Текст книги "Другие из нас. Восхождение восточноевропейских евреев Америки (ЛП)"

Автор книги: Стивен Бирмингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Однако через некоторое время мистер Сэм начал понимать, что давно не видел своего директора по экспорту, и прозвучал приказ: «Найдите Маршалла. Мистер Сэм хочет его видеть». Однако Маршаллу удалось остаться неуловимым.

В 1951 году компания Seagram's отпраздновала «официальное» шестидесятилетие Сэма, хотя на самом деле ему было шестьдесят два года, торжественным ужином в бальном зале монреальского отеля Windsor. Как обычно, звучали заводные речи и презентации, восхваляющие гений и щедрость достойного основателя компании, перечислялись успехи всех прошедших лет. Затем вечер перешел к более легкомысленным темам. Был подготовлен сложный фильм, отражающий деятельность руководителей Seagram's. Опустили экран, приглушили свет, начался фильм, и, как рассказывает Питер Ньюман, Сэм сидел в первом ряду:

«Сэм сидел в первом ряду... он получал огромное удовольствие и смеялся, наблюдая за сценами, как слегка подвыпившие офицеры египетской армии поднимают друг за друга тосты с Crown Royal на террасе отеля Shepheard's в Каире». Затем последовал длинный кадр бедуина, едущего на верблюде в сторону пирамид с бутылкой в бурнусе. Верблюд приблизился к камере. Сэм вдруг присел, вглядываясь в покачивающегося наездника. Теперь фокус был гораздо плотнее, и стало ясно, что «бедуин» – это не кто иной, как Фрэнк Маршалл в длинной ночной рубашке, с тарбушем на голове, с бутылкой V. O.

Сэм вскочил со стула. Взволнованно указывая на изображение своего непутевого менеджера по экспорту, он крикнул в экран: «Вот сукин сын! Вот где он проводит время! Ездит на чертовом верблюде!»

Прошло некоторое время, прежде чем Сэм успокоился, и фильм можно было продолжать».

Кто-то в компании должен был взять на себя обязанность быть прислужником мистера Сэма и постоянно находиться в его распоряжении. В Голливуде сложилась похожая система ухода и кормления киномагнатов. Сэм Маркс, бывший редактор сюжетов в MGM, вспоминал, как однажды на территории студии он столкнулся с Л. Б. Майером, прогуливающимся по тротуару с внимательной секретаршей под боком. Майер и Маркс разговорились, и секретарша отлучилась. Затем они расстались и разошлись в разные стороны. Вскоре секретарша снова появилась, побежала по тротуару вслед за г-ном Марксом с возгласом: «Где Л. Б.?». Маркс ответил, что в последний раз видел его уходящим в северном направлении. «Боже мой! – вскричала секретарша. – Его ни в коем случае нельзя оставлять одного!»

С мистером Сэмом дело обстояло иначе. В его поездках приходилось выделять подчиненного для сопровождения. Для одного короткого авиаперелета, во время которого не подавали еду, был запланирован тщательно продуманный пикник в воздухе. Но когда они уже были в воздухе, и мистер Сэм объявил, что готов поесть, незадачливый помощник понял, что забыл корзину для пикника в багажнике своего автомобиля. Мистер Сэм вскочил со своего места и начал маршировать по проходу самолета, указывая на своего трусящего помощника и крича всем остальным пассажирам: «Видите его, вот он! Вот проклятый дурак! Я окружен сумасшедшими!».

Хотя в книге Питера Ньюмана, начиная с ее названия, делается попытка доказать, что Сэм Бронфман считал себя основателем семейной «династии», большинство восточноевропейских магнатов, по-видимому, были скорее неохотными династами. В отличие от европейского дома Ротшильдов или взаимосвязанных немецко-еврейских семей Нью-Йорка, где власть и доверие передавались членам семьи из поколения в поколение, российские евреи, если и практиковали кумовство, то, как правило, давали своим родственникам большие титулы, но мало полномочий, и держали их поближе к дому, где они могли быть ограждены от неприятностей, и контролировали каждый их шаг. Сын Сэма и Фрэнсис Голдвин, Сэм-младший, получил титул продюсера в организации Goldwyn, но практически ничем важным не занимался. Хелена Рубинштейн, имевшая в штате не менее десятка родственников – сестер, племянниц, племянников, – никогда не забывала, что все окончательные решения принимала она и только она. В отношении двух своих сыновей, Горация и Роя, она продолжала то горячиться, то остывать, на одном дыхании восхваляя их как гениев, а на другом называя тупицами. В один день мальчикам давали сложные задания, а на следующий день их отбирали. Тем временем, по мере роста ее косметической империи, командным пунктом стала спальня мадам Рубинштейн на нижнем этаже ее трехэтажного дома на Парк-авеню. Здесь, на необычной кровати из люцита, изголовье и изножье которой жутко освещалось скрытыми люминесцентными лампами, маленький пухленький президент нажимала телефонные кнопки, писала неуверенные меморандумы, обедала, вытирая пальцы о покрывало и сморкаясь в атласные простыни, а с возрастом работала над своим завещанием. Этот массивный документ переписывался практически ежедневно, поскольку родственники, которые временно были ей неприятны, выписывались из него, а затем, если им удавалось искупить свою вину, снова вписывались в него. Это было завещание, по которому после ее смерти в 1965 году она станет одной из самых богатых женщин в мире. Ей было то ли девяносто четыре, то ли девяносто девять лет, и ее личное состояние составляло более ста миллионов долларов. Большая его часть досталась не ее сыновьям, а фонду «Женщины и дети».

Предполагалось, что в компании Seagram наследным принцем и наследником будет старший сын г-на Сэма – Эдгар. Но и в этом случае Эдгар Бронфман получил титулы в компании, но практически не пользовался властью, поскольку Сэм продолжал проверять «готовность» своего сына. Физически Эдгар совсем не походил на своего пузатого отца. Высокий, стройный, смуглый, красивый, даже щеголеватый, он был похож на молодого актера Джозефа Коттена. Он также имел репутацию любителя роскошной жизни – ночных клубов, быстрых машин, мотоциклов и компании кинозвезд. Отец часто обвинял его в том, что он «плейбой». Однако в Эдгаре была жесткость, унаследованная от отца, и вспыльчивость, поэтому сотрудники Seagram быстро научились относиться к Эдгару Бронфману с большим уважением. Эдгар был проницателен. Он дождался своего совершеннолетия, что напоминает о временах принудительного призыва русских евреев в армию при царях, чтобы избежать призыва в армию США, и только после этого стал американским гражданином. Затем он вместе с женой приступил к строительству первого за последние несколько поколений полноценного поместья в округе Вестчестер – усадьбы, теннисного корта, конюшен, гаражей, бассейна, бильярда, вертолетной площадки – рядом с семейным комплексом немецко-еврейских родственников его жены, Леманов, Льюисонов и Лоебов.

В 1950-х годах один из авторов старого журнала Holiday назвал новый дом Эдгара «огромной георгианской громадой», и Эдгара это не позабавило. Редактор Holiday Тед Патрик был срочно вызван вместе с автором статьи в офис Эдгара, чтобы извиниться за оскорбление. В случае невыполнения этого требования компания Seagram's отменит всю свою рекламу во всех журналах Curtis. К ним в то время относились не только Holiday, но и Saturday Evening Post. Ультиматум Бронфмана был вручен Теду Патрику, когда тот находился в поезде, следовавшем из Нью-Йорка в Вашингтон. Ответ Патрика гласил: «Передайте мистеру Бронфману, чтобы он сам себя трахал».

Позже Патрик признавался, что принял это решение с некоторым трепетом. Газета Saturday Evening Post и так находилась в шатком финансовом положении, а потеря рекламы Seagram составила бы несколько миллионов долларов в год. Но, в конце концов, предчувствие Патрика оказалось верным. Seagram не отменил бюджет Curtis – по слухам потому, что мистер Сэм вызвал сына в свой кабинет и отчитал его за превышение полномочий, хрипловато пробормотав: «Мы размещаем рекламу в этих журналах, потому что они нам нужны, а не потому, что мы нужны им».

Но хотя этот эпизод закончился как буря в чайнике, он показал, что Эдгар Бронфман был человеком, с которым нужно считаться.

Летом 1957 года двадцативосьмилетний Эдгар Бронфман обратился к своему отцу и заявил, что ему пора стать президентом компании «Joseph E. Seagram and Sons». Мистер Сэм не согласился и высказал мнение, что Эдгару лучше работать в другой сфере, а не в ликеро-водочном бизнесе. Последовала бурная сцена, в конце которой Эдгар встал и сказал: «Если вы говорите, что компания недостаточно хороша для меня, то я не хочу в ней работать». Это прозвучало как очередной ультиматум, и мистер Сэм, посоветовавшись с женой, уступил и дал Эдгару то, что он хотел.

Однако этого могло и не случиться, если бы за несколько лет до этого мистер Сэм не совершил важную маркетинговую ошибку Seagram's – одну из немногих ошибок, если не единственную, которую он признал в своей жизни. Он отказался всерьез воспринимать растущую популярность водки в США. Другие сотрудники компании, в том числе и его сын, неоднократно говорили ему о том, что водка становится все более популярной, и предлагали заняться водочным бизнесом. Но Сэм, убежденный в превосходстве купажированного виски, не хотел мириться с тем, что американцы будут пить напиток, который не имеет ни вкуса, ни аромата, да еще и ассоциируется с Советской Россией. К концу 1950-х годов, когда конкурирующие компании стали наживаться на новом увлечении водкой, г-н Сэм, упорно считая, что это увлечение не продлится долго, нехотя согласился с тем, что его суждение было ошибочным. Его сыну потом было очень приятно сказать своему властному отцу: «Я же тебе говорил».

Многое написано об итало-американских «преступных семьях», в которых сыновья обучались идти по стопам отцов. Но у еврейских преступников, с которыми итальянцы часто имели дело, были другие представления. Хотя, как и итальянцы, они были семейными людьми, у евреев не было династических амбиций по поводу того, что их сыновья станут их преемниками в преступной жизни – так сказать, синдром «крестного отца». Напротив, еврейские гангстеры обычно заботились о том, чтобы их дети получали образование в лучших школах-интернатах и колледжах, а в остальном их направляли в русло традиционной американской респектабельности и гражданской правоты. Их сыновья получали образование врачей, юристов, ученых, а дочери выходили замуж за солидных, добропорядочных молодых людей с расчетными счетами в Brooks Brothers. В большинстве своем семья еврейского гангстера не знала, чем зарабатывает на жизнь кормилец. («Занимается недвижимостью», – говорила жена Мейера Лански, что в определенном смысле было правдой). По словам Микки Коэна, «у нас был этический кодекс, как у банкиров и других людей в других сферах жизни: никогда не привлекать к работе свою жену или семью». Как социалисты и реформаторы, еврейские гангстеры видели, что американская система перекошена и прогнута в пользу богатых и состоявшихся людей, а карты сложены против иммигрантов и бедняков. Гангстеризм предлагал простой путь, вне системы, к деньгам, власти и социальной мобильности. После достижения этих целей следующее поколение должно было создать семье «доброе имя».

В то же время в еврейской общине в целом сохранялось некое нескрываемое восхищение еврейским преступником. Во-первых, он вступил в физическую конкуренцию с нееврейским противником, показав враждебному и жестокому антисемиту, что его можно победить в его же игре. Когда евреи Европы находились под угрозой уничтожения, гангстер предлагал американским евреям тайное и косвенное чувство удовлетворения и гордости.

Дело в том, что гангстеры оказывали реальную социальную услугу еврейской общине, выступая в роли покровителей и защитников своего народа. В то время, когда Америка была наводнена антисемитизмом, исходящим из самых высоких кругов – Генри Форд, Ку-клукс-клан, Джеральд Л. К. Смит, отец Чарльз Кофлин, Немецко-американский бунд, – еврейская община ценила любого, кто вставал на ее защиту, невзирая на средства. Люди Мейера Лански помогали разгонять митинги Бунда в Нью-Йорке и Нью-Джерси. В Детройте еврейские мафиози спасали еврейских торговцев и владельцев магазинов от необходимости платить деньги за защиту польским и итальянским хулиганам. В Чикаго более пяти тысяч евреев пришли на похороны связанного с Лански гангстера Сэмюэля «Гвозди» Мортона, чтобы выразить свою благодарность за то, что он помог защитить бедные кварталы от набегов антисемитски настроенных и придирающихся к евреям ирландцев и итальянцев. В каком-то смысле такие люди, как Мортон, были служителями общества, а в каком-то – хорошими американцами. А их дети будут еще лучше.

Такого мнения придерживался и Мейер Лански. Лански любил вспоминать, как мальчиком он с недоумением наблюдал, как пожилые евреи в его районе Деланси-стрит проходили мимо в ермолках и молитвенных платках, с бородами и пейсами, совершая ежедневный обход синагог и ешив. «Куда они идут, – спрашивал я себя? – Куда они попали в новом мире? Они просто перевезли старый мир через океан. Они никуда не шли. Они шли в никуда. Они были в тупике».

Лански, ушедший далеко вперед, был уверен, что его дети пойдут еще дальше. Он был потрясен, когда его первый сын, Бернард, получил родовую травму, в результате которой ему был поставлен диагноз ДЦП, и Лански сказали, что Бадди, как его называли, будет тяжелым инвалидом до конца своих дней. Но второй сын, Пол, к большому облегчению Лански, родился нормальным и здоровым, и именно на Поле он сосредоточил свои амбиции. В то же время он очень любил свою дочь Сандру, которую называл Салли. Но дети вскоре стали причиной разногласий между Лански и его женой.

Так, Анна Лански обвинила мужа в том, что он винит ее в жалкой инвалидности Бадди. Она также обвиняла его в том, что он балует Салли множеством дорогих игрушек и подарков. А что касается Пола, то Анна Лански хотела, чтобы ее сын стал раввином. У Лански были совсем другие планы в отношении Пола. Он хотел отправить своего здорового сына в Вест-Пойнт, чтобы тот стал офицером американской армии. Эти разногласия закончились в 1947 г. разводом Лански. В следующем году он женился на Тельме Шир Шварц, симпатичной блондинке, которая работала его маникюршей в парикмахерской отеля Embassy в Майами-Бич. «Тедди» Лански был на пять лет моложе и на несколько сантиметров выше своего нового мужа, но эти несоответствия, похоже, нисколько не смущали молодоженов, и их брак был долгим и необыкновенно счастливым.

Из троих детей он разрешил работать в своей организации только калеке Бадди, и Лански следил за тем, чтобы Бадди работал только в легальном бизнесе – в одной из гостиниц, которыми Лански легально управлял во Флориде, Неваде или на Кубе, где Бадди работал оператором коммутатора. Разумеется, тут же возникало предположение, что коммутатор – это нервный центр отеля, а настоящая задача Бадди – прослушивать и отслеживать звонки между представителями преступного мира и другими важными гостями. Сам Лански высмеивал это предположение, указывая на то, что простая, сидячая работа телефониста – это, пожалуй, единственная работа, которую бедный Бадди сможет выполнять в жизни. Но даже на этой работе Бадди был удручающе медлителен.

Салли Лански отправили в эксклюзивную школу «Pine Crest» в Форт-Лодердейле, где она получала очень хорошие оценки. После окончания школы она порадовала Лански своим браком с еврейским парнем по имени Марвин Раппапорт. Раппапорты были старыми друзьями семьи со времен сухого закона и теперь занимались легальным и респектабельным алкогольным бизнесом.

Тем временем Лански продвигался вперед в реализации своего плана поступления Пола в Военную академию США.

Сын гангстера в Вест-Пойнте! Это казалось идеей из голливудского фильма. Это казалось несбыточной мечтой. Но Лански хотел, чтобы Пол стал настоящим американцем и служил своей стране. (Такой непоколебимый патриотизм был весьма характерен для еврейских гангстеров несмотря на то, что они разбогатели, нарушая законы Америки). И мечта сбылась, как и все в жизни Мейера Лански. Несмотря на глубокий антисемитизм, царивший в Вест-Пойнте, Пол Лански получил свое назначение. (Как и многие сыновья иммигрантов, Пол был выше, крепче и красивее своего отца). Как Лански удалось это сделать? Естественно, ходили слухи, что он знал и имел дело с рядом важных вашингтонских политиков, многие из которых были подкуплены. Мейер Лански всегда горячо отрицал, что в назначении Пола участвовали какие-либо взятки или уговоры; он получил его за свои собственные академические и спортивные заслуги, и, похоже, так оно и было.

В Вест-Пойнте Пол Лански вел себя достойно. Одним из его соседей по комнате был сын полковника Монро Э. Фримена, помощника генерала Эйзенхауэра. После окончания университета в 1954 г. Пол стал капитаном ВВС и летчиком-асом в Корейской войне. После этого он гастролировал по студенческим городкам американских колледжей и университетов в качестве лектора и вербовщика. В последнем качестве он считался одним из лучших военных – продавцом американских идеалов в войне и в мире.

Когда Пол женился и у Мейера Лански родился первый внук, Пол сообщил отцу, что ребенок будет назван Мейером Лански II. Лански был потрясен и умолял сына не делать этого. По его мнению, вокруг имени Мейера Лански сложилась такая дурная слава, что несправедливо просить ребенка нести это бремя всю оставшуюся жизнь. Но Пол был непреклонен. Он гордился своим отцом и хотел почтить его таким образом. Лански был глубоко тронут.

Когда в 1952 году Эйзенхауэр был избран президентом, Мейер Лански был весьма удивлен, получив через полковника Фримена приглашение на инаугурацию и бал. Полагая, что человеку с запятнанной репутацией будет неуместно присутствовать на церемонии вступления в должность президента США, Лански отказался. Полковник Фримен написал в ответ: «Разве вы не знаете, что в наших клубах мы играем на тех же игровых автоматах, что и в ваших казино, и что мы пьем ваше бутлегерское виски?».

Лански тоже был тронут этим чувством. Но, будучи всегда джентльменом и приверженцем благопристойности, Мейер Лански, тем не менее, прислал в ответ свои сожаления.

17. ОХОТА НА ВЕДЬМ

1950-е годы были неспокойным временем для индустрии развлечений. Когда война закончилась, но энергия военного времени все еще была на пике, Америка вновь с суперпатриотическим рвением взялась за искоренение врагов, реальных или мнимых, у себя дома. Это были те же самые настроения, которые охватили страну после первой войны и которые привели Роуз Пастор Стоукс к суду за подстрекательство к мятежу. Советская Россия была союзником Америки во второй войне, но теперь это уже не имело значения, и Россия снова стала ее заклятым врагом. Коммунисты и сочувствующие им подозревались в том, что они скрываются в высших эшелонах власти, и объектом охоты красных стал шоу-бизнес, в частности «всепроникающий формирователь американской мысли» – киноиндустрия.

Преследования коммунистов в начале 1950-х годов не были мотивированы антисемитизмом – по крайней мере, ни у кого из членов Комитета по антиамериканской деятельности не хватило смелости прямо заявить об этом. Но поскольку кинобизнес был в значительной степени еврейским, и большинство мишеней HUAC в Голливуде были евреями, эффект был тот же. И хотя дело русско-еврейского радикализма в Голливуде и других местах затихло по меньшей мере на десяток лет, поскольку американские коммунисты разочаровались в партии после известий о бесчинствах Сталина в 1930-е годы, фраза «еврейский радикал» все еще имела подстрекательский оттенок. Идею о том, что еврейские радикалы проникают в киноиндустрию, комитету было легко продать общественности, которая была доведена до исступления страхом перед тем, что Россия вот-вот завоюет мир. И, конечно, Голливуд со всеми его коннотациями богатства, гламура и излишеств представлял собой явно заманчивую мишень для HUAC. Вызов в суд кинозвезд для дачи показаний об их политических пристрастиях гарантировал комитету, что его обильное антикоммунистическое рвение будет широко освещено.

Голливуд предвидел проведение слушаний в комитете. Еще в 1947 году в нью-йоркском отеле «Уолдорф-Астория» состоялась встреча руководителей киностудий. Имея далеко не самые лучшие намерения, но надеясь очиститься от левацких недотеп, пока Вашингтон не вмешался и не стал указывать, что делать, эта группа киношников составила «Черный список Голливуда», в который были внесены имена примерно трехсот мужчин и женщин, известных или подозреваемых в коммунистических симпатиях. Последствия создания «черного списка» были незамедлительными и плачевными. Список распространился от Голливуда до Бродвея, от телестудий до рекламных агентств на Мэдисон-авеню, и все, кто в него попал, были уволены с работы в кино, на радио, телевидении и в театре. По миру развлечений пробежал холодок, старые друзья и соратники с опаской поглядывали друг на друга, не будучи уверенными, кто из них назовет или не назовет имена других левых, чтобы спасти свою карьеру. Пострадало качество телевизионных программ и фильмов.

Попавшим в «черный список» приходилось либо работать под псевдонимами, либо менять имя, либо работать за бесценок. В книге «Время негодяев» Лилиан Хеллман пишет, что после того, как она попала в «черный список», ее годовой доход упал со 140 тыс. до 10 тыс. долларов, а после того, как он упал еще ниже, она была вынуждена работать неполный рабочий день в универмаге, чтобы свести концы с концами. Одним из ее антиамериканских «преступлений», как оказалось, было написание антинацистской пьесы «Дозор на Рейне». В Голливуде в «черный список» попал режиссер Ирвинг Пичел за «неамериканский» фильм «Медаль для Бенни», в котором в сочувственном свете изображались американцы-мексиканцы.

Несмотря на то, что количество людей, попавших в этот список, составило лишь половину одного процента от общего числа занятых в индустрии развлечений, последствия оказались огромными. Некоторые люди сменили профессию, некоторые эмигрировали, а некоторые покончили с собой. Пострадали даже те, кто не попал в «черный список». Так, режиссер Льюис Майлстоун, родившийся в России, не был включен в «черный список», но имел наглость нанять для написания одного из своих фильмов Ринга Ларднера-младшего – одного из так называемой «голливудской десятки», отказавшегося сообщить комитету, являются ли они коммунистами или нет. Это вызвало ассоциацию вины, и Хедда Хоппер написала в своей колонке: «Давайте посмотрим на нового босса Ларднера. Он родился в России и приехал в эту страну много лет назад... У него прекрасный дом, в котором он проводит левацкие митинги, он женат на американке и имеет здесь состояние. Но все равно его сердце тоскует по России. Интересно, принял бы его Джо [Сталин] обратно?». В течение следующих одиннадцати лет Майлстоун оставался без работы.

Оглядываясь назад, можно сказать, что некоторые из показаний, выслушанных в трезвом виде на слушаниях в HUAC, кажутся настолько абсурдными, что остается только удивляться, почему их не высмеяли в суде. Но к тому времени уже никто не смеялся. Далтон Трамбо, который в действительности вступил в коммунистическую партию в 1943 году, был еще одним из «голливудской десятки» – все они получили тюремные сроки, и комитет услышал, как заплаканная мать Джинджер Роджерс, Лела Роджерс, рассказывала, как ее дочь заставляли произносить «коммунистическую фразу» в фильме Трамбо «Нежный товарищ»: «Делить и делиться одинаково – вот это демократия». Тот факт, что в названии романтической комедии фигурировало слово «товарищ», не остался незамеченным.

В мрачные годы слушаний в HUAC, казалось, не имело значения, как человек дает показания. Отрицал ли он, что когда-либо был коммунистом; отказывался ли давать показания; выступал ли в качестве «доброжелательного свидетеля»; признавался ли, что когда-то был коммунистом, но с тех пор убедился в ошибочности своего пути; признавался ли, что все еще является коммунистом; искал ли защиты в рамках Первой и Пятой поправок – результат был один и тот же. Сам факт того, что человека вообще вызвали в комитет, был достаточным для того, чтобы сделать его безработным изгоем в индустрии развлечений.

Случай с актером Говардом Да Силвой был типичным. Урожденный Говард Сильверблатт снялся в более чем сорока фильмах в период с 1939 по 1951 год и работал на всех крупных студиях. Но когда на слушаниях HUAC в Голливуде актер Роберт Тейлор, выступавший в роли доброжелательного свидетеля, показал, что Да Силва «всегда что-то говорит в неподходящий момент» на собраниях Гильдии актеров экрана, этого, казалось бы, мелкого и безобидного замечания оказалось достаточно, чтобы завершить карьеру Да Силвы в Голливуде. Он только что закончил съемки фильма «Убойная тропа» для компании RKO. После показаний Тейлора продюсер фильма объявил, что роль Да Силвы будет вырезана из фильма и переснята с другим актером. Да Силва переехал в Нью-Йорк и попытался работать на радио, но посты Американского легиона по всей стране завалили его спонсоров таким количеством враждебной почты, что его бросили. Он оставался без работы более десятка лет и нашел главную роль только в 1976 г., когда его взяли в бродвейский мюзикл «1776» – по иронии судьбы, на роль американского патриота Бенджамина Франклина.

Попав в «черный список» в начале 1950-х годов, Зеро Мостел отрицал, что когда-либо был коммунистом, хотя и поддерживал такие организации, как Национальный негритянский конгресс и Обращение Объединенного антифашистского комитета по делам беженцев из Испании. Его опровержения не возымели действия, и актерская карьера была прервана. Он обратился к живописи. Звезда пришла к нему только в 1964 г., когда он сыграл легендарного Тевье в бродвейском спектакле «Скрипач на крыше». Еще более жалким был случай с Джоном Гарфилдом. Уроженец Бронкса, он обладал симпатичной внешностью и уличной манерой поведения, что сделало его главной кинозвездой в ролях крутых парней. По общему мнению, Гарфилд не отличался особым умом, а его поведение на заседании HUAC не было ни жестким, ни героическим. Смиренно заявив, что он никогда не был коммунистом и поэтому не может назвать ни одного имени членов партийной ячейки, он, тем не менее, попытался заискивать перед комитетом, поблагодарив его за хорошую работу по защите невинных граждан от «красной угрозы». Его отрицание не нашло отклика в голливудском истеблишменте. Попав в «черный список», он не смог найти никого, кто бы взял его на работу. Он обратился к Бродвею, где работал за небольшую зарплату в сто долларов в неделю. Но HUAC не успокоился. Его снова вызвали в комитет в связи с аннулированными чеками, якобы выписанными им на имя коммунистической партии. Хотя эти доказательства так и не были представлены, Гарфилд решил действовать по принципу самобичевания и нанял специалиста по связям с общественностью, чтобы попытаться очистить свое имя. Для журнала Look была написана исповедальная статья под названием «Я был лохом для левого крючка», в которой он утверждал, что его невольно обманули, приобщив к левым идеям. Не успев напечатать эту статью, Джон Гарфилд умер от сердечного приступа в возрасте тридцати девяти лет.

Наиболее трагичным оказался случай с актером Филиппом Лоебом. К 1948 году сериал «Голдберги» с Гертрудой Берг в главной роли стал самым продолжительным дневным радиосериалом. Он выходил в эфир с 1929 года. В 1949 г. «Голдберги» перешли с радио на телеэкран и стали одним из самых первых телевизионных хитов. Филипп Лоеб практически с самого начала играл мужа Молли Голдберг, а к 1950 году он зарабатывал тридцать тысяч долларов в год и был признан Клубами мальчиков Америки «Отцом года на телевидении». Но в том же году его имя семнадцать раз появлялось в «Красных каналах» – списке предполагаемых коммунистов, работающих на телевидении, который публиковала независимая группа профессиональных «красных охотников».

Филипп Лоеб был ветераном Первой мировой войны, служил в Европе в составе медицинского корпуса армии США. Как актер он больше всего занимался политической деятельностью в своем профсоюзе Actors Equity. Однако в 1940 г. Комитет Диса обвинил профсоюз Equity в том, что им руководят коммунисты, на что Лоеб ответил: «Я не коммунист, не сторонник коммунизма и не попутчик, и мне нечего бояться беспристрастного расследования».

Шоу «Голдберги» продержалось весь сезон 1950-1951 гг., но под сильным давлением спонсора, компании General Foods, Лоеб был вынужден отказаться от участия в шоу. Гертруда Берг, без которой не было бы шоу, поговорила со своим коллегой и убедилась в его невиновности. Вместе они решили дать отпор. Но в 1951 году компания General Foods выполнила свои угрозы и отказалась от спонсорства, а шоу было снято с эфира CBS. Дэвид Сарнофф, уверенный, что и шоу, и карьера Филиппа Лоеба можно спасти, быстро взял его на NBC, но к тому времени других спонсоров найти не удалось. С неохотой Гертруда Берг решила, что лучше уволить одного актера из шоу, чем закрыть его совсем и оставить без работы еще около сорока актеров, и предложила Лоебу восемьдесят пять тысяч долларов за остаток контракта. Лоеб отказался от денег, но согласился покинуть шоу. В 1952 году «Голдберги» вернулись в эфир с другим актером, Гарольдом Стоуном, в роли Джейка Голдберга. Но прежней химии двух актеров уже не было. Рейтинги упали, и в 1955 году шоу было снято с эфира.

Тем временем Филипп Лоеб мог воспользоваться деньгами. Сын-шизофреник в частной психиатрической клинике обходился ему в двенадцать тысяч долларов в год, и теперь не только HUAC, но и Налоговая служба преследовала его, расследуя возможные налоговые нарушения. Кроме того, его проблемы обходились ему в значительную сумму на судебные издержки. Лоеб забрал сына из частного санатория и поместил его в госпиталь Управления по делам ветеранов. Он не мог найти работу. На некоторое время он поселился у своих старых друзей Кейт и Зеро Мостел. Находясь в глубокой депрессии, он начал говорить о том, что жаждет «долгого покоя». 1 сентября 1955 г. он поселился в старом и грязном отеле «Тафт» на Бродвее под псевдонимом Фред Ланге из Филадельфии – имя, которое можно приблизительно перевести как «долгий покой». Там он проглотил смертельную дозу снотворного.

Интересно, что при всем этом вершители судеб развлекательного бизнеса – Сэм Голдвин, Л. Б. Майерс, Дэвид Сарнофф – никогда не подвергались сомнению в своей лояльности, не обвинялись в принадлежности к красным, не заносились в черные списки, хотя все они были русского происхождения, как и Льюис Майлстоун. Преследованию подвергались только подчиненные – писатели, режиссеры, актеры, которые получали приказы сверху. Это было странно, поскольку можно было сделать вывод, что HUAC предполагал, что крупные продюсеры кино и телевидения не знали о том, какую красную пропаганду они выпускают, что руководители студий и президенты телевидения были подчинены теми, кто стоял ниже по корпоративной лестнице, – на первый взгляд, это маловероятно. Конечно, существовал и тот факт, что первоначальный «черный список» был составлен самими руководителями студий. Это означало, что они охраняли свои организации от неугодных и нелояльных элементов, а значит, их собственная преданность флагу не могла быть поставлена под сомнение.