Текст книги "Шрам: город мёртвых (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц)
Глава 7
Густой чёрный пепел оседал на мокрые гранитные ступени набережной медленно, словно грязный зимний снег где-нибудь в предгорьях Савойи, только вместо свежести этот снег нёс с собой удушливый жар раскалённого бетона, запах сгоревшей взрывчатки и горелого речного ила. Посреди Нила, там, где ещё пять минут назад высились клёпаные английские пролёты моста Каср-эль-Нил, теперь бурлила и пенилась огромная чёрная воронка, в которой с глухим шипением догорали пятна разлитой солярки и плавали кверху брюхом оглушённые полутонными фугасами рыбины.
Пьер сидел на нижней ступеньке у самой кромки воды, привалившись спиной к холодному каменному парапету, и неторопливо продувал апертуру прицела своей бельгийской винтовки. Правое ухо после близкого разрыва авиабомбы всё ещё закладывало ватной глухотой, а под языком держался противный солоноватый привкус лопнувшего сосуда, однако руки слушались твёрдо. Ветеран отстегнул магазин, пальцем проверил верхний патрон в пачке, убедился, что мелкий речной песок не набился под затворную раму в районе выбрасывателя, и с коротким щелчком загнал стальную коробку обратно в шахту.
Два двадцатичетырёхкаратных швейцарских слитка на дне его десантного ранца давили на поясницу сквозь мокрую рубаху увесистыми кирпичами, напоминая о том, что сегодняшний вечер прошёл не совсем впустую.
Рядом, сидя прямо на битом кирпиче и вытянутых ногах, Драгон стащил со своей левой ступни высокий пустынный ботинок из жёлтой замши и с мрачным видом вылил из него на камни добрую кружку мутной нильской воды вперемешку с мелкой щебёнкой.
– Если я после этого купания подхвачу какой-нибудь нильский грибок между пальцами, я официально подам в отставку и уйду работать дегустатором в винный погреб под Дижоном, – проворчал блондин, выжимая мокрый шерстяной носок и с тоской разглядывая безнадёжно испорченную шёлковую рубаху, на которой пятна оружейной смазки живописно перемешались с серой цементной грязью и чужой сукровицей. – Ты только посмотри на меня, Пьер. Ещё утром я выглядел как человек, которому любая дама из высшего общества с радостью доверит ключи от своей спальни, а сейчас меня даже в портовый бордель Марселя пустят разве что полы мыть. И это я ещё молчу про то, что полторы тонны нашего кровного золота сейчас лежат на глубине десяти метров и радуют местных сомов!
– Радуйся, что сам не лежишь рядом с этим золотом в обнимку с генеральским бампером, – отозвался Эль Турко, который стоял на одно колено чуть выше по лестнице, внимательно просматривая в цейсовскую оптику своего «Маузера» верхнюю кромку набережной и угол здания министерства иностранных дел. – Если бы мы задержались на том карнизе ещё на пятнадцать секунд, твои красивые светлые кудри сейчас бы собирали сачком ниже по течению, где-нибудь в районе дельты.
Даже после взрыва и купания под брызгами снайпер умудрился сохранить свой невозмутимый, почти домашний вид: только тонкая ментоловая сигарета в углу его рта немного отсырела и криво дымилась с одного бока, да на щеке темнела длинная царапина от летевшего с моста куска щебня.
Матео в разговорах участия не принимал – корсиканец с сосредоточенным сопением перевязывал индивидуальным пакетом рассечённый локоть Тарика. Осколок чугунной балюстрады распорол рукав полотняной рубахи связного и оставил на предплечье глубокую, длиной в палец борозду, из которой густо сочилась тёмная венозная кровь. Сапёр не церемонился: плеснул прямо в рану спиртом из фляжки, отчего египтянин глухо зашипел сквозь стиснутые зубы, а затем туго, в четыре оборота прихватил бинт поверх марлевой подушечки, завязав концы морским узлом.
– Кость цела, только шкуру попортило, до свадьбы заживёт, – буркнул подрывник, пряча пустую прорезиненную обёртку от пакета в карман разгрузки и подхватывая с камней свой дробовик Franchi SPAS-12. – Пьер, наверху на площади начинается какая-то нездоровая возня. Танки ушли к казармам у телецентра, а вся та шваль, которую они держали огнём, сейчас вывалилась на перекрёсток. Если мы тут ещё десять минут будем сушить портянки Ковальского, они заглянут через парапет и забросают нас собственными зубами.
– Ещё одно слово про Ковальского, Матео, и я подарю тебе этот мокрый носок на день рождения в красивой коробочке с бантом, – лениво огрызнулся Драгон, натягивая ботинок обратно на ногу и быстро затягивая шнуровку на крючках, после чего вскочил с камней и повесил свой укороченный пулемёт Minimi на плечо. – Ладно, командир, шутки шутками, а куда мы теперь подадимся? Аэропорт на северо-востоке, до него по прямой километров пятнадцать через весь этот горящий бедлам, а катер нашего друга в Булаке, судя по тем столбам пламени у пристани, уже догорел до ватерлинии.
Дюбуа поднялся со ступеньки, поправил на голове сбившийся клетчатый платок и подошёл к связному, который уже проверял магазин своего бесшумного советского пистолета одной здоровой рукой, придерживая другой алюминиевый чемоданчик Хаддада с наличными долларами.
– Что скажешь, Тарик? В Алмазу к самолёту нам сейчас пешком не пробиться, армия наверняка перекрыла проспект Рамзеса и шоссе Салах-Салем в три кольца. Где у вас тут запасная нора Синдиката на случай большой войны?
Копт осторожно согнул и разогнул перевязанную руку, проверяя, не слишком ли туго бинт пережал вены, и кивнул на юг, вниз по течению реки, где за тёмными силуэтами садов Гарден-Сити в багровом мареве угадывались древние купола и башни старых кварталов.
– В аэропорт соваться нельзя ни в коем случае, месье Пьер, – негромко, но твёрдо заговорил бывший разведчик. – Час назад, ещё когда мы сидели в квартире на Замалеке, я слышал по военной частоте приказ начальника генерального штаба: все взлётные полосы в Алмазе и Каирском международном заблокированы тягачами, диспетчерские башни эвакуированы, а зенитные батареи получили распоряжение сбивать любое воздушное судно, которое попытается подняться в воздух без личного кода президента. Город закрыли наглухо, как чумной барак. Единственное место, где мы сейчас найдём связь с господином Кридом, патроны и надёжные стены – это южный сектор, район Маср аль-Кадима, Старый Коптский Каир.
– Крепость Вавилон? – прищурился Шрам, припоминая старые оперативные сводки по ближневосточной логистике конторы.
– Именно она, – подтвердил Тарик. – Там под видом реставрационных мастерских при старом монастыре Святого Георгия уже пять лет работает главная перевалочная база полковника Вэнса. Римские стены там толщиной в три метра из тёсаного известняка и обожжённого кирпича, под землёй – собственные артезианские колодцы, склады с топливом, генераторы и укреплённый радиоцентр, а во внутреннем дворе за башнями оборудована закрытая вертолётная площадка. Если кто-то в этом городе и способен продержаться неделю посреди такого безумия и вытащить нас отсюда по воздуху, то только люди Вэнса.
– Три метра римского камня и холодное пиво в подвале – это звучит куда лучше, чем прогулка по ночному бульвару в компании припадочных людоедов, – одобрительно кивнул Лях, проверяя, как ходит в набедренной кобуре его трофейный золочёный «Кольт». – Сколько туда топать пешком, если без остановок на осмотр достопримечательностей?
– По набережной Корниш по прямой около шести километров, – ответил египтянин, нахмурившись и глядя наверх, откуда с площади Тахрир доносились дикие, сливающиеся в один сплошной звериный гул вопли, звон бьющихся витрин и беспорядочные автоматные очереди отступающих полицейских патрулей. – Но по самой набережной или через широкие улицы центра мы не пройдём и полумили. Там сейчас открытое пространство, всё просматривается в свете горящих зданий, и толпы заражённых бегут как раз вдоль реки от площади. Нам придётся сначала забрать чуть севернее и глубже в застройку, уйти в старые ремесленные переулки на границе Булака и Азбакии, где мастерские жестянщиков и старые ткацкие склады, а уже оттуда, дворами и вдоль ветки наземного метро, спуститься на юг к Коптскому кварталу. Там улицы узкие, как щели, машины не проедут, и можно идти в тени крыш.
– Шесть километров с двадцатью четырьмя килограммами золота за плечами и полным боекомплектом по душным подворотням, – философски заметил Эль Турко, выплёвывая потухший окурок в воду и закидывая ремень снайперской винтовки на грудь, чтобы в тесноте сразу работать с короткого пистолета-пулемёта. – Отличная вечерняя прогулка для укрепления сердечной мышцы. Пошли, Пьер, пока эти ребята наверху не доели тех бедолаг у музея и не спустились к воде попить.
Дюбуа коротко махнул рукой, выстраивая походный порядок:
– Тарик идёт в головном дозоре в двух шагах передо мной, показывает повороты. За мной Матео со своей метлой двенадцатого калибра, дальше Турок, а Лях замыкает со своим пулемётом и смотрит нам в спину. На рожон не лезть, одиночных тварей по возможности обходить тихо или убирать ножами, свинцом без крайней нужды не сорить – на звук выстрелов в этих каменных колодцах сбежится полрайона. Двинули.
Они поднялись по узкой гранитной лестнице берегового устоя, осторожно выглянули из-за парапета и, воспользовавшись тем, что густой чёрный дым от горящего на площади правительственного автобуса ветер погнал вдоль берега плотной завесой, быстро, пригнувшись к самой земле, перебежали широкую полосу асфальта набережной, нырнув в спасительную темноту бокового проулка за зданием старой типографии.
Стоило им углубиться в старые кварталы за площадью на какие-нибудь три сотни шагов, как просторный европейский Каир с его широкими бульварами, пальмами и неоновыми вывесками отелей оборвался, точно отрезанный ножом.
Начался настоящий восточный лабиринт, который строился веками без всякого плана и геометрии: узкие, кривые улочки шириной в три-четыре метра, где облупленные четырёхэтажные дома из серого кирпича и глины нависали друг над другом деревянными закрытыми балконами-машрабиями так близко, что верхние этажи почти смыкались над головой, оставляя лишь узкую рваную полоску багрового от пожаров неба. Под ногами вместо асфальта тянулась утоптанная веками жирная земля вперемешку с битым ракушечником, металлической стружкой из токарных лавок и гнилыми овощными очистками, а из открытых люков ливневой канализации тянуло таким густым, кислым смрадом застоявшихся нечистот и тухлой воды, что даже привычный ко всему Матео то и дело сплевывал в сторону сквозь платок.
Электричества в квартале не было – видимо, трансформаторную подстанцию разнесли ещё днём во время первых бунтов, и в глубоких каменных ущельях стояла вязкая, липкая, как гудрон, темнота, которую лишь изредка прорезали тусклые оранжевые отсветы далёких зарева да догорающие в переулках остовы перевёрнутых мопедов.
Идти было тяжело. Духота между нагретыми за день стенами стояла невыносимая, пот градом катился из-под касок и платков, заливая глаза едкой солью, а тяжёлые ранцы с золотыми слитками и цинками патронов с каждым километром оттягивали плечи всё сильнее, заставляя ремни разгрузок впиваться в ключицы до онемения.
Но страшнее духоты и усталости были звуки, которыми жил этот погружённый во тьму муравейник.
За наглухо заколоченными ставнями верхних этажей, в глубине тёмных подъездов без дверей и за железными решётками подвальных мастерских не прекращалась глухая, отчаянная возня. Где-то совсем рядом, буквально за тонкой кирпичной стенкой соседнего дома, слышался надрывный плач ребёнка, звон падающей медной посуды и короткие, захлёбывающиеся крики людей, запертых в собственных квартирах наедине с обезумевшими родственниками. На перекрёстках в лужах рассыпанной муки и машинного масла валялись брошенные сандалии, разорванные женские платки и окровавленные обрывки одежды, но самих тел на мостовой почти не было видно, словно кто-то методично утаскивал и живых, и мёртвых с открытых мест в глубокие норы.
Дважды группе приходилось замирать в глубоких нишах за деревянными воротами старых столярных мастерских, пропуская мимо себя толпы заражённых.
И вот тогда Пьер, внимательно наблюдавший за улицей сквозь прицел своей винтовки, впервые заметил деталь, от которой у старого легионера между лопаток прошёл неприятный холодок.
Обезумевшие горожане – все эти бывшие лавочники, грузчики, домохозяйки и водопроводчики с белыми, вывернутыми глазами и чёрной пеной на подбородках – больше не метались по переулкам хаотично, как это было час назад у моста. Теперь они бежали по тёмным улочкам плотными, сбитыми стаями по двадцать-тридцать голов, причём все стаи двигались строго в одном направлении, словно стадо овец, которое невидимые овчарки гнали по заранее намеченному руслу.
Разгадка открылась им ещё через полчаса пути, когда Тарик вывел отряд из узкого прохода между мебельными складами на небольшую круглую площадь перед старой османской мечетью с обвалившимся от давнего землетрясения минаретом.
Шрам, шедший следом за проводником, в последний миг успел ухватить копта за ремень на плече и резким движением втянуть его обратно за каменный выступ водопроводной колонки, одновременно подавая остальным знак залечь в тени под навесом закрытой мясной лавки.
Посреди площади, освещённой догорающим двигателем перевёрнутого набок армейского джипа и жёлтыми фарами застрявшего в дверях пекарни полицейского автозака, сбилась в плотное кольцо толпа из четырёх десятков тех самых дёрганых, залитых чёрной сукровицей заражённых. Однако они ни на кого не кидались и даже не пытались грызть тела трёх убитых полицейских, лежавших у колёс машины: вся эта грязная, тяжело сопящая и роняющая на булыжник хлопья пены масса покорно топталась на месте, опустив головы и не смея переступить невидимую черту вокруг крыльца мечети.
Потому что на широких каменных ступеньках паперти, прямо в полосе яркого света от автомобильных фар, стояли трое совершенно иных существ.
Пьер плавно приложился щекой к прикладу FN FAL, ловя стоящие на крыльце фигуры в четырёхкратную оптику, и невольно прищурил левый глаз.
Судя по остаткам экипировки, ещё сутки назад эти трое были бойцами элитного египетского отряда по борьбе с терроризмом «Отряд 777» – на их широких, атлетически сложенных торсах сидели чёрные тактические комбинезоны из плотного номекса и разгрузочные жилеты с подсумками под магазины от немецких пистолетов-пулемётов, а на бёдрах виднелись пустые пластиковые кобуры. Но лица и открытые кисти рук этих бывших спецназовцев не имели ничего общего с раздутыми, синюшными физиономиями обычных уличных безумцев.
Кожа у всех троих была абсолютно белой, сухой и гладкой, словно выточенной из старой меловой кости, сквозь которую на шеях и висках чётким геометрическим узором проступали угольно-чёрные, набухшие вены. В их движениях не было ни малейшей судорожности или слепой хромоты: они переступали по каменным плитам с пугающей, текучей плавностью крупных ночных хищников, у которых каждая связка и каждая мышца работали с избыточной, нечеловеческой силой. Глаза тварей в глубоких тёмных глазницах не были затянуты молочным бельмом – напротив, зрачки хищно и осмысленно отражали свет фар тусклым багровым отблеском, как у волков на ночной дороге, а когда самый рослый из троицы, видимо бывший командир группы со шрамом через лысый череп, повернул голову к толпе заражённых и издал короткий, сухой гортанный щелчок, похожий на треск ломающегося хряща, вся сорокаголовая орава на площади мгновенно подалась на шаг назад, испуганно скуля и прижимаясь животами к мостовой.
Закончив строить стаю, лысый хищник легко, одной рукой без видимого усилия поднял за воротник лежавшего у ступенек раненого, но ещё живого офицера полиции, который слабо шевелил губами и пытался оттолкнуть его слабой ладонью, запрокинул ему голову и с коротким влажным хлюпаньем впился удлинёнными, похожими на волчьи клыками прямо в сонную артерию пленника, жадно глотая бьющую толчками горячую кровь.
– Господи всемогущий, Пьер, ты это видишь? – одними губами, так тихо, что звук едва перебил собственное дыхание наёмников, выдохнул у левого плеча командира Драгон, положивший ствол своего пулемёта на каменный бортик колонки. – Это же не больные с лихорадкой… Они ими командуют как пастухи баранами! И этот лысый сейчас не куски мяса из него рвёт, он его пьёт живьём, как гребаный граф Дракула из старого кино!
– Тихо ты, – цыкнул на него Матео, бесшумно переводя селектор своего дробовика на полуавтоматический огонь и проверяя на ощупь запасные патроны в нагрудном патронташе. – Это бойцы из правительственного спецназа, их вчера первыми бросили оцеплять больницы в старом городе. Видать, наглотались там этой заразы из первых рук, только сдохли как-то неправильно.
– Нам не обойти эту площадь стороной, месье Пьер, – тревожно шепнул Тарик, прижимая к груди раненый локоть, сквозь белую повязку которого от быстрого бега по переулкам снова начала проступать свежая алая точка размером с монету. – За мечетью начинается глухая стена старого арсенала и канал, единственный проход к южным воротам и ветке метро идёт прямо вон через ту каменную арку за горящим джипом.
Шрам быстро оценил диспозицию. До спасительной арки на противоположном краю площади было не больше семидесяти шагов по дуге вдоль стены пекарни, но проскочить их незамеченными мимо трёх десятков пар глаз было невозможно. А главное – ветер из переулка дул прямо им в спины, вынося запах разгорячённых человеческих тел, порохового нагара и свежей крови из раны египтянина точно на середину площади.
И этот запах сделал своё дело раньше, чем Дюбуа успел отдать приказ на открытие огня.
Двое бледных спецназовцев на крыльце мечети, стоявших по бокам от своего пирующего вожака, синхронно, с пугающей резкостью повернули головы в сторону тёмного устья улочки, где под навесом мясной лавки затаились наёмники. Их узкие ноздри хищно раздулись, втягивая воздух, верхние губы вздёрнулись, обнажая длинные белые клыки, испачканные тёмной сукровицей, а затем лысый командир отшвырнул обмякшее, выпитое досуха тело полицейского на ступеньки, выпрямился во весь свой двухметровый рост и, указав окровавленным пальцем прямо на каменную колонку, за которой сидел Пьер, издал пронзительный, режущий уши гортанный свист.
Повинуясь этому сигналу, вся сорокаголовая стая обычных заражённых на площади развернулась на месте и с оглушительным, слитным рёвом ринулась через мостовую прямо в горловину переулка, а сами трое бледных хищников даже не побежали с ними по земле – они с места, одним немыслимым для человеческих мышц пятиметровым прыжком взлетели с паперти прямо на плоский каменный карниз второго этажа пекарни и понеслись по стенам и балконным решёткам в обход, намереваясь упасть наёмникам прямо на головы.
– Стволы к бою! – рявкнул Дюбуа, вскидывая винтовку и ловя в прицел бегущего по карнизу первого бледного спецназовца. – Лях, Матео – режьте толпу внизу по головам, не пускайте в переулок! Турок, мы с тобой берём этих троих наверху! Огонь!
Ночная площадь мгновенно захлебнулась в грохоте и пламени.
Укороченный пулемёт Minimi в руках Драгона и полуавтоматический дробовик корсиканца ударили в два ствола прямо в лоб набегающей по булыжнику серой волне. На расстоянии тридцати метров в узком створе улицы плотность огня была такой, что передние ряды обычных заражённых просто смело с ног, как сухую траву под косой: крупная картечь Матео вырывала куски черепов и перебивала шеи по трое за выстрел, а длинные пулемётные очереди блондина высекали из мостовой фонтаны каменной крошки, укладывая безумцев одного на другого в высокую, дёргающуюся баррикаду из тел.
Но с тремя бледными тварями наверху всё пошло совершенно не по правилам обычной войны.
Эль Турко выстрелил первым из своего снайперского «Маузера», поймав летящего с балкона на балкон второго упыря в перекрестье прицела прямо в воздухе. Тяжёлая винтовочная пуля калибра семь шестьдесят два на пятьдесят один со стальным сердечником на такой дистанции обладала энергией кузнечного молота: она ударила существу точно в центр грудины, пробила навылет кевларовый пакет тактического жилета вместе с позвоночником и вырвала из спины кусок ткани и чёрного мяса размером с кулак, сбросив спецназовца с трёхметровой высоты на капот полицейского автозака.
В ту же секунду Пьер быстро, в высоком темпе всадил три прицельных выстрела подряд из своей FN FAL в бегущего по крыше лавки лысого вожака. Две пули с глухим шлепком вошли твари в правое плечо и шею, разворотив ключицу и перебив горло сбоку, а третья чиркнула по скуле, сорвав половину нижней челюсти до самых коренных зубов. Вожак кубарем скатился по черепичному навесу вниз и с грохотом рухнул на деревянный прилавок мясника всего в шести шагах от позиции наёмников, разломав гнилые доски в щепки.
Любое живое существо на планете после таких попаданий винтовочного калибра превратилось бы в неподвижный труп, но то, что произошло в следующую секунду в жёлтом свете автомобильных фар, заставило даже невозмутимого Турка выругаться сквозь зубы и отшатнуться к стене.
Сбитый снайперской пулей на капот автозака упырь с пробитым насквозь позвоночником не остался лежать на смятом железе: он с сухим, костяным хрустом выгнулся, встал на все четыре конечности, и через рваную дыру на его груди наёмники собственными глазами увидели, как густая, похожая на кипящий мазут чёрная кровь мгновенно перестаёт течь, а разорванные белые волокна мышц с лёгким сизым парком сползаются обратно, стягивая сквозную рану со скоростью затягивающейся тиной проруби.
А прямо перед ними, среди обломков мясницкого прилавка, с низким, клокочущим шипением поднялся во весь рост лысый вожак. Его раздробленная винтовочной пулей Пьера нижняя челюсть с хрустом встала обратно в сустав, оторванный лоскут белой щеки прирос к кости прямо на ходу, оставив лишь грязный чёрный рубец, и прежде чем Дюбуа успел перенести прицел с его груди на переносицу, тварь одним неуловимым, смазанным прыжком преодолела разделявшие их шесть метров, выбив тяжёлым ударом ботинка в грудь пулемёт из рук перезаряжавшего ленту Драгона и отшвырнув самого блондина спиной в каменную стену дома.
От удара ноги упыря в грудную пластину разгрузки у Ляха перехватило дыхание так, что он лишь глухо крякнул, сползая по штукатурке на землю рядом с рассыпавшейся по камням пулемётной лентой, а лысый спецназовец уже навис над ним, выбросив вперёд правую руку с зажатым в ней широким армейским штык-ножом, которым он метил прямо в незащищённое горло оглушённого наёмника.
Пьер среагировал на чистых рефлексах, не пытаясь целиться из длинной винтовки в такой свалке.
Сделав короткий выпад вперёд, ветеран со всей силы впечатал массивный стальной глушитель на конце своей FN FAL сбоку в висок нагнувшегося над блондином монстра, а когда голова твари от удара четырёхкилограммовым рычагом качнулась в сторону и штык-нож вместо шеи Ляха с визгом вошёл на два дюйма в кирпичную кладку стены, Дюбуа нажал на спуск прямо от бедра.
Пуля семь шестьдесят два в упор прошила упырю бок и вышла через поясницу, обдав колени француза ледяными чёрными брызгами, но монстр даже не выпустил рукояти застрявшего в стене ножа – он лишь развернулся к Пьеру с такой бешеной скоростью, что воздух свистнул, и свободной левой рукой схватил раскалённый кожух винтовочного глушителя, пытаясь вырвать оружие вместе с руками стрелка.
Кожа на ладони твари зашипела и задымилась от прикосновения к нагретому десятками выстрелов металлу, запахло палёной шерстью и жжёным рогом, однако пальцы упыря сжимали сталь с силой гидравлических тисков, постепенно сгибая ствол к земле.
– Голову ему сноси, в корпус бесполезно, они затягиваются на глазах! – крикнул Пьер, упираясь каблуком в булыжник и не давая притянуть себя к оскаленной, полной длинных клыков пасти, от которой несло ледяным погребом и старой мертвечиной.
Но разнести череп этим белым бестиям из обычного стрелкового оружия оказалось куда сложнее, чем медлительным уличным гулям.
Когда Эль Турко, мгновенно бросив винтовку на ремень, вскинул свой короткий MP5K и всадил с трёх шагов очередь из пяти девятимиллиметровых пуль прямо в затылок и шею сцепившегося с командиром вожака, свинцовые оболочечные пули пистолетного патрона просто расплющились о неестественно плотную, словно окаменевшую от мутации черепную кость твари, сорвав с затылка куски белой шкуры с мясом, но не пробив свод черепа насквозь. Упырь лишь яростно взревел от контузии, оттолкнул Дюбуа одной рукой на ящики и прыгнул в сторону Турка, в то время как два других бледных спецназовца с площади уже летели через капот горящего джипа на помощь своему командиру, отсекая группу от выхода из переулка.
Обычная толпа заражённых, напиравшая сзади за спинами хищников, снова пошла валом, перелезая через гору расстрелянных тел у колонки. Тарик отчаянно палил по их головам из своего пистолета ПБ, уложив троих на самой кромке тротуара, а пришедший в себя Драгон, не успевая вставить ленту в отброшенный пулемёт, выхватил обеими руками из набедренных кобур сразу два ствола – свой израильский «Иерихон» и золочёный генеральский «Кольт» сорок пятого калибра – и принялся садить с двух рук по набегающим снизу мертвецам, отбиваясь от них как загнанный в угол волк.
– У них кости как из чугуна, девятка череп не берёт вскользь, а раны от винтовочных пуль зарастают за пять секунд! – проорал Турок, в последний миг уходя перекатом под каменную арку магазина от страшного рубящего удара второго спецназовца, который голым кулаком с размаху пробил деревянную ставню окна насквозь.
И вот тут своё веское слово сказал Матео.
Корсиканец заметил то, на что в горячке рукопашной не обратили внимания остальные: правая ладонь лысого вожака, которой тот секунду назад схватился за раскалённый до двухсот градусов винтовочный глушитель Пьера, так и осталась обугленной, с почерневшими, скрюченными пальцами, и чёрная плоть на месте ожога не затягивалась, а продолжала пузыриться и слезать лохмотьями.
– Они огня боятся, мать их так! – во всю глотку рявкнул подрывник, перекрывая грохот выстрелов и звериный вой на площади. – На жаре их гнилое мясо не срастается! Пьер, Турок – прижмитесь к стене и закройте глаза!
Не дожидаясь ответа, Матео отбросил свой дробовик на ремне за спину, двумя руками рванул молнию на своём сапёрном ранце и вытащил оттуда сразу две тяжёлые зажигательные гранаты AN-M14 в серых цилиндрических корпусах с красной маркировкой, внутри которых содержалось по семьсот граммов термитного состава «TH3» на основе оксида железа, алюминиевой пудры и нитрата бария, дополненного запальным стаканом из белого фосфора.
Зубами и пальцами выдернув обе чеки одна за другой, сапёр даже не стал бросать их далеко – он просто с силой катнул оба цилиндра по булыжной мостовой прямо под ноги всем троим бледным спецназовцам, которые как раз сбились в плотный треугольник посреди узкого горла переулка перед прыжком на зажатых у стенки наёмников, а сам рухнул грудью на каменный порог лавки, уткнувшись лицом в сгиб локтя.
Дюбуа успел лишь пнуть под коленный сгиб стоявшего рядом Драгона, повалив блондина на спину за каменную колонку, и упасть сверху, прикрывая голову ладонями.
Секунду спустя узкий каменный переулок превратился в жерло действующего вулкана.
Два запала из белого фосфора лопнули с глухим, влажным хлопком, разбросав на пять метров вокруг густое облако горящих синеватым пламенем хлопьев и удушливого белого дыма, а следом за ними с яростным, оглушительным шипением, похожим на рёв паяльной лампы величиной с паровозный котёл, воспламенился основной термитный заряд обеих гранат.
Ослепительный, нестерпимо белый с фиолетовым отливом свет залил стены домов до самых крыш так ярко, что даже сквозь плотно сомкнутые веки и ладони Пьер увидел багровую сетку собственных сосудов. Температура в эпицентре в одно мгновение подскочила до двух с половиной тысяч градусов – булыжник мостовой под гранатами буквально закипел и потёк жидким стеклянным шлаком, а чугунная решётка ливневого стока рядом расплавилась, как свинцовый солдатик в печке.
Жидкий расплав горящего железа и прилипчивые сгустки белого фосфора обрушились на троих спецназовцев-упырей сплошным огненным душем.
То, что не могли сделать тяжёлые натовские пули со стальными сердечниками, химия и пламя сделали за три секунды. Как только раскалённая добела термитная масса попала на бледную кожу, тактическую броню и лица монстров, их чудовищная регенерация захлебнулась: вместо того чтобы стягивать края ран, чёрная маслянистая кровь внутри сосудов мгновенно вскипела от запредельного жара, разрывая вены и ткани изнутри с громким треском горящего сала.
Над площадью взметнулся такой пронзительный, высокий, выворачивающий душу наизнанку визг трёх сгорающих заживо тварей, что даже безмозглая толпа обычных заражённых позади них в ужасе попятилась от стены белого пламени, закрывая белые глаза окровавленными руками.
Двое рядовых упырей, которым брызги термита попали прямо на головы и грудь, рухнули в кипящий на камнях шлак почти сразу – огонь за секунды прожёг их черепные коробки и грудные клетки насквозь, превратив тела в чадящие, объятые густым белым дымом головни, от которых во все стороны летели ослепительные искры. А лысый вожак, превратившийся в живой ревущий факел с пылающей спиной и расплавившимся на груди разгрузочным жилетом, в слепой агонии попытался выскочить из огненного круга в сторону мечети, размахивая горящими, обугленными до костей руками.
Пьер поднял голову из-за колонки, щурясь от нестерпимого сияния и кашляя от густого фосфорного ангидрида, от которого в горле мгновенно пересохло, вскинул свою винтовку на колено и тремя быстрыми выстрелами в спину и затылок поставил точку в метаниях горящего командира. Ослабленная пламенем, прогоревшая до трещин черепная кость вожака на этот раз не выдержала удара тяжёлой пули семь шестьдесят два – голова твари разлетелась веером искр и чёрной золы, и дымящийся остов рухнул лицом на ступеньки паперти.
– Вот это я понимаю – дезинфекция по-корсикански! – откашливаясь до слёз и вытирая рукавом закопчённое лицо, прохрипел Драгон, который уже подхватил с земли свой пулемёт, быстро заправил ленту в приёмник и клацнул крышкой ствольной коробки. – Матео, клянусь всеми святыми, я больше никогда в жизни не скажу ни одного плохого слова про твои вонючие шашки! Поджарил этих бледных упырей лучше, чем шеф-повар в мишленовском ресторане!
– Не радуйся раньше времени, белобрысый, у меня таких гранат в ранце осталось всего четыре штуки, а патроны с зажигательной начинкой мы в мастерской брать не стали! – зло крикнул в ответ сапёр, поднимаясь с каменного порога и перезаряжая дробовик на ходу. – И послушайте, что творится в соседних кварталах!




























