444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Сим Симович » Шрам: город мёртвых (СИ) » Текст книги (страница 2)
Шрам: город мёртвых (СИ)
  • Текст добавлен: 29 октября 2026, 10:30

Текст книги "Шрам: город мёртвых (СИ)"


Автор книги: Сим Симович



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

– Если будешь много болтать, я посажу тебя в багажный отсек прямо на ящик с детонаторами, и ты всю дорогу до Африки будешь молиться, чтобы самолёт не тряхнуло в воздушной яме, – буркнул корсиканец, поднимаясь по ступенькам трапа первым и занимая место у иллюминатора по левому борту.

Салон бизнес-джета встретил их мягким полумраком, запахом дорогой кожи и тёплым сухим воздухом кондиционеров. Эль Турко без лишних слов устроился в хвостовом кресле, вытянул длинные ноги в проход, натянул на глаза вязаную шапку и сложил руки на груди, явно намереваясь доспать те часы, которые у него отнял ночной переезд.

Дюбуа поднялся на борт последним, бросил свой потёртый вещмешок на верхнюю полку и сел в широкое кресло напротив Ляха, который уже успел залезть в бортовой мини-бар и теперь с видом знатока изучал батарею маленьких сувенирных бутылочек с коньяком и джином.

Тяжёлая входная дверь с шипением пневматики втянулась внутрь и встала на замки. Гул турбин за тонкой обшивкой перешёл в высокий, мощный свист, самолёт плавно стронулся с места, вырулил на главную полосу и, вдавив пассажиров в мягкие спинки кресел стремительным разгоном, оторвался от мокрого марсельского бетона.

Пьер посмотрел в круглый иллюминатор. Внизу, под крылом, быстро уходили назад серые кварталы старого порта, каменный бастион замка Иф и свинцовая рябь залива, а через минуту машина с глухим гулом пробила плотную пелену дождевых облаков и вырвалась в ослепительное, бездонное синее небо, залитое утренним солнцем. Курс лежал прямо на юго-восток, через Средиземное море, к жёлтым пескам и дымным минаретам Каира, которому оставалось жить человеческой жизнью меньше семидесяти двух часов.

Глава 2

Когда механик откинул люк бизнес-джета и опустил металлический трап на раскалённый бетон военного сектора базы Алмаза, в прохладный салон ворвался такой плотный, обжигающий поток воздуха, будто снаружи распахнули заслонку промышленной домны. После дождливого Марселя каирский полдень бил под дых без всякого предупреждения. Солнце висело в белёсом, выцветшем от пыли зените мутным раскалённым пятном, а ветер со стороны Синайской пустыни гнал по взлётной полосе мелкую жёлтую взвесь, которая в первую же минуту забивалась под воротник и начинала противно поскрипывать на зубах.

Пьер спустился по ступенькам первым, придерживая ремень дорожной сумки на плече, и сразу почувствовал, как рубашка под лёгкой курткой прилипает к лопаткам. Воздух здесь не просто грел – он стоял густым, тяжёлым киселём, в котором смешались вонь сгоревшего авиационного керосина, запах перегретого битума и сладковатый, тошнотворный душок гниющих на жаре отбросов, доносившийся из соседних городских кварталов.

Следом на бетон спрыгнул Лях. Блондин тут же стащил с плеч свой пижонский кожаный пиджак, перекинул его на согнутый локоть и брезгливо поморщился, глядя на покрытые слоем рыжей пыли носки своих итальянских туфель.

– Ну и сковородка, провалиться мне на этом месте, – протянул он, поправляя тёмные очки на переносице и расстёгивая ещё одну пуговицу на шёлковой рубашке. – Виктор обещал нам бархатный сезон и лёгкий южный бриз, а мы прилетели прямо в духовку к сатане. Если я тут пробуду хотя бы неделю, с меня шкура слезет чулком, и ни одна порядочная женщина в Париже не ляжет со мной в постель без защитного крема от ожогов.

– Тебе полезно немного пропотеть, пан Ковальский, а то от марсельского портвейна у тебя щёки скоро шире плеч станут, – негромко заметил шедший позади Эль Турко, щурясь от яркого света и прикуривая тонкую ментоловую сигарету прямо на ходу. – Только не вздумай снимать рубашку при местных военных, иначе они решат, что к ним прислали артистов из европейского кабаре, и заставят тебя танцевать на капоте.

– Ещё раз назовёшь меня Ковальским, Турок, и я ночью насыплю тебе в затворную коробку песка из кошачьего лотка, – огрызнулся Драгон, хотя злиться на таком пекле у него явно не хватало сил. – Меня так и тянет посмотреть в глаза тому умнику из канцелярии Крида, который выправил мне эту филькину грамоту. Написали бы нормальную фамилию предков, так нет же, надо было приплести эту чёртову Лодзь! Я туда за всю жизнь ни ногой не ступал, мне и варшавских приключений хватило выше крыши.

– Зато пограничный офицер в будке даже не открыл твой вкладыш с визой, – урезонил его Дюбуа, кивнув в сторону низкого одноэтажного здания диспетчерской, возле которого в жидкой тени чахлой пальмы стоял старый, видавший виды микроавтобус «Фольксваген» с облупившейся бежевой краской на бортах. – Шагайте быстрее и не крутите головами по сторонам. На полосе слишком много чужих глаз.

Аэродром действительно жил какой-то нервной, непривычной для тыловой базы жизнью. Вдоль рулёжной дорожки стояли четыре транспортных «Геркулеса» египетских ВВС с открытыми кормовыми рампами, вокруг которых суетились солдаты в мокрых от пота песочных гимнастёрках, загружая внутрь какие-то оцинкованные ящики с красными полосами медицинского ведомства. У выезда из технического сектора вместо обычной пары сонных жандармов дежурил полноценный армейский взвод при двух бронетранспортёрах американского производства, причём пулемётчик в башенке держал руки на рукоятях крупнокалиберного «Браунинга» так, словно ждал прорыва танковой колонны со стороны взлётного поля.

У капота микроавтобуса их дожидался сухощавый, жилистый мужчина лет сорока пяти в мешковатых серых брюках и простой полотняной рубахе навыпуск. У него было узкое, смуглое лицо с глубокими складками у рта, коротко стриженные волосы с густой проседью на висках и очень спокойные, внимательные глаза человека, привыкшего всю жизнь слушать чужие секреты и молчать о своих. Когда он протянул ладонь для рукопожатия, Пьер заметил на внутренней стороне его правого запястья крошечный, выцветший до синевы татуированный крестик – старую метку египетских христиан-коптов, которую делали ещё в детстве.

– Добрый день, месье Дюбуа, – произнёс встречающий на вполне сносном французском с мягким гортанным призвуком. – Меня зовут Тарик. Господин Крид предупредил, что ваш рейс прибудет без задержек. Давайте ваши сумки в багажник и садитесь внутрь, здесь не любят, когда иностранцы долго стоят возле ангаров.

Матео молча закинул свой тяжёлый баул на задний ряд сидений, покосившись на рессоры машины, которые жалобно скрипнули под весом багажа, и устроился у окна, положив на колени кожаную куртку. Остальные расселись следом. Внутри микроавтобуса пахло нагретым кожзаменителем, дешёвым табаком «Клеопатра» и сушёной мятой, пучок которой болтался на бечёвке под салонным зеркалом. Тарик повернул ключ в замке зажигания, стартер натужно взвыл, и машина, выпустив из выхлопной трубы клуб сизого дыма, покатила к контрольно-пропускному пункту.

На выезде с базы их продержали почти десять минут. Молодой лейтенант военной полиции в сдвинутом на затылок красном берете долго листал их синие паспорта, сверяя фотографии с оригиналом, а двое солдат с автоматами «Маади» наперевес заглянули в салон. На лице одного из бойцов была натянута марлевая повязка, сползшая на подбородок, а под глазами темнели глубокие синие круги от недосыпа. Тарик перекинулся с офицером парой гортанных фраз по-арабски, протянул ему бумагу с гербовой печатью министерства мелиорации и незаметно вложил между страницами свёрнутую трубочкой пачку местных фунтов. Лейтенант мгновенно потерял интерес к европейским инженерам, махнул рукой в сторону шлагбаума, и микроавтобус вывернул на широкую автомагистраль, ведущую к центру города.

– Что у вас тут за манёвры, Тарик? – спросил Пьер, пересаживаясь ближе к водительскому креслу и наблюдая за тем, как навстречу им с включёнными мигалками пронеслась колонна крытых армейских грузовиков, набитых солдатами в полной боевой выкладке. – Мы в Каире не первый раз, но раньше на въезде из аэропорта не ставили пулемётные гнёзда с мешками песка. Опять студенты на площадях бунтуют или исламисты из Верхнего Египта решили попугать туристов?

Копт плавно переключил передачу, объезжая застрявшую в правом ряду тележку с гнилыми апельсинами, которую тащил тощий ослик, и покачал головой.

– Если бы исламисты, месье Пьер, с ними полиция разбирается просто и без лишнего шума, – ответил водитель, прибавляя звук у старого кассетного приёмника в приборной панели, откуда сквозь треск помех лилась быстрая, тревожная речь диктора новостей. – Четыре дня назад в трущобах Маншият-Насер, там, где живут сборщики мусора, началась какая-то скверная болезнь. По радио говорят, что это редкая форма тропического бешенства или менингита, которую завезли с контрабандным скотом из Судана. Сначала власти не обращали внимания, мало ли кто умирает в бедных кварталах, но позавчера зараза перекинулась на Имбабу и Булак.

– И что, из-за обычного менингита на перекрёстках ставят бронетранспортёры? – усомнился Эль Турко, глядя в окно на проплывающие мимо серые бетонные коробки спальных районов, крыши которых были сплошь уставлены ржавыми спутниковыми тарелками и голубятнями из фанеры.

– В том-то и дело, что болезнь странная, – Тарик нахмурился, крепче сжимая оплётку руля. – Мой двоюродный брат работает санитаром в госпитале Каср аль-Айни. Он вчера звонил матери и сказал, чтобы мы не пили сырую воду из-под крана и не выходили на улицу после темноты. Говорит, больные сначала горят от лихорадки, у них идёт чёрная рвота, а потом они сходят с ума и начинают бросаться на врачей и родственников. Кусаются, как бешеные собаки, рвут зубами мясо, и никакой морфий их не берёт, приходится привязывать к железным койкам ремнями. Сегодня утром армия оцепила две больницы в южном секторе, оттуда всю ночь вывозили тела на военных грузовиках в сторону пустыни.

– Прекрасное место для курортного романа, ничего не скажешь, – фыркнул Драгон, обмахиваясь сложенной вчетверо газетой. – Мало нам было блох в Судане, теперь ещё придётся следить, чтобы местные красотки во время поцелуя не откусили тебе нос. Слушай, друг Тарик, а в том районе, где сидит наш толстый ливанец, эта пакость ещё не водится? Мне бы очень не хотелось подцепить насморк перед тем, как мы станем сказочно богатыми людьми.

– На острове Замалек тихо, там живут дипломаты, иностранцы и большие генералы, – успокоил его связной, сворачивая с широкого проспекта в лабиринт узких, задыхающихся от пыли и выхлопных газов улочек старого города. – Там своя система очистки воды, а полиция не пускает оборванцев даже на мосты. Ваш Хаддад выбрал самое безопасное место в Каире, хотя в последние сутки его люди тоже занервничали. Мой человек, который торгует водой у его забора, видел, как вчера вечером во двор виллы загнали тяжёлый банковский фургон и удвоили охрану на крыше.

– Чует старая крыса, что запахло жареным, – пробормотал Матео со своего места, проверяя пальцами целостность ремней на своём рюкзаке. – Ливанцы народ пуганый, они гражданскую войну пережили, так что если вокруг начинается заваруха, он не станет ждать, пока военные перекроют дороги.

– Значит, и нам тянуть нельзя, – подвёл черту Дюбуа, вглядываясь в густую, шумную толпу на тротуарах, где женщины в чёрных платках торговались с продавцами лепёшек, а чумазые мальчишки лавировали между бамперами гудящих машин. – Вези нас сначала к железу, Тарик. Проверим стволы, соберём заряды и сразу до темноты сядем ему на хвост.

Старый кожевенный квартал за византийским акведуком Султана аль-Гури встретил их таким густым, удушливым зловонием, что даже видавший виды Матео поспешно прижал к носу рукав куртки, а Драгон застыл на подножке микроавтобуса с перекошенным от отвращения лицом. В узких глинобитных дворах, затянутых сверху рваными полотнищами брезента от солнца, веками вымачивали и дубили верблюжьи и овечьи шкуры. В каменных чанах кисла бурая жижа из гашёной извести, голубиного помёта и дубильной кислоты, а вдоль стен на деревянных распорках сушились сотни жёлтых кож, щедро смазанных прогорклым бараньим жиром, который на сорокаградусной жаре плавился и стекал прямо в дорожную пыль.

– Матерь божья, да тут же дышать можно только через противогаз! – простонал блондин, зажимая нос двумя пальцами и стараясь не наступить в мутный ручей, текущий посреди двора. – Пьер, если эта дрянь въестся в мою куртку, я заставлю Виктора оплатить мне новый гардероб в Милане! Как тут вообще люди живут, у них что, обоняние при рождении вырезают?

– Зато ни одна полицейская ищейка в этом квартале не возьмёт след даже через пять минут, а жандармы обходят эти мастерские за три улицы, чтобы не пачкать сапоги, – резонно ответил Тарик, пропуская гостей в низкую, обитую ржавым железом дверь в глубине каменного сарая. – Осторожнее со ступеньками, внизу скользко.

Подвал под кожевенной лавкой оказался неожиданно глубоким и просторным. Сводчатые потолки из тёсаного известняка уходили ещё во времена мамлюков, и здесь, на четырёхметровой глубине, почти не чувствовалось уличного пекла, хотя тяжёлый дух сырой овчины и нашатыря пробивался даже сквозь толстые стены. В центре помещения под двумя мощными лампами дневного света стоял длинный верстак, заваленный промасленной бумагой и шомполами, а в дальней стене чернел проход в старую, давно пересохшую галерею римского водостока, заваленную в конце мешками с речным песком для отстрела оружия.

У верстака их ждал пожилой, совершенно седой старик с сухой, пергаментной кожей и изуродованной левой кистью, на которой не хватало трёх пальцев. Он молча поклонился Тарику, бросил быстрый, равнодушный взгляд на европейцев и без лишних слов сдёрнул брезентовое покрывало с разложенного на столе арсенала.

У наёмников при виде содержимого ящиков сразу потеплели глаза. Сразу чувствовалось, что снабженцы Синдиката в Александрии не стали экономить на мелочах и подобрали инструмент со знанием дела.

Пьер подошёл к краю стола и первым делом взял в руки свою штурмовую винтовку. Это была бельгийская FN FAL десантного образца, но доработанная оружейником специально для тяжёлых условий пустыни и городского боя. На массивной затворной раме фрезой были выбраны косые диагональные канавки для отвода песка и порохового нагара, чтобы автоматику не заклинило даже после сотни выстрелов в пыльную бурю. Ствол укоротили до предела возможного для сохранения баллистики мощного винтовочного патрона семь шестьдесят два на пятьдесят один, снабдив его резьбой под тяжёлый стальной глушитель расширительного типа, который лежал тут же в промасленной ветоши. Цевьё заменили на перфорированный кожух из термостойкого пластика, а сверху на жёстком кронштейне сидел компактный четырёхкратный прицел с толстой, хорошо различимой в сумерках сеткой.

Дюбуа оттянул рукоять взведения на левой стороне коробки, заглянул в зеркально чистый патронник и отпустил затвор, который с сухим, смачным лязгом встал на боевые упоры. Баланс у винтовки был чуть смещён вперёд, как раз чтобы гасить злую отдачу при стрельбе короткими очередями.

Рядом с винтовкой лежала его личная сбруя, прилетевшая дипломатическим багажом: потёртая кожаная кобура со старым добрым «Браунингом Хай-Пауэр» под девятимиллиметровый парабеллум и тяжёлый французский окопный нож в жёстких ножнах с металлической клипсой для крепления на голени или разгрузке. Пьер вытащил клинок на пару дюймов, проверяя заточку большим пальцем. Толстое, обоюдоострое лезвие с воронёным антибликовым покрытием и тяжёлым стальным навершием на рукояти, которым можно было крошить черепа как орехи, находилось в идеальном состоянии.

– А вот и моя девочка, иди сюда, родная, – довольно заворковал рядом Лях, сразу забыв про вонь бараньего жира и бережно поднимая со стола укороченный пулемёт FN Minimi Para. – Ты только посмотри на эти формы, Пьер! Короткий ствол, выдвижной приклад, мягкий мешок на сто орешков под брюхом и пламегаситель такой, что в упор зажарит любого шакала! С такой игрушкой в руках я чувствую себя как минимум министром культуры на приёме в Лувре.

В подтверждение своих слов блондин ловко откинул крышку ствольной коробки, проверил бронзовые ролики лентопротяжного механизма, защёлкнул её обратно и подхватил со стола второй предмет своего вожделения – тяжёлый цельнометаллический пистолет «Иерихон» израильской выделки с матовым хромированным затвором и коробкой патронов с экспансивными пулями.

– Взял бы себе нормальный «Глок», он на полкило легче и не цепляется курком за подкладку, – заметил Эль Турко, который в другом конце верстака уже неторопливо собирал свою снайперскую винтовку «Маузер» SP66.

Оружие у снайпера было штучной работы: тяжёлый свободно вывешенный ствол с продольными долами для охлаждения, регулируемая во всех плоскостях ложа из пропитанного ореха и массивный цейсовский прицел переменной кратности со светосильным объективом, позволявшим различать пуговицы на кителе с полукилометра даже при свете луны. В дополнение к дальнобойному инструменту Турок выбрал для себя скромный немецкий пистолет-пулемёт MP5K в набедренной кобуре – короткий, без приклада, но с передней рукояткой, способный в случае нужды за две секунды выплюнуть тридцать пуль в каждого, кто рискнёт подойти к снайперской позиции ближе чем на десять шагов.

– «Глок» – это бездушный кусок водопроводной трубы для американских полицейских, которые стреляют раз в год по банкам из-под колы, – презрительно фыркнул Драгон, загоняя магазин в рукоять израильского пистолета и любуясь тем, как свет лампы играет на гранях стальной рамки. – Оружие должно иметь вес и породу, как хорошая женщина! Когда берёшь в руку настоящий металл, сразу понимаешь, за что ты любишь эту грешную жизнь, а пластик оставь домохозяйкам для кухонных комбайнов.

Матео в их споре не участвовал. Корсиканец молча проверил работу переводчика режимов на своём боевом дробовике Franchi SPAS-12, переключив его с помповой перезарядки на газоотводный полуавтомат, и принялся набивать брезентовый патронташ тяжёлыми магнумовскими патронами двенадцатого калибра в чёрных гильзах. Половина зарядов была снаряжена крупной свинцовой картечью восемь с половиной миллиметров, способной на пятнадцати метрах вымести начисто любой гостиничный коридор, а вторая половина содержала стальные точенные пули катушечного типа для вышибания дверных замков и пробивания автомобильных двигателей. Закончив с ружьём, сапёр открыл деревянный ящик с маркировкой геологической службы, достал оттуда брикеты пластита и принялся сноровисто резать серую, податливую как глина массу тонким сапожным ножом, укладывая полоски взрывчатки в медные желоба для кумулятивного реза.

Пьер накрутил глушитель на ствол своей винтовки, вставил коробчатый магазин на двадцать патронов с дозвуковой тяжёлой пулей и шагнул в тёмный проём римской галереи. Вскинув оружие к плечу, он поймал в перекрестье прицела белый меловой крестик на центральном мешке с песком и дважды плавно нажал на спуск.

В узком каменном своде раздалось два сухих, приглушённых хлопка, перекрытых громким металлическим клацаньем массивной затворной рамы, а из мешка в двадцати метрах впереди выбило две струйки серой пыли на расстоянии спичечного коробка друг от друга. Отдача была мягкой, растянутой, прицельная марка почти не уходила с линии огня.

– Машинка в порядке, – сказал Дюбуа, возвращаясь к верстаку, ставя винтовку на предохранитель и обращаясь к связному: – Тарик, что по транспорту и одежде? В европейских куртках мы на Замалеке будем светиться как рождественская ёлка.

– Всё готово наверху во дворе, месье Пьер, – ответил копт, кивая на деревянный сундук в углу подвала. – Там рабочие комбинезоны городской телефонной компании, мотки кабеля, ящики с инструментами и каски. Во дворе стоит закрытый фургон ремонтной бригады с государственными номерами. Документы на проведение срочных работ по замене линии связи возле ливанского посольства подписаны заместителем префекта района. Квартира, которую мы сняли для наблюдения, находится на четвёртом этаже дома напротив виллы Хаддада, там сейчас идёт ремонт, хозяева уехали в Александрию на всё лето, а ключи у меня в кармане.

– Тогда пакуем железо в кабельные бухты и выдвигаемся, – скомандовал Шрам, рассовывая запасные магазины по карманам разгрузочного жилета. – Хочу занять точку до того, как солнце сядет в реку.

Остров Замалек жил своей собственной, отгороженной от остального каирского безумия жизнью. Стоило старому ремонтному фургону перевалить через мост Шестого Октября и свернуть под густые кроны столетних баньянов и фикусов, как удушливая пыль бедных кварталов сменилась влажной прохладой Нила и запахом подстриженных газонов. Вдоль тихих улочек стояли особняки начала прошлого века с коваными решётками балконов, лепными карнизами и закрытыми деревянными ставнями, за которыми прятались резиденции послов, квартиры нефтяных магнатов и закрытые клубы для иностранцев.

Впрочем, сегодня тревожное дыхание огромного города дотянулось и сюда. На съезде с моста стоял не обычный пост туристической полиции в белой форме, а два армейских джипа с пулемётами и десяток солдат внутренней безопасности в чёрных касках с пластиковыми щитами. Они нервно останавливали каждую машину, заставляя водителей открывать багажники, и подозрительно всматривались в лица пассажиров, словно искали среди них беглых каторжников. Бумага из префектуры и казённый вид телефонного фургона с лестницей на крыше сработали безотказно: сержант лишь бегло заглянул в кузов, где на деревянных барабанах с чёрным кабелем сидели угрюмый Матео и жующий жвачку Драгон в синих застиранных спецовках, и махнул жезлом, приказывая проезжать без задержки.

Дом, в котором Тарик подготовил наблюдательный пункт, стоял на углу тихой улицы ибн-Занки, всего в восьмидесяти метрах по диагонали от массивной каменной ограды генеральской виллы. Наёмники занесли длинные ящики из-под инструментов через чёрный ход со двора, поднялись по гулкой мраморной лестнице с облупившейся позолотой на перилах и вошли в просторную шестикомнатную квартиру на четвёртом этаже.

Внутри пахло сухой известковой побелкой, старым паркетом и скипидаром. Мебель в комнатах была сдвинута к стенам и накрыта белыми простынями, с потолка свисали голые патроны без люстр, а высокие окна угловой гостиной, забранные деревянными жалюзи, выходили прямо на парадный въезд и внутренний сад особняка Хаддада.

За полчаса группа обжила помещение по всем правилам полевой науки. У самого порога входной двери Матео натянул на уровне щиколотки тонкую медную проволоку, подсоединив её к механизму выдергивания чеки от сигнальной мины без взрывателя, но с капсюлем-воспламенителем, который при срабатывании давал громкий хлопок и сноп искр, достаточный, чтобы разбудить мертвого. В глубине комнаты, за двумя козлами для штукатуров, чтобы силуэт стрелка не читался с улицы даже в сильную оптику, Эль Турко оборудовал лёжку: застелил стол старым ватным матрасом, установил треногу с широкоугольной зрительной трубой, а рядом на сошках положил свой «Маузер».

Сумерки упали на Каир быстро, почти без перехода, как всегда бывает в этих широтах, и город за окнами мгновенно накрыла душная, липкая темнота, прорезаемая светом уличных фонарей и далёким, тревожным воем сирен скорой помощи, который не смолкал на восточном берегу реки ни на минуту.

Пьер сидел на перевёрнутом ведре из-под краски возле края окна, глядя в бинокль ночного видения сквозь узкую щель в деревянных ставнях.Зеленоватая картинка в окулярах отчётливо высвечивала территорию виллы. Фарид Хаддад действительно окопался основательно: по углам высокой стены светились инфракрасные прожекторы камер наблюдения, у массивных кованых ворот прохаживались двое рослых бородачей в пятнистых штанах и чёрных рубашках с автоматами Калашникова на груди, а на плоской крыше над гаражом виднелся силуэт пулемётчика, который лениво курил, прислонившись к парапету рядом с установленным на сошках РПК. Сам трёхэтажный особняк тонул в темноте, и только на верхнем этаже, за тяжёлыми бархатными шторами генеральского кабинета, пробивалась узкая полоска жёлтого электрического света.

– Старик не спит, – тихо проговорил Дюбуа, опуская бинокль на грудь и потирая переносицу. – Охрана меняется каждые два часа, но дисциплины у них на грош. Тот, что на крыше гаража, за последние сорок минут три раза уходил вниз по лестнице поболтать с водителем у фургона, а часовые у ворот сидят на пластиковых стульях и слушают радио. Вейрутское ополчение во всей красе: грозный вид, золотые цепочки на шее, а в карауле ведут себя как сторожа на бахче.

– Ты лучше посмотри на балкон второго этажа в левом крыле, командир, – оживился Драгон, который лежал на полу чуть левее, наблюдая за домом в запасной прицел от винтовки Шрама. – Там десять минут назад выходила подышать воздухом такая чёрненькая козочка в шёлковом халатике, что у меня чуть линза не запотела от одного её вида! Волосы до пояса, фигурка точёная, как статуэтка, и ножки такие, будто их вытачивали на заказ в Париже. Спорим на сотню баксов, что этот старый козёл Хаддад завёл себе молодую жену или племянницу для услады глаз на пенсии?

– Это его вторая жена, бывшая певица из ночного клуба в Джунии, – подтвердил Тарик, сидевший в углу комнаты у приоткрытого чемодана с радиостанцией, настроенной на полицейскую волну. – Ей двадцать четыре года, она прилетела к нему из Кипра на прошлой неделе. Только я бы на вашем месте не строил на её счёт никаких планов, месье: женщина капризная, истеричная, и при ней неотлучно ходит телохранитель из числа родственников генерала, бывший чемпион Бейрута по боксу.

– Боксёры падают точно так же, как и все остальные, если аккуратно приложить их прикладом по затылку, а оставлять такую красоту в слезах и одиночестве после смерти престарелого супруга – это просто свинство с точки зрения мужской солидарности, – не унимался блондин, мечтательно улыбаясь в темноте. – Турок, вот скажи как человек семейный: разве не благородно с моей стороны будет утешить безутешную вдову и заодно помочь ей донести шкатулку с бриллиантами до нашего катера?

Эль Турко, не отрываясь от окуляра зрительной трубы, медленно выпустил струйку ментолового дыма в сторону потолка.

– Если ты задержишь отход группы хотя бы на тридцать секунд ради юбки, Драгон, я лично прострелю тебе обе ягодицы из мелкокалиберного пистолета, и тогда утешать тебя будут санитары в тюремном госпитале Каира, – спокойно пообещал снайпер и вдруг резко подался вперёд, подкручивая кольцо резкости на трубе. – Пьер, глянь-ка вниз, на перекрёсток справа от набережной. Там у вас какие-то местные гулянья начинаются.

Дюбуа мгновенно вскинул бинокль, переводя взгляд с генеральского забора на соседнюю улицу, уходящую в сторону моста.

В круге жёлтого света под уличным фонарём у закрытой цветочной лавки остановилась бело-чёрная патрульная машина каирской полиции с вращающейся синей мигалкой на крыше. Двое полицейских в фуражках и с короткими пистолетами-пулемётами «Беретта» на ремнях вылезли из салона, громко крича что-то по-арабски в сторону тёмной аллеи под деревьями.

Секунду спустя из тени фикусов на мостовую вывалились трое. Двигались они до странности неестественно, какими-то рваными, дёргаными рывками, словно марионетки, у которых перепутались верёвки: ноги в рваных штанах заплетались, головы мотались из стороны в сторону, а с подбородков на грязные рубахи свисали длинные нити густой тёмной слюны. Один из бродяг, одетый в заляпанный кровью халат мясника с рынка, шёл с вывернутой под немыслимым углом левой рукой, из которой прямо сквозь ткань торчал белый обломок кости, но совершенно не обращал на это внимания.

Старший полицейский шагнул вперёд, взмахнул резиновой дубинкой и рявкнул приказ остановиться, но человек в халате мясника вдруг издал низкий, булькающий вой, больше похожий на рычание раненого зверя, и с пугающей для своего увечного вида прытью бросился прямо на патрульного.

Полицейский отшатнулся и, не раздумывая, нажал на спуск «Беретты». В ночной тишине фешенебельного квартала сухо и хлестко застучала короткая очередь. Девятимиллиметровые пули ударили нападавшему прямо в центр груди и живот, выбив из грязного халата облачка пыли и клочья ткани. От любого нормального человека после четырёх попаданий в упор осталась бы только куча тряпья на асфальте, но мясник лишь качнулся назад от импульса пуль, тут же восстановил равновесие и, не сбавляя хода, вцепился руками в плечи опешившего стража порядка, вгрызаясь зубами ему прямо в незащищённую шею под воротником рубашки.

Кровь хлынула чёрным в свете фонаря фонтаном, заливая капот патрульной машины. Полицейский истошно, по-бабьи закричал, пытаясь оторвать от себя обезумевшего бродягу, пока двое других оборванцев с такой же слепой яростью кинулись на его напарника.

Второй патрульный оказался парнем с крепкими нервами: он в последний миг отскочил за открытую дверцу автомобиля, передёрнул затвор и принялся стрелять длинными, паническими очередями в упор. Первые пули снова ушли в тела, не причинив нападавшим никакого видимого вреда – один из бродяг с простреленным насквозь боком продолжал лезть через капот, скребя ногтями по краске, – и только когда ствол «Беретты» от отдачи задрало вверх и свинцовый веер прошёлся по лицам и головам безумцев, разбрызгивая по асфальту кости и мозги, оба тела наконец рухнули на мостовую как подкошенные.

Сменив магазин дрожащими руками, уцелевший полицейский подбежал к барахтающемуся на земле товарищу, приставил ствол в упор к затылку рычащего мясника и выпустил ещё пол-обоймы, превратив голову нападавшего в бесформенное месиво.

В комнате на четвёртом этаже повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением полицейской рации в углу да отдалённым воем сирен, которые теперь неслись к месту стрельбы со всех концов острова.

– Ни хрена себе у вас тут прохожие за сигаретами ходят, – тихо присвистнул Драгон, медленно опуская прицел и глядя на то, как внизу полицейский пытается зажать руками хлещущую из разорванного горла напарника кровь. – Турок, ты видел это? В него же минимум полмагазина всадили в грудак с трёх шагов, а он даже не чихнул, пока ему черепушку не разнесли в щепки! Под чем они таким гуляют, что свинец не берёт?

– Под дешёвой африканской синтетикой с конским транквилизатором, – хмуро буркнул Матео, не любивший всё, что не укладывалось в понятные законы баллистики и взрывного дела. – Я такое два года назад в Йоханнесбурге видел: местные бандиты нажрутся таблеток с крысиным ядом и порохом, у них болевой порог отключается напрочь, прут на пулемёт с отстреленными пальцами, пока сердце не разорвётся или позвоночник не перебьёшь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю