444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Сим Симович » Шрам: город мёртвых (СИ) » Текст книги (страница 13)
Шрам: город мёртвых (СИ)
  • Текст добавлен: 29 октября 2026, 10:30

Текст книги "Шрам: город мёртвых (СИ)"


Автор книги: Сим Симович



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)

На перевёрнутом кабельном барабане, заменявшем стол, горкой лежали горячие пресные лепёшки, миска с маринованными оливками и стоял большой глиняный кувшин с настоящим домашним арабским араком – крепкой пятидесятиградусной виноградной водкой, настоянной на семенах зелёного аниса.

Наёмники расселись вокруг жаровни на складных брезентовых стульях и снарядных ящиках, положив полностью снаряжённое, готовое к бою оружие тут же под рукой на сухой камень мостовой.

Пьер налил себе из кувшина полкружки прозрачного как слеза арака, добавил туда немного холодной колодезной воды из фляги, отчего крепкий напиток из-за эфирных масел аниса мгновенно помутнел, превратившись в густое белое «молоко льва», и неторопливо выпил, закусив прямо с шампура обжигающим пальцы куском прожаренной баранины с хрустящей корочкой.

– Клянусь святой девой, пацаны, ради одного такого куска мяса стоило тащиться через пол-мира в эту проклятую пустыню! – с набитым ртом промычал Драгон, блаженно жмурясь от удовольствия и вытирая жирный подбородок куском лепёшки. – Вы только попробуйте этот перец! Он же выжигает всю заразу до седьмого колена не хуже наших американских патронов! Если мы сегодня ночью дыхнём на этого вашего Альбиноса после такого ужина и двух кружек этой анисовой микстуры, он сам без всякого серебра сдохнет от зависти и отравления воздухом!

– Ты бы меньше налегал на анисовую микстуру, Ковальский, от неё с непривычки ноги становятся ватными, а глаза смотрят в разные стороны, – усмехнулся Матео, который сам, впрочем, с большим уважением опрокинул уже вторую кружку мутного крепкого питья и теперь аккуратно срезал своим сапёрным ножом поджаристые рёбрышки с шампура, делясь лучшими кусками с сидевшим рядом Тариком. – Помню, в восемьдесят третьем в Бейруте, когда мы стояли в христианском секторе за Зелёной линией, угостили нас местные ополченцы таким вот домашним араком из монастырских запасов. Выпили мы тогда с ребятами по три стакана под жареную козлятину, песни пели до полуночи, а утром просыпаемся – голова абсолютно светлая, хоть сейчас в разведку иди! Ну, мы с радости выпили по кружке холодной воды из умывальника, и тут этот вчерашний арак внутри ка-ак разведётся заново! Всю группу развезло на ровном месте за пять минут так, что сержант не мог попасть ногой в штанину, когда сирийцы начали миномётный обстрел!

Все вокруг жаровни негромко рассмеялись, и даже вечно серьёзный Тарик улыбнулся в усы, качая головой.

– Старый ливанский фокус, месье Матео, – сказал копт, грея здоровую ладонь над углями. – Настоящий арак из Захле никогда не запивают водой наутро, иначе хмель возвращается вдвойне. Вы были в Бейруте в восемьдесят третьем? Наверняка возле старого порта или у площади Мучеников?

– Четыре месяца просидели в развалинах отеля «Холидей Инн», корректировали огонь и минировали подземные переходы между секторами, – кивнул корсиканец, глядя на красные угли в жаровне, и его суровое, заросшее щетиной лицо на минуту стало задумчивым и далёким. – Хорошее было время, честное, хоть и шумное. Тогда по крайней мере было сразу понятно, кто по тебе стреляет с соседней крыши, и если парень ловил пулю, он просто умирал как человек, его хоронили в земле под кедром и ставили крест, а не выжигали фосфором, чтобы он через час не полез грызть своих же товарищей по взводу.

Эль Турко выпустил в тёплую темноту двора тонкую струйку ментолового дыма, положил локти на колени и тихо покрутил на пальце своё простое серебряное обручальное кольцо, которое перед каждым боем перевешивал на цепочку к медальону на шее, чтобы не зацепиться за затвор, а на привале всегда надевал обратно.

– Мы с Пьером в том же году осенью сидели на юге Чада, в пальмовой роще под Файя-Ларжо, – негромко проговорил снайпер, глядя сквозь дым костра на старого друга. – Помнишь ту песчаную бурю в октябре, Пьер, когда ливийские танки обошли наш батальон по высохшему руслу и три дня утюжили высоту из гаубиц, а воды во флягах оставалось по два глотка на брата? Ты тогда ещё тащил на себе два километра по песку того рыжего капрала из Бретани, которому осколком перебило оба бедра, и всю дорогу ругался на него последними словами, чтобы он не смел закрывать глаза до госпитальной палатки.

Дюбуа медленно кивнул, делая маленький глоток из своей кружки и чувствуя, как приятное анисовое тепло разливается по уставшим мышцам спины.

– Помню, – просто сказал он. – Тяжёлый был парень, под девяносто килограммов, да ещё и каску свою дурацкую ни за что бросать не хотел, вцепился в ремешок зубами и мычал, что старшина из жалования вычтет. Выжил ведь тогда чертяка. Я его пять лет назад случайно встретил на вокзале в Тулоне – ходит на протезах, хромает слегка, но держит свою табачную лавку у порта, женился на булочнице и троих пацанов вырастил. Увидел меня у кассы, бросил свой прилавок, вытащил из-под стойки бутылку самого дорогого коньяка, какую берёг для ревизора, и мы с ним просидели на ступеньках перрона до самого вечера, вспоминали ту пальмовую рощу.

– Вот и я иногда думаю: какого чёрта нас вечно тянет обратно в эту пыль, когда можно спокойно сидеть в табачной лавке и смотреть, как растут твои пацаны? – задумчиво произнёс Турок, подбрасывая в жаровню сухую оливковую ветку, которая тут же весело затрещала, рассыпая мелкие золотые искры. – Мы с Габриэль в прошлом году купили старый каменный дом в тридцати километрах от Марселя, на склоне холма у самого соснового леса. Там тишина такая по вечерам, что слышно, как за милю внизу в долине кузнечики звенят и колокольчик на шее у соседской козы тренькает. Крышу я сам перекрыл новой черепицей, в саду посадил четыре дерева инжира и провёл воду на веранду. Казалось бы – живи да радуйся, пей вечером розовое вино с женой и смотри на закат… А проходит три месяца такой тишины, и начинаешь ночью просыпаться от того, что тебе не хватает запаха сгоревшего пороха и кажется, будто ты забыл почистить винтовку перед сном.

– Это потому, мой дорогой семейный философ, что человек – животное беспокойное и к тихому счастью неприспособленное, – философски заметил Драгон, который уже успел доесть четвёртый шампур баранины и теперь с видом сытого кота развалился на ящиках, подложив под голову свой пустой ранец. – Вот я, например, тишину вообще переношу только в том случае, если рядом со мной на шёлковой простыне спит красивая женщина, да и то не дольше двух часов подряд! Но скажу вам честно, ребята, положа руку на сердце: после того, что я насмотрелся за эти два дня в этом гостеприимном Каире, я впервые в жизни начинаю понимать твоего рыжего капрала с табачной лавкой. Ей-богу, когда мы вывезем отсюда наши миллионы и сядем на Сицилии, я куплю себе небольшое кафе на берегу моря в Сорренто, найму четырёх сицилийских кухарок с четвёртым размером бюста и больше в жизни не подойду ни к одному человеку, у которого лицо бледнее спелого помидора!

– Дай-то бог, пан Драгон, я к тебе тогда первый приеду с женой на каникулы есть твою пасту за полцены, – тепло усмехнулся Эль Турко, но договорить фразу ему не удалось.

Где-то высоко над их головами, на круглой воротной башне южного бастиона, вдруг глухо и тревожно ухнул колокол, который часовые использовали для внутренней тревоги, а секунду спустя по всему периметру трёхметровых римских стен крепости Вавилон с пронзительным, нарастающим визгом взвыла полевая электрическая сирена.

От ленивой дремоты сытого привала не осталось и следа в одно мгновение.

Не успел смолкнуть первый удар колокола, как все четверо уже были на ногах: кувшин с араком и недоеденные лепёшки остались на барабане, руки сами собой вскинули тяжёлое оружие, пальцы привычно щёлкнули предохранителями и тумблерами на батарейных блоках ультрафиолетовых прожекторов, и группа Шрама бегом бросилась из дворика вверх по широким каменным ступеням на боевую площадку западного вала, откуда уже доносился сплошной, яростный грохот спаренных крупнокалиберных пулемётов.

Выскочив на парапет бастиона рядом с командным пунктом полковника Вэнса, Пьер одним взглядом окинул пространство за крепостным рвом и сразу понял, что сегодняшняя ночь не идёт ни в какое сравнение со вчерашними разрозненными стычками.

Четыре мощных дуговых зенитных прожектора, установленных на угловых башнях крепости и на крыше коптского музея, рубили густую, пропахшую дымом каирскую тьму ослепительными скрещёнными голубовато-белыми клинками, высвечивая расчищенную бульдозерами двухсотметровую полосу отчуждения перед стенами до самой линии наземного метро и глинобитных кварталов Фустата.

И всё это открытое пространство – от развалин старой мечети Амра на севере до железнодорожной насыпи на юге – шевелилось, кипело и перекатывалось под лучами прожекторов, как чёрное штормовое море во время прилива.

Вчерашний утренний рейд наёмников к площади Тахрир и дерзкий выстрел Турка по крыше Египетского музея не остались без ответа. Поняв, откуда именно ходят за добычей люди с серебряным оружием, Белый дампир за вечерние часы стянул к южному сектору Старого города десятки тысяч обращённых со всех центральных районов и теперь бросил эту исполинскую живую массу на штурм древней римской твердыни, чтобы раздавить базу Синдиката просто голым весом человеческих тел.

Из всех улочек, проулков, проломов в заборах и через бетонные платформы станции метро на освещённое предполье вываливались бесконечные, плотные, сбитые плечом к плечу серые волны. Их было не меньше двадцати или тридцати тысяч голов – бывшие рабочие с фабрик Хелуана, солдаты разбитых батальонов в рваных гимнастёрках, женщины в чёрных абайях, подростки, старики и нищие из Города мусорщиков. От слитного, тысячеголосого рычания, воя и сухого стука миллионов шагов по выжженной земле дрожали даже трёхметровые каменные стены императора Траяна под подошвами ботинок наёмников, а воздух над площадью стал густым и липким от поднимающегося от толпы пара и запаха гнилой крови.

– Вторая и третья секции – беглый огонь по секторам, не подпускать к эскарпу рва! – ревел в микрофон полевого телефона на башне одноглазый полковник Вэнс, стоя во весь рост за бруствером в своей неизменной белой рубашке с короткими рукавами. – Гранатомёт на колокольне – режь задние ряды у выходов из переулков, разбивай им кучность! Огнемётчикам держать давление в шлангах, лить смесь только по моей команде, когда заполнят ров до половины!

Четвёрка Дюбуа без лишних слов заняла свободный десятиметровый участок зубчатого парапета на стыке западной стены и круглой башни, откуда открывался прямой сектор обстрела на центральный подъездной пандус перед воротами.

Драгон с размаху поставил сошки своего пулемёта Minimi на плоский камень зубца, перекинул через плечо конец двухсотпатронной ленты из первого короба, а рядом прямо на парапете разложил три открытых запасных ящика с обычным натовским свинцом, которые им подтащили подносчики из гарнизона Вэнса – жечь драгоценные серебряные патроны на безмозглую пехоту гулей никто не собирался, серебро берегли в отдельных магазинах для бледных пастухов. Матео встал у соседней бойницы со своим старым дробовиком Franchi SPAS-12 и мешком ручных осколочных гранат, а Пьер и Эль Турко устроились чуть выше на ступеньках башенного перехода, высматривая в оптику прицелов тех, кто гнал это человеческое стадо из темноты на убой.

То, что началось на валу в следующие тридцать минут, мало напоминало обычный бой – это была тяжёлая, монотонная, оглушающая работа мясников на гигантской конвейерной бойне.

Первыми, ещё на дальних подступах в двухстах метрах от рва, по сбившейся в плотную кашу толпе начали бить тяжёлые противопехотные мины, которые сапёры гарнизона заново выставили днём на подступах к базе. Земля под ногами бегущей орды вспухала десятками оранжевых огненных вспышек, в воздух в свете прожекторов летели оторванные конечности, куски тряпья и комья сухой глины, а с высокой колокольни церкви Святого Георгия с глухим, ритмичным уханьем – бум-бум-бум-бум – заработал сорокамиллиметровый автоматический гранатомёт «Марк девятнадцать».

Ленты осколочно-фугасных гранат ложились прямо в горловины узких улочек Фустата и на перрон станции метро, выкашивая в гуще толпы целые просеки диаметром в десять шагов, однако задние тысячи даже не замечали гибели передних: они просто бежали по разорванным, ещё шевелящимся телам, как по живому мосту, и катились дальше к крепостному рву.

Когда передний вал орды преодолел стометровую отметку, со всех башен и стен Вавилона в упор ударили двенадцать пулемётных стволов и четыре десятка штурмовых винтовок гарнизона.

Грохот стоял такой плотный и непрерывный, что отдельные выстрелы перестали различаться вовсе, слившись в один сплошной, разрывающий уши металлический рёв, от которого с потолков древних казематов сыпалась вековая известковая крошка. Спаренные крупнокалиберные «Браунинги» на башнях били длинными трассирующими струями вдоль фасов стены, прошивая полудюймовыми пулями по шесть-семь бегущих тел насквозь и сбивая целые шеренги мертвецов в шестиметровый сухой ров перед бастионом.

Драгон у своего зубца работал как заведённый механизм, расставив ноги для упора и водя стволом раскалившегося до синевы Minimi слева направо строго на уровне голов набегающей на пандус толпы.

– Подходи по одному, не толкайся в очереди, всем хватит горячего свинца от пана Драгона! – орал во всё горло блондин, совершенно оглохший от грохота собственного пулемёта, с лица которого ручьями тёк пот вперемешку с чёрным пороховым нагаром, а вокруг его ботинок на каменных плитах уже выросла по щиколотку дымящаяся горка горячих латунных гильз. – Матео, глянь на того толстяка в полосатой пижаме у столба – я ему сейчас пробор на лысине поправлю без расчёски!

Корсиканец не отвечал – он с угрюмым спокойствием пахаря раз за разом выдёргивал чеки из советских оборонительных гранат Ф-1, которые доставал из деревянного ящика у колена, и с точностью автомата швырял ребристые чугунные лимонки вниз, в самую гущу копошащихся на дне рва тел, которые уже пытались карабкаться по шершавой римской кладке, цепляясь обломанными в кровь пальцами за выступы плоского кирпича и вставая друг другу на плечи.

Пьер и Эль Турко вели совсем другую войну.

Прижав приклад своей FN FAL к плечу и выставив в магазин только американские спецпатроны с серебром и фосфором, Дюбуа не смотрел на беснующееся под самой стеной живое море – его четырёхкратный прицел шарил дальше, на границе света прожекторов и глубокой тени развалин в ста пятидесяти – двухстах метрах от крепости.

Именно там, не выходя под прямой свет дуговых ламп и прикрываясь каменными углами разрушенных лавок и сгоревшими автобусами, стояли настоящие дирижёры этого ночного штурма.

Их было около двух десятков – бледных, гибких фигур в остатках военной и полицейской формы. Они не лезли на мины и под пулемётные струи вместе с пушечным мясом, а с холодным, расчётливым спокойствием перебегали от укрытия к укрытию, гортанными щелчками и свистом перенаправляя потоки слепых гулей на те участки стены, где пулемётчики Вэнса делали паузу для смены перегретых стволов или пустых коробов. Более того, четверо упырей на крыше станции метро развернули старый армейский крупнокалиберный пулемёт ДШК, снятый с подбитого египетского бронетранспортёра, и попытались было открыть прицельный огонь по прожекторам на южной башне Вавилона.

– Турок, на крыше станции метро за бетонным козырьком расчёт с ДШК, дистанция двести десять, – коротко бросил Пьер, укладывая двумя быстрыми выстрелами в грудь и голову бледного координатора в офицерской фуражке, который высунулся из-за угла сгоревшей булочной и тут же свалился в канаву в клубах сизого серебряного пара. – Сними наводчика, пока он нам свет не погасил.

– Вижу его, Пьер, уже на мушке, – спокойно отозвался снайпер, лежавший на брезенте на верхней ступеньке башни.

Сухой, резкий выстрел «Маузера» потонул в общем грохоте обороны, но через долю секунды в бинокль было отчётливо видно, как на крыше станции метро за щитком пулемёта ярко вспыхнуло белое пятно сработавшего внутри черепа фосфорного заряда, и массивная фигура стрелка кулем скатилась по покатому бетонному козырьку вниз под ноги бегущей толпе. Второго номера расчёта, который кинулся к рукоятям пулемёта на замену убитому, Турок уложил ещё через три секунды точно таким же ювелирным попаданием в висок, после чего остальные упыри на крыше предпочли откатиться в темноту за вентиляционную будку, бросив затею со стрельбой.

Тем временем внизу под самой стеной обстановка накалилась до предела.

Несмотря на чудовищный огонь со всех стволов, многотысячная масса мертвецов за двадцать пять минут непрерывного натиска буквально завалила шестиметровый крепостной ров собственными расстрелянными и разорванными гранатами телами почти на две трети глубины. По этой шевелящейся, пружинящей, залитой чёрной жижей горе мяса новые сотни заражённых теперь подбегали вплотную к верхнему срезу древней римской кладки, и до зубцов парапета, где стояли стрелки, передним тварям оставалось подтянуться на руках всего на полтора-два метра.

В двух шагах левее позиции Драгона из темноты по живой пирамиде тел вдруг с невероятной, кошачьей быстротой взлетел наверх прорвавшийся сквозь заградительный огонь бледный упырь в рваной тельняшке и с зажатым в зубах кривым мясницким ножом. Он уже ухватился длинными когтистыми пальцами за край каменного зубца прямо перед лицом молодого родезийца из гарнизона Вэнса, который в этот момент как раз менял ленту в своём пулемёте, и распахнул полную клыков пасть для броска через бруствер.

Шрам развернул ствол винтовки влево, даже не вкладываясь в плечо, и с трёх шагов всадил две серебряно-фосфорные пули прямо в белое лицо твари между глаз.

Голова монстра лопнула облаком едкого белого пара и голубых искр, обожжённые пальцы со скрежетом сорвались с известняка, и дымящееся тело полетело обратно вниз на головы карабкающихся гулей.

– Отойти всем от края парапета на два шага назад! – громовым голосом перекрыл шум боя полковник Вэнс на соседней башне, махнув рукой команде у бочек с горючей смесью. – Огнемётчики – заливай ров по всей линии! Жги эту падаль до самого дна!

Из четырёх широких брандспойтов, выдвинутых в нижние казематные бойницы бастиона, под давлением компрессора вниз, на копошащуюся во рву многотысячную массу тел, с тугим шипением ударили толстые струи загущённой нафтенатом алюминия солярки пополам с отработанным авиационным керосином, а секунду спустя туда же полетели две зажигательные гранаты.

Глухой, сотрясающий воздух вакуумный хлопок воспламенившегося горючего выметнул из-под стен крепости сплошную тридцатиметровую стену ревущего багрово-чёрного пламени.

Жар от этого гигантского огненного рва шириной в десять и длиной в триста метров ударил вверх с такой нестерпимой силой, что наёмникам на стене пришлось отступить к задней стенке прохода и прикрыть лица рукавами, чтобы не опалить брови и ресницы. Снизу из бушующего моря горящего мазута и человеческого жира поднялся такой оглушительный, невообразимый вой тысяч сгорающих заживо тварей, что он на несколько секунд перекрыл даже грохот пулемётов на башнях.

И только когда этот огненный вал наглухо отрезал стены бастиона от площади, в темноте за линией пожара раздались резкие, отрывистые трели десятков полицейских свистков, которыми бледные командиры Альбиноса подавали сигнал к отходу.

Оставшиеся за чертой рва тысячи заражённых послушно, словно по команде невидимого дрессировщика, прекратили бессмысленный бег на огонь, развернулись и потянулись обратно в спасительную темноту узких улочек Фустата и подземных переходов метро, оставляя перед стенами Вавилона лишь догорающее, чадящее жирным чёрным дымом месиво.

Стрельба на бастионах постепенно стихла; слышалось только, как сухо щёлкают остывающие на ночном ветру стволы пулемётов, звенят сбрасываемые с парапета лопатами кучи стреляных гильз да тяжело, с надсадным кашлем дышат прокопчённые с ног до головы бойцы гарнизона.

Пьер подошёл к раскалённому от жара каменному зубцу, снял защитные очки, протёр тыльной стороной ладони мокрый от пота и копоти лоб со шрамом и посмотрел вниз, в догорающий ров.

Рядом с ним остановился полковник Вэнс, перезаряжая на ходу свой огромный револьвер и мрачно вглядываясь единственным глазом в ту же самую картину.

Даже чудовищный жар горящего мазута не смог сжечь дотла те тысячи тел, которые за полчаса боя набились в глубокую траншею перед крепостью. Обугленные, спечённые в единую чёрную массу из костей, сгоревшего тряпья и застывшего жира трупы образовали во рву плотный, дымящийся вал, который в самом узком месте у западного бастиона уже доходил до половины высоты трёхметровой римской стены, превратившись в готовый пологий пандус.

– Полчаса боя, сержант, – тихо, только для ушей Дюбуа сказал старый южноафриканец, и в его хриплом голосе впервые не было привычной железной уверенности. – Они сегодня даже не пытались взять нас всерьёз – этот твой Белый просто прощупал плотность нашего огня и заставил меня сжечь половину всего запаса солярки и треть пулемётных лент на засыпку нашего же собственного рва.

– Я вижу, полковник, – так же негромко ответил Пьер, глядя на чёрный дымящийся мост из мёртвых тел, по которому завтра ночью следующей волне тварей даже не придётся карабкаться вверх – они просто побегут по спинам сгоревших прямо на парапет в полный рост. – Бульдозером ты эту кашу днём не разгребёшь, а солярки на второй такой костёр у тебя в баках уже не хватит. Если мы не уберём пастуха завтра до темноты, послезавтра утром в этой крепости некому будет встречать американские вертолёты.

Шрам повернулся к своей группе – к вытирающему пулемёт ветошью Драгону, задумчиво курящему у бойницы Турку и проверяющему свои барабаны Матео – и сказал коротко и твёрдо:

– Спать у нас с вами сегодня не получится, парни. Час на то, чтобы остудить стволы, набить пустые ленты и набрать полные фляги воды. Выходим в Маади за полчаса до рассвета, пока эти твари ещё не разошлись по дневным щелям. Времени на вторую попытку у нас больше нет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю