деле он был Девой.


[Закрыть].

К 1925 году Голдвин и бывшая Бланш Ласки были в разводе уже десять лет, и никто из семьи Ласки не был в хороших отношениях с Сэмом. Как бы ни был горек развод, как бы ни тянулась борьба за маленькую дочь Рут, мать которой в конце концов получила право опеки, как бы ни затягивалась борьба за деньги, как бы ни сыпались на разводящихся обвинения в неверности и других злоупотреблениях, Сэм Голдвин по-прежнему признавался в любви к Бланш. Еще долго после того, как Бланш переехала обратно в Нью-Джерси и вернула себе девичью фамилию (она воспитывала их дочь как Рут Ласки, а остальным членам семьи было запрещено говорить Рут, кто ее отец), Сэм по-прежнему называл Бланш «моей сказочной принцессой». После развода Сэм встречался с актрисой Мейбл Норманд. Но затем, в начале 1925 года, он встретил двадцатиоднолетнюю белокурую актрису по имени Фрэнсис Ховард.

Фрэнсис Ховард родилась в Омахе в 1903 году, а вскоре после этого ее отец перевез семью в Южную Калифорнию, где Фрэнсис выросла в крошечном бунгало недалеко от Сан-Диего. Семья Говардов происходила из английского рода, они были католиками, и воспитание Фрэнсис Говард было строгим, спартанским и массовым. Однако уже в подростковом возрасте она увлеклась сценой, и ей разрешили поехать в Нью-Йорк, чтобы попытать счастья в театре. Ей удалось получить роли в двух малоуспешных бродвейских спектаклях – «Лебедь» и «Слишком много поцелуев» с Ричардом Диксом. Среди разных интересных мужчин, с которыми успела познакомиться юная красавица, был и Кудерт Наст, сын Конде Наста. Однажды вечером она была приглашена на ужин в манхэттенскую квартиру Конде Наста, которая к тому времени стала чем-то вроде салона, где собирались все молодые, талантливые и делающие что-то в Нью-Йорке, чтобы встретиться с иногородними молодыми, талантливыми и делающими что-то людьми. Для этого случая она купила платье за 310 долларов, которое не могла себе позволить. На вечеринке ее представили Сэмюэлю Голдвину, только что приехавшему из Голливуда и прибывшему к Настам с красивой женщиной на руках.

Их вступительные слова не были благоприятными. Голдвин, видевший Фрэнсис в фильме «Лебедь», подошел к ней и сказал: «Вы ужасная актриса». Фрэнсис холодно ответила: «Мне жаль, что вы так думаете», и уже собиралась отвернуться в поисках более приятной компании, когда Голдвин коснулся ее руки и спросил, не хочет ли она присоединиться к нему на званом вечере, который устраивался для Глории Суонсон и ее нового мужа, маркиза де ла Фалеза. Мисс Ховард уже собиралась отказаться, когда ее хозяин, мистер Наст, сказал: «Я отвезу вас туда, так что вы будете в сопровождении». На вечеринке у Суонсонов Сэм Голдвин сказал Фрэнсис: «Я хотел бы увидеть вас снова». На этот раз она поблагодарила его и очень твердо отказалась. Позже она сказала своей подруге Аните Лоос: «Угадайте, кто хочет пригласить меня на свидание. Этот ужасный Сэм Голдвин!».

И все же в этом человеке было что-то такое, что очаровывало ее – его грубость манер, его нахальная самоуверенность, его очевидная потребность доминировать в каждой сцене, в которой он оказывался, перед каждой женщиной, с которой он оказывался – несмотря на то, что он был старше ее более чем на двадцать лет. Когда через несколько дней он позвонил и предложил ей поужинать с ним, она согласилась. В то время она жила в небольшой квартире на углу Восемьдесят первой улицы и Вест-Энд-авеню. Когда она назвала адрес, он сказал: «Меня нельзя видеть в этой части города. Поезжайте на такси в мой отель «Амбассадор» на Парк-авеню». Несмотря на это, она поехала. Они поужинали в ресторане Colony, и на первом же настоящем свидании Сэм Голдвин сделал ей предложение.

Фрэнсис уже обсуждала с компанией Paramount возможность съемок фильма на Западном побережье, и поэтому ее ответом на его предложение было легкомысленное: «Ну, может быть, увидимся в Калифорнии». Но менее чем через четыре месяца, приехав в Голливуд, Фрэнсис Ховард стала второй миссис Сэмюэль Голдвин. «Дело было не в том, что он был каким-то милым», – говорила она позже. – «У него были самые отвратительные манеры. И не потому, что я хотела выйти замуж за кинопродюсера, чтобы попасть в кино. Он ясно дал понять, что единственная карьера, которую я собираюсь сделать, – это стать его женой. И уж точно не потому, что он был богат, потому что в то время, как я знала, он был по уши в долгах перед Bank of America. Но в нем было что-то такое, что отличало его от всех мужчин, которых я когда-либо знала. Он казался таким одиноким – самым одиноким из всех, кого я когда-либо знала. Может быть, это потому, что он пробудил во мне материнский инстинкт».

Ее семья была потрясена. Сказывалась и разница в возрасте, и разница в вероисповедании. Тем не менее, Фрэнсис Голдвин должна была показать себя упрямой женщиной, которая знала, чего хочет, и, получив это, была полна решимости сохранить это. Она взяла с Сэма обещание, что все его дети будут воспитываться католиками. Она знала о репутации Сэма как кокетки и бабника, знала о его давней связи с Мейбл Норманд, но решила не придавать этому значения. Она знала о репутации Сэма как азартного игрока с высокими ставками и решила, что если не сможет изменить ситуацию, то будет жить с ней как можно лучше. Она знала о любви Сэма к показухе и демонстрации – он исходил из того, что чем больше денег ему должны, тем больше он должен тратить, чтобы конкуренты не заподозрили, что у него какие-то трудности, – и, пытаясь сократить его бюджет, заставила его избавиться от своего «выпендрежного локомотива». Она понимала воспитанный в гетто страх Сэма связывать деньги с недвижимостью, но она также была полна решимости, что они будут жить в доме, а не проводить всю жизнь, как это делал Сэм, в нескольких гостиничных номерах. Ее свадебный подарок был типично сдержанным и простым: дюжина галстуков от Macy's.

Фрэнсис Голдвин была одновременно в восторге и в ужасе от Голливуда середины 1920-х годов, который она обнаружила по приезде. Не успели они с Сэмом сойти с парохода Santa Fe Chief, как он сообщил ей, что вечером они приглашены на званый ужин. Поспешно выбрав розовое шифоновое платье, расшитое крошечными имитациями ракушек, она оказалась совершенно не готова к тому, что увидела, придя на вечеринку. Там была Пола Негри в тюрбане из серебристого ламе, платье, усыпанном блестками, и большая часть верхней части ее тела была усыпана бриллиантами. Была и Констанс Талмадж в белом атласе с водопадом орхидей десятков разных цветов, приколотых к плечу и свисающих до пола, так что при ходьбе ей приходилось отпихивать корсаж ногами. Ее сестра, Норма, тоже была в орхидеях и в длинном платье, расшитом опалами и лунными камнями. Здесь были Эрнст Любич, Кинг Видор, почти слишком красивый Джон Гилберт и – что было самым интересным для Фрэнсис – Эрл Уильямс, Роберт Редфорд своего времени. Фрэнсис Голдвин в детстве была отчаянно влюблена в Эрла Уильямса и хранила коробку конфет Huyler's, полную его фотографий, вырезанных из журнала Photoplay. Оцепенев от ужаса, она обнаружила, что сидит рядом с ним за обеденным столом. Но, усевшись, она обнаружила еще кое-что в своем кумире. Эрл Уильямс был совершенно не разговорчив. В отчаянии она пыталась затронуть одну тему за другой – политику, театр, фондовый рынок, последние книги, даже погоду. Эрл Уильямс отвечал тем, что хрустел палочками сельдерея. Наконец она решила попробовать затронуть тему коробки конфет от Хьюлера. Он сразу же был потрясен и захотел узнать больше. Какие фотографии ей больше всего понравились? Какой профиль она предпочитает? Не кажется ли ей, что у него слишком маленькие глаза? Предпочитает ли она, чтобы он улыбался или был серьезным? Она открыла для себя факт, который мог бы помочь ей в общении с любым голливудским актером: Эрла Уильямса интересовал только Эрл Уильямс. Заговорив о своих фотографиях, он стал многословен и монополизировал ее до конца вечера. Пожелав ей спокойной ночи, он сказал: «Вы самая очаровательная женщина, которую я когда-либо встречал!».

На той первой голливудской вечеринке Фрэнсис Голдвин узнала и другие, менее приятные вещи. Например, она обратила внимание на огромное потребление бутлегерского спиртного. Она заметила, что даже в 1925 году в голливудской светской жизни присутствовали какие-то другие химические вещества. «Они что-то нюхали и что-то курили», – вспоминала она. К своему ужасу, она также узнала, какое положение занимала женщина в столице кино. За столом, где она пыталась уловить как можно больше разговоров, когда Уильямс не рассказывал о себе, она слышала разговоры мужчин, и говорили в основном мужчины. Женщины улыбались, прихорашивались, кивали, изучали свое отражение в зеркалах своих косметичек. Мужчины говорили о том или ином собрании, о том, кто там был, и все по именам – «Джек», «Джо», «Ник», «Сесил», «Сэм», «Чарли», «Дэррил», «Дэвид», «Лью», «Даг». Потом кто-то добавлял, почти в качестве послесловия: «И, конечно, обычные жены». На этом званом ужине Фрэнсис Голдвин решила, что бы ни случилось, она не позволит себе стать еще одной «обычной женой» Голливуда.

Потому что, подобно польскому кронпринцу, которого он наблюдал в юности на улицах Варшавы, Сэм Голдвин теперь категорически отказывался носить с собой деньги. За него это делала Фрэнсис (даже когда они были помолвлены, ей приходилось платить за все, где требовались наличные). Теперь она стала вести его счета, выписывать чеки, балансировать книги, в которые уже пятнадцать лет не заглядывал ни один бухгалтер. Хотя он всячески старался держать в секрете от нее свои игорные долги, ей обычно все равно удавалось узнать о них и незаметно проследить, чтобы они были погашены – кардинальное правило Голливуда гласило, что игорные долги человека должны быть выплачены раньше всех остальных. Она провела ряд встреч с мистером Джаннини в его банке. Когда одна из подруг Сэма пригрозила неприятностями, Фрэнсис так же спокойно откупилась от нее бриллиантовым браслетом от Картье – «Не слишком дорогим. Я хотела сэкономить наши деньги». Сэм стал приносить домой сценарии фильмов, чтобы она их читала, и когда она критиковала их, он критиковал ее критику. Они спорили, но чем больше они спорили, тем больше Фрэнсис Голдвин узнавала о кинобизнесе.

На студии она стала замечать примеры расточительства и расточительности и предлагала методы сокращения расходов. Светильники, которые раньше оставляли гореть на всю ночь, было приказано выключать в конце рабочего дня. Пышные гримерки звезд были разделены, чтобы более экономно использовать пространство. Бюджеты на фильмы были сокращены, зарплаты сдержаны. Она также следила за техническим обслуживанием студии. Обнаружив неисправную сантехнику в мужском туалете, она тут же ее ремонтировала. Когда протекала крыша, она ее чинила. Словом, она делала то, о чем ни одна голливудская жена даже не мечтала.

Самое главное, что в неизбежных внутри– и межстудийных драках и стычках, которые постоянно вспыхивали, когда рога сцеплялись, а головы сталкивались, именно Фрэнсис хладнокровно брала на себя работу по латанию треснувших черепов. К тому моменту продюсерская карьера Сэма Голдвина стала совершенно очевидной: он с трудом находил общий язык с людьми, с которыми работал. Когда возникали трения, и казалось, что Сэм вот-вот взорвется, именно Фрэнсис Голдвин вступала в игру, чтобы тактично и дипломатично сгладить ситуацию. Осознавал он это или нет, но Фрэнсис Голдвин управлял Сэмом Голдвином. И, независимо от того, знал он об этом или нет, женившись на ней, он приобрел свой самый важный деловой актив. Хотя она всегда скромно отрицала это, вполне возможно, что, если бы не она, Сэм Голдвин потерпел бы полное фиаско как продюсер. Он занимался делом, к которому не подходил по темпераменту, поскольку оно требовало сотрудничества и координации. Этого он никогда не смог бы сделать. Но она смогла. После женитьбы на Фрэнсис Сэм Голдвин больше никогда не выходил со злостью из зала заседаний или совещаний. Когда он хотел сделать ей комплимент, он говорил ей, что она напоминает ему его первую жену, его сказочную принцессу. Она отмахивалась от него, понимая, что это неправда.

Тем временем Фрэнсис Голдвин все еще хотела, чтобы у них был дом, и, когда она не была на студии, она занималась поисками участка. Как обычно у Сэма Голдвина, не хватало свободных денег, но Фрэнсис удалось наскрести некоторую сумму, и уже через несколько месяцев она нашла участок на вершине холма с видом на Лорел Каньон в Беверли Хиллз. С холма открывался потрясающий вид: через долину, сквозь низкорослые кипарисы, виднелся Пикфэр – дом королевской семьи Голливуда, Дугласа Фэрбенкса и Мэри Пикфорд. На ровном участке можно было разместить обязательную площадку для игры в крокет. Продавец участка хотел получить за него семьдесят пять тысяч долларов. Но Фрэнсис – «я его ублажила» – купила его за пятьдесят две тысячи. Она руководила проектированием и строительством дома, а затем его меблировкой и оформлением. Сэм купил картину, которая, как ему сказали, была «подделкой под Пикассо». Фрэнсис изучила картину и, к своему восторгу, обнаружила, что это настоящий Пикассо. Картину повесили на стену в гостиной.