Текст книги "Шрам: город мёртвых (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)
Бой, длившийся едва ли полторы минуты, оборвался так же внезапно, как и начался.
Вокруг сгоревшего почтового фургона на раскалённом, заносимом красным песком асфальте площади Рамзеса лежали и дымились в клубах едкого белого пара одиннадцать трупов – три безглазые гончие и все восемь бледных охотников передовой стаи. Вой ураганного ветра тут же подхватывал струи фосфорного дыма и уносил их прочь в багровую мглу, засыпая остывающие, обугленные тела ровным слоем рыжей пустынной пыли.
Тяжело дыша сквозь забитые песком фильтры респираторов, наёмники перезаряжали оружие дрожащими от напряжения руками. У Эль Турко левая рука висела вдоль тела как плеть – сломанная пальцами каторжника ключица под разгрузкой не позволяла поднять локоть выше пояса, а у Драгона крышка приёмника на пулемёте Minimi была рассечена ударом ножа-кастета так, что подавать ленту из короба больше было нельзя, работало только боковое окно под автоматные магазины М16.
– Все живы⁈ – крикнул сквозь рёв бури Дюбуа, быстро меняя магазин на винтовке и оглядывая своих людей.
– Ключица треснула слева, Пьер, но правая рука цела, стрелять с упора смогу, – ровно, хотя и заметно побледнев под слоем пыли, ответил Турок, заправляя кисть левой руки за ремень разгрузки на груди вместо косынки.
– А этот белобрысый козёл сломал мне лентопротяжку на моей любимой девочке, теперь придётся тыкать рожки по тридцать штук, как простому пехотинцу! – зло сплюнул Драгон, вставляя в боковой приёмник пулемёта винтовочный магазин с серебряными патронами. – Ну ничего, сейчас мы дойдём до базы Вэнса, я возьму со склада новый пулемёт и лично…
Договорить фразу блондин не успел.
Внезапно в ревущей рыжей мгле в двадцати шагах впереди них, там, где сквозь песчаную завесу смутно угадывался высокий гранитный постамент статуи фараона Рамзеса, произошло то, от чего даже неистовый пустынный ветер, казалось, на секунду сбился с ритма и стал ледяным.
Обычные тупые гули, которые всё время короткого боя топтались в отдалении за трамвайными вагонами, не смея вмешиваться в охоту высших хищников, вдруг все разом, без единого звука и свистка, рухнули в песок на колени и ткнулись лбами в раскалённый асфальт, словно стадо баранов, учуявшее выход тигра.
А из самой гущи красно-бурого песчаного смерча, не пригибаясь под сорокаметровым ураганным ветром, который трепал полы его белоснежного верблюжьего бурнуса как знамя, на середину площади шагнула высокая, стремительная фигура с длинными белыми волосами и двумя тяжёлыми армейскими тесаками в опущенных бледных руках.
Глава 19
Песчаный ураган над привокзальной площадью Рамзеса ревел на одной низкой, выматывающей душу ноте, сдирая со стен вокзала обрывки рекламных щитов и гоняя по трамвайным рельсам целые тучи мелкого гравия. Сквозь плотную, цвета старой ржавчины мглу было видно не дальше пяти-шести шагов, но в том месте, откуда к сгоревшему почтовому фургону только что шагнула высокая фигура в белом, буря словно расступилась, образовав вокруг пришельца странное, разреженное кольцо тишины.
Три десятка обычных уличных гулей, минуту назад топтавшихся у подножия гранитного памятника фараону, лежали в наносах красного песка ничком, уткнувшись залитыми чёрной коркой лицами прямо в раскалённый асфальт и не смея поднять головы, словно само присутствие этого существа давило им на выжженные мозги тяжестью могильной плиты.
Пьер стоял у пробитого крыла фургона, уперев приклад своей бельгийской винтовки в правое плечо и не сводя глаз с остановившегося в десяти шагах человека.
Вблизи, без разделявших их вчера четырёхсот метров площади Тахрир, бывший узник четырнадцатой камеры производил впечатление не больного каторжника, а существа совершенно иной, хищной и чуждой людям породы.
Аль-Абьяд был выше Дюбуа почти на голову – сухой, длиннорукий, с невероятно широким разворотом плеч и узкой талией борца. Поверх трофейного американского штурмового бронежилета оливкового цвета со споротыми нашивками морской пехоты на его плечи был наброшен просторный бедуинский бурнус из тонкой белой верблюжьей шерсти, который на бешеном ветру бился и хлопал за его спиной, как два огромных сложенных крыла. Голову полукровки не прикрывал шлем: длинные, совершенно белые, без единого жёлтого оттенка волосы свободно развевались вокруг высокого лба, будучи перехвачены на висках лишь узкой полоской сыромятной кожи, а лицо казалось высеченным из куска мёртвого мрамора, к которому никогда не прикасалось солнце.
Зеркальные горные очки сейчас висели у него на шнурке на шее – в густом рыжем сумраке хамсина, наглухо закрывшего небо от ультрафиолета, они были ему не нужны. На наёмников смотрели широко расставленные, абсолютно прозрачные глаза цвета разбавленной водой сукровицы с узкими вертикальными щелями зрачков, вокруг которых под тонкой, как папиросная бумага, белой кожей век пульсировала густая сетка угольно-чёрных капилляров.
На обоих предплечьях Альбиноса, от запястий до самых локтей, поверх рукавов куртки были туго затянуты ремнями широкие выгнутые щитки из матового серого титана с кевларовой подложкой, снятые со штурмового комплекта сапёров бункера, а в длинных белых пальцах с тёмными роговыми ногтями он легко, словно две дирижёрские палочки, держал на весу два тяжёлых американских армейских мачете для выживания из воронёной рессорной стали – с полуметровыми широкими клинками, пилой на обухе и массивными текстолитовыми рукоятями.
– А ведь полковник Миллер уверял меня, что в этом городе больше не осталось людей, способных связать два слова и удержать в руках винтовку, – негромко произнёс Белый на чистом, почти лишённом акцента французском языке, и его мелодичный, спокойный голос каким-то непостижимым образом легко прорезал вой сорокаметрового шторма. – Должен признать, вы доставили мне немало хлопот за последние сутки, господа. Сначала забрали игрушки из перевёрнутого фургона у музея, потом сожгли двенадцать моих лучших гончих в госпитальном морге и уложили старика Броуди в серверной, а сегодня ночью заглянули на рынок к бедному полковнику Селиму. Судя по тому, что вы идёте с востока впятером и без пленников, мой главный поставщик провизии больше не выйдет на связь?
Драгон, стоявший за капотом машины в двух шагах правее командира, сплюнул сквозь сдвинутый на подбородок респиратор набившуюся на зубы песчаную пыль и, превозмогая острую резь в перетянутых бинтом рёбрах, картинно опёрся рукой на ствол своего пулемёта Minimi, в боковой приёмник которого вместо перебитой ленты теперь был вставлен тридцатизарядный винтовочный рожок.
– Можешь не ждать своего жирного полковника к ужину, белобрысый, у него случилось острое несварение желудка от избытка золота и серебра в организме! – громко отозвался блондин, нахально скаля зубы и стараясь выиграть пару секунд, чтобы Эль Турко за спиной успел положить ствол своего «Маузера» здоровой правой рукой на крыло фургона. – Мы ему на прощание подарили его собственные погоны на десерт, так что теперь тебе придётся ходить за продуктами на базар самому, с авоськой в зубах! Кстати, отличный халатик на тебе, парень, только маркий очень для такой погоды – сейчас мы тебе нарисуем на груди пару красивых красных дырочек для симметрии!
Альбинос перевёл свой прозрачный, немигающий взгляд на светловолосого наёмника, чуть склонил голову набок и тонко, почти сочувственно улыбнулся, прислушиваясь к тому, как часто и неровно бьётся под пропотевшей рубахой сердце раненого пулемётчика.
– Два сломанных ребра с левой стороны, подкожная гематома и остатки дешёвого армейского амфетамина в венозной крови, от которого у тебя сейчас дрожат пальцы на спусковой скобе, – безошибочно, тоном опытного диагноста у постели больного перечислил бывший студент-медик, слегка поводя широкими ноздрями против ветра. – А у твоего молчаливого друга со снайперской винтовкой за кузовом закрытый перелом левой ключицы и запах ментолового табака на куртке. Вы ведь даже не кадровые военные из оцепления, верно? Наёмные псы, которых ваши хозяева из Женевы и Вашингтона бросили в запертый чумной барак за обещание кинуть кость с барского стола. Мне почти жаль убивать таких умелых мясников, но вы взяли в бункере кассету с моими старыми записями, а я не люблю, когда чужие люди копаются в моей истории болезни.
Пьер не слушал его разглагольствований и не собирался вступать в переговоры.
За те двадцать секунд, пока Белый говорил, старый легионер глазами измерил расстояние по засыпанным песком трамвайным шпалам, оценил положение его ног, обутых в высокие американские пустынные берцы, и заметил, как чуть заметно напряглись под белой тканью бурнуса сухожилия на его правом плече перед рывком. Командир знал, что голосовая команда в шлем даст полукровке те самые полсекунды форы, которых ему вчера хватило на крыше музея, чтобы уйти от сверхзвуковой пули, поэтому Дюбуа просто трижды коротко стукнул каблуком ботинка по жестяному бамперу фургона – условный сигнал для своих на одновременный залп без предупреждения.
Выстрел снайперского «Маузера» Турка, длинная очередь из пулемёта Ляха, сдвоенный удар бельгийской винтовки самого Пьера и басовитый грохот автоматического дробовика Матео слились в один чудовищный, разрывающий песчаную бурю огненный удар с дистанции десяти шагов.
На таком расстоянии в чистом поле этот свинцово-серебряный шквал разорвал бы в мелкие клочья даже бронированный автомобиль.
Но на месте стоявшего перед ними человека в белом бурнусе пули встретили только взметнувшийся от рикошетов фонтан каменной крошки и красного песка.
То, что последовало в ближайшие две секунды, не походило ни на один рукопашный бой, в котором Пьеру Дюбуа доводилось выживать за двадцать лет скитаний по войнам трёх континентов.
Человеческий глаз просто не успевал фиксировать промежуточные фазы движения этой твари – мозг отмечал лишь начальный толчок да конечный удар, между которыми в ревущей рыжей мгле проносился размытый белый росчерк.
Едва пальцы наёмников шевельнулись на спусковых крючках, выбирая миллиметры свободного хода, как Аль-Абьяд не отпрыгнул назад от свинцового веера, а наоборот – упал вперёд и вниз, почти коснувшись грудью трамвайных рельсов, и пошёл на сближение короткими, ломаными скачками от колеса перевёрнутого автобуса к бетонному столбу со скоростью выпущенного из пращи камня.
Первая снайперская пуля Турка и винтовочная двойка Пьера прошли ровно над его белой макушкой, выбив сноп искр из гранитного постамента за его спиной, а когда Драгон с проклятием дёрнул ствол своего пулемёта Minimi вправо и вниз, пытаясь накрыть стелющуюся по земле белую тень струёй из тридцатизарядного рожка, Альбинос уже вынырнул из песка в трёх шагах перед самым его капотом.
Четыре экспансивные пули калибра пять пятьдесят шесть с серебряной начинкой шли точно в лицо и грудь полукровки в упор, но Белый даже не сбавил шага: одним коротким, неуловимым взмахом он перекрестил перед глазами оба своих предплечья, закованных в наклонные титановые щитки сапёрного панциря, приняв очередь на скошенную под углом броневую сталь.
Раздался оглушительный звон кузнечного молота по наковальне; все четыре пули срикошетили от титана в стороны, взорвавшись в воздухе безвредным облаком голубых фосфорных искр и белого серебряного пара, которое ураганный ветер тут же сдул за спину нападавшего, а через десятую долю секунды Альбинос уже был внутри оборонительного полукруга наёмников.
Он не стал рубить Ляха мачете, словно брезгуя тратить время на добивание уже поломанного пулемётчика – пролетая мимо крыла фургона, Дампир просто коротким обратным движением левой ноги в тяжёлом армейском ботинке пнул по стволу пулемёта снизу вверх с такой немыслимой, взрывной силой, что стальную ствольную коробку вырвало из рук блондина вместе с ремнём, подбросив на три метра в воздух, а самого Драгона от отдачи собственного оружия опрокинуло навзничь через капот прямо в кучу битого кирпича, где он и затих, задохнувшись от нового удара сломанными рёбрами о камни.
Матео слева успел развернуть свой тяжёлый барабанный «Атчиссон» и дважды выстрелить серебряной картечью вслед промелькнувшей мимо него белой тени, но заряд двенадцатого калибра лишь рванул в клочья широкий подол верблюжьего бурнуса.
Развернувшись на одной пятке прямо в воздухе между корсиканцем и Пьером, Аль-Абьяд наотмашь полоснул правым полуметровым мачете по груди сапёра.
Корсиканца спасло только то, что в последний миг он инстинктивно вскинул поперёк груди массивную стальную коробку своего автоматического дробовика: тяжёлое лезвие из рессорной стали с визгом разрубило толстый пластиковый кожух цевья и перебило пополам стальной ствол двенадцатого калибра, словно сухой тростник, а самого Матео от инерции удара отшвырнуло спиной в борт фургона с такой силой, что на ржавом железе осталась глубокая вмятина.
Пьер остался перед лицом белого демона один на один в расстоянии вытянутой руки.
Старый легионер понимал, что передернуть затвор дробовика или поднять длинный ствол винтовки он уже не успеет ни при каком раскладе, поэтому француз сработал по правилам ближнего окопного боя: выпустив из левой руки цевьё FN FAL, он перехватил правой ладонью рукоять своего тяжёлого ножа на поясе и шагнул вперёд в клинч, намереваясь пропустить удар длинного мачете над плечом и достать правую сторону груди Альбиноса снизу, под срез американского бронежилета, где у твари билось смещённое сердце.
Но разница в скорости между тренированным человеком и порождением древней крови оказалась слишком велика.
Белый увидел движение руки Пьера к ножнам раньше, чем клинок вышел из кожи на два пальца. На его мраморном лице не дрогнул ни один мускул, только прозрачные глаза с вертикальными зрачками холодно блеснули за пеленой летящего песка; не останавливая замаха правого мачете, которым он легко отбил в сторону ствол винтовки француза, полукровка левой рукой, убрав клинок плашмя вдоль локтя, нанёс чудовищный по скорости и массе таранный удар титановым щитком предплечья прямо в центр грудной бронепластины Дюбуа.
Ощущение было таким, словно в грудь на полном ходу въехал буфер маневрового тепловоза.
Кевларовый жилет и стальная пластина внутри разгрузки выдержали удар, не дав проломить грудину, но кинетическая энергия этого толчка оторвала восьмидесятипятикилограммового сержанта в полном боевом снаряжении от земли, как тряпичную куклу, пронесла по воздуху добрых четыре метра назад через трамвайные рельсы и со страшным, оглушительным грохотом впечатала спиной и затылком в наклонный броневой борт стоявшего позади сгоревшего египетского бронетранспортёра «Фахд».
В голове у Пьера полыхнула ослепительная белая вспышка, из лёгких со свистом и кровавыми брызгами вышибло весь воздух до последней капли, ремень автоматического дробовика лопнул на плече, и тяжёлый «Атчиссон» со звоном отлетел на асфальт в трёх шагах от сползающего по броне на колени командира.
Сквозь красную пелену в глазах и невыносимый звон в контуженных ушах Дюбуа видел, как Аль-Абьяд в два плавных, кошачьих шага подошёл к нему сквозь песчаный вихрь.
Белый остановился в двух метрах от сидящего у колеса БТРа француза, с любопытством посмотрел сверху вниз на его чёрную балаклаву с нарисованным белым черепом и приподнял правую руку с широким, зазубренным по обуху мачете, примериваясь одним коротким рубящим движением снести голову командиру группы вместе с шейными позвонками.
Помочь Пьеру в эту долю секунды было некому: Драгон только пытался встать на четвереньки за капотом фургона, Матео у колеса лихорадочно вытаскивал из-за спины свой запасной помповый дробовик взамен разрубленного, а Эль Турко со сломанной ключицей не мог перебросить ствол винтовки через кузов машины, не задев самого Шрама.
И вот тогда из-за кормы почтового фургона, прямо наперерез занесённому над головой француза клинку, шагнул Тарик.
Бывший офицер египетской разведки прекрасно понимал, что со своей зашитой, висящей в кожаном наруче левой рукой он не продержится против этой белой бестии и трёх секунд, но бросить человека, с которым прошёл сквозь ночной ад Булака и подземелья Маади, копт не мог.
На ходу отбросив в песок свой пустой пистолет ПБ, Тарик здоровой правой рукой подхватил с асфальта сорванный с плеча Пьера тяжёлый барабанный дробовик «Атчиссон», положил его ствол для упора на кожаный наруч своей раненой левой руки, отчего свежие швы под бинтом мгновенно лопнули и намокли алой кровью, и с расстояния четырёх шагов, крикнув что-то яростное на древнем коптском языке своих предков, нажал на спуск, посылая заряд прямо в голову и плечи повернувшегося к нему Альбиноса!
В барабане ружья после вчерашнего боя оставались последние два пиротехнических патрона «Дыхание дракона», за которыми шла уже серебряная картечь, набитая утром Матео.
Первый выстрел двенадцатого калибра выбросил в лицо полукровке плотный сноп горящего при трёх тысячах градусов магния и циркония, а второй, полсекунды спустя, ударил зарядом крупной серебряной картечи с чесночно-ляписной пастой.
Даже сверхчеловеческая реакция не позволила Аль-Абьяду полностью уйти от выстрела в упор с четырёх шагов.
Он успел вскинуть левое предплечье с титановым щитком, закрывая глаза и горло от основного снопа, но край серебряно-огненного облака прошил насквозь его белоснежный бурнус, который тут же вспыхнул на ветру ярким рыжим пламенем, а три крупные серебряные картечины чиркнули вскользь по его левой скуле и мочке уха, вырвав из мраморно-белой кожи кусок мяса до самой кости и мгновенно вызвав на лице монстра бурную, шипящую белым паром и чёрной пеной полосу глубокого химического ожога!
Улыбка слетела с тонких губ Альбиноса в одно мгновение, сменившись таким страшным, звериным оскалом, что его прозрачные глаза налились густой алой кровью.
Прежде чем затвор дробовика в руках египтянина успел дослать из барабана третий патрон, Белый одним неуловимым движением сбросил с плеч загоревшийся от магния плащ и шагнул к Тарику – так быстро, что за его спиной в воздухе остался лишь вихрь поднятого сапогами песка.
Левым мачете полукровка снизу вверх выбил тяжёлое ружьё из единственной здоровой руки связного, перерубив при этом кожаный наруч на его левом предплечье, а правым широким клинком, без замаха, одним коротким горизонтальным росчерком стали полоснул Тарика поперёк шеи прямо под подбородком, рассекая горло и сонную артерию до самых позвонков.
Копт даже не успел вскрикнуть – он лишь выронил оружие в песок, схватился обеими руками за хлынувшую из-под пальцев горячую алую кровь и медленно опустился на колени посреди трамвайных путей, глядя перед собой застывающим, но спокойным взглядом человека, который выполнил свой долг до конца.
Эта двухсекундная жертва связного дала Пьеру то единственное мгновение, которое было нужно старому солдату, чтобы оторвать спину от брони БТРа.
Не пытаясь встать на ноги, прямо с колен, пока Альбинос ещё стоял в полоборота над падающим телом египтянина, Дюбуа правой рукой выдернул из подрукавной кобуры свой бельгийский «Браунинг Хай-Пауэр» и в бешеном темпе, так что выстрелы слились в одну сплошную автоматную очередь, всадил в бок и спину полукровки семь девятимиллиметровых пуль с серебряным сердечником подряд, а в тот же самый миг из-за кузова фургона ударил в упор помповый дробовик Franchi SPAS-12 пришедшего в себя Матео и застучал с одной руки короткий пистолет-пулемёт Эль Турко!
Дюжина серебряных пуль и заряд крупной картечи накрыли Белого с трёх сторон одновременно.
Четыре пули Пьера ушли в керамическую пластину американского бронежилета на спине твари, но три другие и часть картечи корсиканца нашли открытые места – пробили правое бедро выше колена, распороли бок под мышкой и раздробили левое плечо. Из всех трёх ран на теле Альбиноса с громким шипением ударили струи белого серебряного пара и голубые искры фосфора, заставив полукровку пошатнуться и сделать три быстрых скачка назад, к гранитному постаменту статуи Рамзеса, за пределы прямой видимости в песчаной буре.
Обычного низшего упыря такое количество серебра в крови свалило бы на землю в конвульсиях за пять секунд.
Но сквозь ревущую рыжую стену песка в десяти шагах от них вместо предсмертного хрипа вдруг разнёсся чистый, громкий, полный холодной ярости и торжества смех Аль-Абьяда, который зажимал ладонью шипящую рану на своей щеке, где его густая, напитанная напрямую от древнего Патриарха кровь уже выталкивала наружу расплавленные крупицы серебра вместе с омертвевшей чёрной тканью:
– Хороший укус для старого пса со шрамом, я запомню твоё лицо! Вы сожгли моих гончих, но теперь вам не уйти из этого города живыми! Приходите сегодня ночью в Город Мёртвых, к мечети султана Баркука, если хотите получить свой контейнер и умереть как воины, а сейчас – посмотрим, как вы добежите до своей римской норы через мою паству!
Он издал длинный, переливчатый гортанный клич, который разнёсся по площади Рамзеса поверх воя урагана, и в ту же секунду его высокая белая фигура растворилась в крутящемся песчаном столбе, а со всех сторон – из выбитых дверей вокзала, из-под эстакады и из боковых проспектов – поднялись с колен и с оглушительным, тысячеголосым рёвом бросились на четверых наёмников сотни слепых гулей во главе с новой стаей бледных охотников.
Пьер в два прыжка оказался возле лежащего на рельсах Тарика, упал рядом с ним на колени в горячий песок и подхватил египтянина под плечи, но с первого же взгляда на восковое, стремительно бледнеющее лицо проводника стало ясно, что медицина здесь уже бессильна.
Тяжёлый клинок мачете рассёк ткани шеи слишком глубоко; копт уже не дышал, его правая рука в последний раз слабо сжала куртку склонившегося над ним француза у нагрудного кармана, словно указывая на сторону старого города, и безжизненно упала на шпалы, а в тёмных глазах застыло тихое, отрешённое выражение покоя.
Из бушующей рыжей мглы в пятнадцати метрах со стороны вокзала уже вываливались первые два десятка воющих, залитых чёрной пеной тварей, а по крышам брошенных автобусов слева мелькали быстрые тени четырёх низших упырей, спешивших выполнить приказ своего господина и зажать группу в кольцо у подбитого бронетранспортёра.
– Пьер, он готов, там полшеи нет, бросай его и отходим к каналу, сейчас нас тут живьём закопают! – заорал сквозь грохот своих выстрелов Матео, который в полуавтоматическом режиме из Franchi SPAS-12 в упор сносил головы первым выскочившим на рельсы бегунам, в то время как поднявшийся из-за капота Драгон, морщась от боли и прижимая локтем сломанный бок, уже всадил в боковой приёмник своего пулемёта свежий тридцатизарядный магазин и короткими очередями отсекал тварей справа.
– Мы не оставим его тело этим падальщикам на корм и не дадим Белому поднять его в своей стае! – жёстко, так что никто даже не подумал возразить, отрезал Дюбуа, подхватывая на ремень свой упавший в песок автоматический дробовик, а затем вместе с подскочившим на помощь Драгоном в четыре руки закидывая нетяжёлое, сухощавое тело погибшего товарища себе на правое плечо. – Лях, держи его за ноги и бей с левой руки из «Кольта»! Турок, Матео – пробиваем коридор вон в ту узкую арку старого депо за светофором, за ней начинается коллектор до самого Фустата! Бегом!
Отход через площадь превратился в сплошную огненную круговерть.
Они бежали против ураганного ветра, задыхаясь в забитых красной пылью респираторах и проваливаясь по щиколотку в наметённые за утро песчаные барханы, в то время как со всех сторон из рыжего тумана на них выскакивали всё новые и новые десятки обезумевших мертвецов. Эль Турко, зажав приклад своего короткого MP5K под здоровой правой подмышкой, шёл на полшага впереди командира и короткими, расчётливыми двойками сбивал с ног каждого, кто появлялся по курсу в пяти метрах, а Пьер, удерживая на правом плече тело Тарика, левой рукой на ходу вёл огонь от бедра из бельгийской винтовки FN FAL, посылая тяжёлые пули семь шестьдесят два с серебряно-фосфорной начинкой по мелькающим на крышах машин силуэтам бледных загонщиков.
Матео прикрывал отход группы с тыла, пятясь спиной вперёд и каждые пять секунд посылая из своего дробовика заряды крупной картечи в плотную, ревущую стену тел, которая катилась за ними по пятам буквально в десяти шагах, не давая оторваться в глубоком песке.
Ворвавшись под высокую каменную арку старого железнодорожного квартала Баб-эль-Хадид, они оказались в узком, шириной всего в четыре метра переулке, зажатом между глухой стеной локомотивного депо и старым пятиэтажным доходным домом постройки начала века.
Здание справа сильно пострадало ещё вчера вечером во время танкового обстрела площади: вся угловая несущая колонна первого этажа из красного кирпича была наполовину выбита прямым попаданием танкового снаряда, верхние балконы с коваными решётками угрожающе нависали над мостовой, держась лишь на паре треснувших чугунных балок и деревянных подпорках, а прямо в пробоине фундамента у тротуара валялись брошенные египетскими сапёрами ящики со старыми противотанковыми минами и две бочки из-под керосина.
В самом конце этого короткого стометрового проулка, упиравшегося в тупиковую стену водокачки, чернела массивная чугунная будка аварийного спуска в подземные дренажные катакомбы, но оторваться от погони на таком коротком отрезке с убитым на плечах и двумя ранеными было невозможно: в арку за их спинами с диким воем и свистом уже влетела первая сотня гулей и шестеро бледных упырей из личной гвардии Альбиноса, которые неслись прямо по вертикальным стенам домов, готовясь через десять секунд настичь бегущих у самого входа в подземелье.
Матео, бежавший последним, окинул быстрым профессиональным взглядом сапёра треснувшую кирпичную колонну пятиэтажного дома, нависающий над переулком шестиметровый козырёк верхних этажей и брошенные у фундамента ящики с армейским тротилом.
– Тащите Тарика к люку и открывайте решётку, я сейчас закрою за нами эту калитку насовсем! – крикнул корсиканец, резко останавливаясь у разбитого угла здания и сбрасывая с плеч свой сапёрный ранец.
– Не дури, Матео, тебя самого обломками накроет, до них двадцать шагов осталось! – рявкнул Дюбуа, оборачиваясь на ходу и двумя выстрелами из винтовки сбивая со стены второго этажа прыгнувшего вперёд упыря в чёрной разгрузке.
– Во мне корсиканской вредности на три жизни припасено, меня камнем не возьмёшь, бегите к люку! – огрызнулся подрывник, уже заталкивая обеими руками свой последний двухкилограммовый ранцевый заряд пластита «Семтекс» вперемешку с четырьмя ручными осколочными гранатами без чек прямо в глубокую трещину чугунной опорной балки над ящиками с противотанковыми минами.
Пока Пьер, Драгон и Эль Турко добежали до конца тупика, где Турок здоровой рукой и каблуком ботинка выбил заржавевший засов на железной дверце коллекторной будки, Матео всадил в мягкое тесто пластита короткую пятисекундную трубку мгновенного воспламенителя, выдернул кольцо и, подхватив с мостовой оба своих дробовика, со всех своих коротких кривых ног припустил по переулку к товарищам, в то время как первые ряды ревущей стаи и трое бледных охотников уже поравнялись с заминированным углом дома, протягивая руки к спине бегущего сапёра.
– В яму, живо, сейчас чихнёт! – заорал Матео в десяти шагах от будки, на полном бегу прыгая рыбкой вперёд прямо в руки Пьера и Ляха, которые уже спустили тело Тарика на первую площадку подземной лестницы и теперь за ремни разгрузки вдернули самого корсиканца внутрь бетонного колодца, с грохотом захлопнув над головами толстую стальную дверь.
В ту же секунду снаружи, в тридцати метрах от их укрытия, сдетонировал пластит, поднявший на воздух штабель противотанковых мин под несущей опорой здания.
Земля под бетонным колодцем коллектора подпрыгнула так, словно прямо под фундаментами Каира проснулся древний разлом.
Сначала раздался сухой, сокрушительный удар тридцати килограммов армейского тротила, который напрочь вынес остатки первого этажа вместе с бежавшей мимо сотней мертвецов и тремя упырями, а следом за взрывом в ревущем небе над переулком послышался протяжный, леденящий кровь скрежет ломающихся пополам чугунных балок и сухой треск пятиэтажной каменной стены, потерявшей опору.
Спустя мгновение весь угловой подъезд старого доходного дома – тысячи тонн красного кирпича, каменных карнизов, дубовых перекрытий, чугунных ванн и мебели – с оглушительным грохотом горного обвала рухнул поперёк узкого переулка прямо на головы втянувшейся в каменный мешок основной орды.
Удар воздушной волны и падающей каменной массы был такой силы, что стальную дверь коллекторной будки над головами наёмников вогнуло внутрь на два пальца, заклинив в бетонной раме намертво, а сквозь вентиляционные щели вниз на ступеньки ударила такая плотная струя кирпичной пудры и известковой пыли, что в течение минуты в тесном колодце нельзя было ни вздохнуть, ни открыть глаза.
Когда грохот падающих сверху камней наконец стих, сменившись глухим, приглушённым шестиметровой толщей обломков шуршанием оседающей щебёнки, наёмники включили налобные фонари с синими светофильтрами и с трудом откашлялись от забившей горло красной кирпичной крошки.
Узкий проулок наверху перестал существовать – между ними и оставшейся на площади Рамзеса стаей Альбиноса теперь лежала непроходимая гора битого камня и искорёженного железа высотой в три этажа, разобрать которую без тяжёлых бульдозеров и кранов не смогли бы и за неделю даже сотни упырей.
– Ну как, живой, архитектор корсиканский? – хрипло, отплёвываясь кровью и кирпичной пылью, спросил Драгон, который сидел на ступеньке колодца, прислонившись затылком к сырой стене и тяжело, со свистом в груди хватая ртом прохладный подземный воздух. – Ты же тут половину квартала без прописки оставил одним шнурком!
– Зато сзади теперь никто в спину не дышит, – глухо ответил Матео, вытирая рукавом рассечённую летящим осколком штукатурки скулу и с тяжёлым вздохом опуская взгляд на лежащее внизу, на сухом каменном настиле коллектора неподвижное тело Тарика, лицо которого Эль Турко уже бережно накрыл чистым краем его собственного платка. – Прости, парень, не уберегли мы тебя в этой каше… Хороший был мужик, правильный.
В тесном подземном своде повисло тяжёлое, давящее молчание.
Все четверо были изранены, оглушены и держались на ногах только на чистой солдатской злости: у Пьера после страшного удара спиной о броню БТРа под разгрузкой наливалась свинцом вся поясница и правая лопатка, так что каждое движение руки отдавалось глухой ломотой в позвоночнике; у Турка левая ключица торчала под рубахой острым углом; Драгон дышал через раз из-за двух сломанных рёбер, а у Матео из распоротого кончиком мачете Альбиноса плеча по ремню ранца текла густая красная струйка.




























