Текст книги "Шрам: город мёртвых (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
Жанры:
Боевая фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)
– С этими мы уже вчера на мосту натанцевались до упаду, тут всё понятно: держи дистанцию и не подпускай к горлу, – кивнул Матео, поглаживая перфорированный кожух своего дробовика. – А что со второй категорией, теми бледными упырями из спецназа?
– Вторая категория – это низшие вампиры, или «гончие», которых Альбинос обратил лично через прямой укус и свою концентрированную кровь, – продолжил Пьер. – Их в городе несколько сотен, в основном бывшие военные, полицейские и отборные головорезы из тюрьмы Тора, которых он выпустил в первую ночь. Они сохранили память, умеют пользоваться оружием и ходить строем, общаются между собой и управляют толпами тупых гулей с помощью ультразвуковых гортанных щелчков. Но у них есть родовая слабость древнего Патриарха: они категорически не переносят прямого ультрафиолета. Днём они не могут высунуть нос на открытое солнце даже на десять секунд – кожа начинает дымиться и слезать до костей. Кроме того, их ускоренная регенерация мгновенно блокируется и переходит в некроз тканей при попадании внутрь организма чистого серебра, нитрата серебра или белого фосфора.
– Вот почему тот рыжий верзила на воротах светил нам в морды синей ультрафиолетовой лампой! – хлопнул себя по лбу Драгон. – Проверял, не начнёт ли у нас шкура шкварчать от искусственного загара! Слушайте, а ведь эти сказочники из средневековья были не такими уж дураками со своими серебряными пулями!
– Средневековые сказочники просто записывали то, с чем сталкивались на практике во время старых эпидемий, – заметил подавший голос с раскладушки Тарик, осторожно приподнимаясь на здоровом локте. – У нас в старых коптских хрониках монастыря есть записи о «белой чуме», которая приходила из песков Верхнего Египта восемьсот лет назад при султане Саладине. Тогда целые деревни выжигали греческим огнём с нефтью и серой, а воины натирали наконечники копий пережжённым серебряным порошком с чесночным маслом, чтобы раны у ночных демонов не срастались.
– Остаётся главный приз – сам Аль-Абьяд, – Пьер положил палец на фотографию Альбиноса. – Тактика против него самая сложная. На солнце он не горит, хотя яркий ультрафиолет в упор бьёт по его лишённым пигмента глазам сильнее, чем обычному человеку, и может временно ослепить его на несколько секунд. Кости у него уплотнены мутацией так, что обычная пистолетная пуля череп спереди может не взять, а раны от простого свинца на теле закрываются за полминуты. Чтобы гарантированно остановить его регенерацию и уложить наповал, нужно бить крупным калибром с серебряным сердечником или зажигательным составом по опорным суставам, лишая скорости, а затем выжигать грудную клетку или отсекать голову.
– Значит, старые добрые сто двадцать граммов пластита на шею или заряд серебряной картечи в упор решат все его генетические проблемы раз и навсегда, – удовлетворённо резюмировал Матео, но тут же деловито нахмурился: – Только где мы в этой римской богадельне возьмём серебряные пули и фосфорные патроны, Пьер? Не будем же мы сейчас переплавлять монастырские подсвечники на ложке над примусом?
– Переплавлять ничего не придётся, американцы уже всё приготовили и упаковали в заводские цинки, – ответил Дюбуа, разворачивая схему площади Тахрир. – Когда позавчера ночью персонал лаборатории «Осирис» пытался прорваться из города к вертолётам у американского посольства, вместе с ними шла бронированная машина снабжения спецотдела ЦРУ, гружённая полным комплектом экспериментального оружия и боеприпасов, разработанных специально на случай выхода объектов из-под контроля. До посольства конвой не доехал полкилометра – их зажали толпой на съезде к площади перед старым Египетским музеем. Охрану перебили, но сам бронированный грузовик с герметичным оружейным отсеком на кодовых замках так и остался стоять среди сгоревших машин. Коды от замков кузова Виктор мне передал.
– Прогуляться до площади Тахрир среди бела дня, пока все эти зубастые любители ночной прохлады прячутся от солнышка по подвалам? – Эль Турко аккуратно защёлкнул крышку своего портсигара и посмотрел на часы. – Сейчас восемь утра, солнце уже поднялось над крышами и будет жарить в полную силу часов до пяти вечера. Если выйдем через час налегке, оставив золото и лишний груз в сейфе у полковника Вэнса, то к полудню обернёмся туда и обратно с полными рюкзаками американских игрушек.
– Отличная мысль, тем более что у меня после утреннего кофе открылось второе дыхание! – поддержал снайпера Лях, с готовностью подхватывая с плащ-палатки свой вычищенный пулемёт. – Давай, командир, командуй сбор, пока на улице хороший загар, а то сидеть в этом склепе без женского общества – верный путь к меланхолии!
– У вас есть сорок минут, чтобы проверить снаряжение, получить у старшины Вэнса фляги с водой и плотно поесть, – сказал Пьер, собирая со стола фотографии и пряча карту в боковой карман штанов. – Тарик остаётся здесь на базе с доктором – с одной рукой и свежими швами в городе делать нечего, будешь держать для нас радиоканал и слушать эфир. Выход от южных ворот ровно в девять ноль-ноль, а я пока поднимусь наверх, проверю ветер и посмотрю на дорогу сверху.
Узкая каменная лестница внутри круглой башни монастыря Святого Георгия вилась крутой спиралью вдоль прохладных стен, сложенных из тёсаных блоков ракушечника, и пахла сухой вековой пылью, воском и старым ладаном. На промежуточных площадках у бойниц дремали сменившиеся с ночного дежурства стрелки Вэнса, положив автоматы на колени и привалившись затылками к камню, а когда Дюбуа толкнул обитую выцветшей медью дубовую дверцу на самом верху, ему в лицо сразу ударил ослепительный, раскалённый свет каирского утра.
Плоская крыша башни возвышалась над окружающими кварталами Старого города почти на двадцать метров. В центре площадки под деревянным навесом стоял спаренный крупнокалиберный пулемёт, возле которого молодой родезиец в панаме и тёмных очках лениво пил воду из алюминиевой фляжки, поглядывая в бинокль на подступы к крепости, а дальний угол террасы за высокой каменной звонницей с резным деревянным крестом пустовал, скрытый от пулемётного гнезда широким выступом парапета.
Пьер прошёл за звонницу, опёрся предплечьями о горячий, уже успевший раскалиться под утренними лучами жёлтый известняк зубца и медленно оглядел расстилавшийся внизу город.
При ярком дневном свете масштабы катастрофы, накрывшей двадцатимиллионный мегаполис за одну ночь, выглядели ещё более жутко и буднично, чем в багровой темноте ночных пожаров.
Огромный, шумный, никогда не замолкавший ни на минуту восточный муравейник, где обычно в этот утренний час сотни тысяч машин гудели в бесконечных пробках на эстакадах, торговцы орали во все глотки на рынках, а с минаретов неслись утренние молитвы, сейчас лежал под тяжёлым, неподвижным куполом чёрно-бурого смога в звенящей, неестественной тишине. Ветер со стороны пустыни стих, и столбы жирного дыма от догорающих в центре высотных зданий, бензоколонок и разгромленных армейских блокпостов поднимались в белёсое небо совершенно вертикально, словно гигантские чёрные колонны, подпирающие раскалённый свод.
Прямо под стенами крепости Вавилон, на открытой площади перед старой станцией наземного метро «Мар-Гиргис» и вдоль узких улочек Фустата, асфальт был сплошь усеян сотнями неподвижных тел, брошенными тюками с одеждой, перевёрнутыми детскими колясками и сгоревшими остовами автомобилей. Жара уже перевалила за тридцать пять градусов, и над всей этой залитой почерневшей, спекшейся кровью мостовой стоял густой, низкий, похожий на гудение высоковольтных проводов звон – миллионы жирных зелёных и чёрных падальных мух тучами кружились над мёртвой плотью, облепляя разбитые лобовые стёкла машин и стены домов.
Дюбуа поднёс к глазам бинокль и внимательно провёл сеткой по ближайшим кварталам за линией минного поля.
Лабораторные отчёты американцев из папки Крида подтверждались с точностью до каждой запятой. На залитых прямыми, беспощадными лучами солнца открытых проспектах и площадях больше не было видно ни единого живого или мёртвого движения. Те тысячи обезумевших заражённых, которые ещё три часа назад в предрассветных сумерках волнами кидались на колючую проволоку и горели во рвах под струями солярки, с подъёмом светила полностью ушли с солнца. В сильную оптику Пьер отчётливо видел, как в глубокой, чёрной тени распахнутых подъездов, в пробоинах витрин первых этажей и под бетонными сводами подземного перехода у станции метро плотными, тесными гроздьями, прижавшись друг к другу как летучие мыши в пещере, стоят десятки оборванных фигур с белыми глазами.
Они не выходили за чёткую световую границу, прочерченную солнцем по булыжнику тротуара, лишь вяло покачивались на месте в сонном оцепенении от нарастающего зноя, а когда один из заражённых – бывший дорожный рабочий в оранжевом жилете со сломанной челюстью – случайно вывалился из тесного дверного проёма лавки на залитую солнцем мостовую, его движения уже через минуту стали тягучими и медленными, словно у мухи в янтаре: чёрная сукровица на его ранах запеклась твёрдой коркой, колени подогнулись от перегрева, и он тяжело рухнул лицом на раскалённый асфальт, затихнув до вечерней прохлады.
Что же касалось бледных низших упырей Альбиноса, то их не было видно даже в тени первых этажей – хищники с наступлением утра ушли глубоко под землю, в прохладные коллекторы, подвалы и склепы старого города, уступив дневные улицы солнцу, падальным мухам и редким стаям одичавших собак, которые трусливо жались к стенам, не решаясь притронуться к отравленному чумой мясу.
Шрам опустил бинокль на грудь, отступил на шаг в прохладную, густую тень за каменной стенкой звонницы, где его не было видно часовому у пулемёта, и прислонился плечом к шершавому тысячелетнему известняку.
Здесь, на самой макушке древней башни, над морем человеческого горя, дыма и смерти, было удивительно тихо, и только пара чудом уцелевших белых монастырских голубей мирно ворковала на деревянной перекладине под самым крестом, перебирая клювами перья на крыльях.
Пьер медленно расстегнул клапан нагрудного кармана на своей чистой, ещё слегка влажной после стирки рубахе, бережно достал оттуда старый потёртый мобильный телефон и, проведя большим пальцем по гладким кнопкам, прижал трубку к левому уху.
– Алло, Жанна? Доброе утро, моя хорошая, – негромко, с той особенной, тёплой и спокойной нежностью, которая преображала его суровое, изрезанное шрамом лицо, произнёс наёмник, глядя снизу вверх на белых голубей в просвете синего неба. – Решил набрать тебя, пока у нас тут выдалась свободная минутка после завтрака. Как ты там спала сегодня? У вас в Марселе, небось, всё так же льёт как из ведра и ветер с моря ставни треплет?
Он замолчал, прикрыв глаза и с лёгкой, задумчивой улыбкой слушая то, что звучало сейчас в тишине его памяти, и пальцы свободной руки машинально погладили тёплый от солнца камень древней стены.
– А у нас тут настоящее лето, родная, даже слишком жаркое для этого времени года, – тихо рассказывал Пьер, словно делился впечатлениями из самой обычной туристической поездки. – Я сейчас стою на крыше очень старого монастыря, ему почти две тысячи лет, камни здесь жёлтые, тёплые, как песок на пляже в Антибе, и прямо над головой голуби воркуют. Утром нам варили местный кофе в медном кофейнике, такой густой и крепкий, с зелёным кардамоном и корицей, я сразу подумал, что тебе бы этот запах обязательно понравился, ты ведь всегда любила пряности. Жаль только, что с нашего балкона сегодня вид не очень красивый – в городе со вчерашнего дня горят какие-то старые склады у реки, всё небо в дыму, так что мы стараемся лишний раз на солнце не выходить.
Дюбуа сделал небольшую паузу, словно отвечая на её встревоженный вопрос, и мягко покачал головой, успокаивая её:
– Ну что ты, родная, всё со мной в полном порядке, даже царапины ни одной нет, я же тебе обещал беречь себя. Турок вон внизу сидит, ругается на местную жару и мечтает поскорее вернуться к своей Габриэль, мы все целы и сыты. Просто с бумагами тут вышла небольшая задержка на пару дней – заказчики попросили заехать ещё в одно место в центре города, забрать забытый ящик с документами из конторы, без этого нам не подпишут обратный вылет. Но Виктор уже договорился с американцами, за нами послезавтра утром прилетит большой военный вертолёт и доставит прямо в Италию, а оттуда до дома всего два часа лёту.
Голос старого солдата дрогнул едва заметной, глубоко спрятанной усталостью, но он тут же справился с собой и заговорил ещё теплее и увереннее:
– Ты знаешь, Жанна, я сегодня утром твёрдо решил: этот заказ – действительно самый последний. Заработанных здесь денег нам с тобой хватит на три жизни вперёд, я больше никогда не возьму в руки винтовку и не уеду от тебя ни на один день. Выберемся отсюда, купим тот белый дом с оливковым садом у самого моря, заведём большую глупую собаку, и я буду каждое утро варить тебе такой же кофе с кардамоном в постель. Ты только не грусти там одна и жди меня, ладно? Всего два дня осталось потерпеть, моя любимая. Я очень по тебе скучаю.
Пьер ещё долго стоял в тени звонницы, прижимая немую, холодную пластмассу старого телефона к своей щеке и слушая тихий шорох утреннего ветра в каменных бойницах башни, пока снизу, со двора монастыря, не донёсся зычный, весёлый голос Драгона, звавшего командира к воротам.
Улыбка медленно сошла с губ француза, уступив место привычной, холодной собранности человека, которому предстояло шагнуть в раскалённое пекло умирающего города. Бережно спрятав телефон в карман у самого сердца и застегнув пуговицу, сержант Дюбуа поправил на плече ремень тяжёлой штурмовой винтовки, надвинул на лоб защитные тёмные очки и твёрдым шагом пошёл вниз по каменным ступеням к своей группе.
Глава 10
Оружейная мастерская базы Вавилон размещалась в бывшей монастырской трапезной первого этажа, прямо под южным бастионом, где метровые своды из тёмного ноздреватого камня даже в самый лютый полуденный зной хранили погребную прохладу. Здесь густо пахло веретённым маслом, паяльной кислотой и пережжённым углём из старого кузнечного горна, который местные умельцы приспособили для закалки рессор и ремонта пулемётных станков. На длинных дубовых столах, века назад видевших глиняные миски с чечевичной похлёбкой, теперь громоздились разобранные затворные коробки, ящики с лентами и тиски, а в углу под тусклой лампочкой в проволочном наморднике возвышался массивный чугунный сейф ещё английского колониального производства с двумя замочными скважинами.
Именно в это клёпаное чрево под личным присмотром одноглазого полковника Вэнса четвёрка Дюбуа первым делом и сгрузила восемь двенадцатикилограммовых золотых слитков из особняка Хаддада вместе с алюминиевым чемоданчиком наличных долларов. Тащить с собой в пеший рейд через вымерший центр Каира почти сотню килограммов жёлтого металла было бы чистым безумием, хотя Драгон провожал взглядом каждый укладываемый на железную полку брусок с таким скорбным лицом, словно хоронил близкого родственника.
– Вы только запишите в амбарную книгу, господин полковник, что вот те два крайних кирпича с царапиной на клейме принадлежат лично мне, – наставительно произнёс блондин, наблюдая за тем, как Вэнс с тяжёлым лязгом проворачивает в скважинах два длинных фигурных ключа и опечатывает дверцу сургучной печатью на шнурке. – Я их на собственном горбу пёр через всю каирскую канализацию, отбил себе всю поясницу и чуть не утонул в нильском дерьме, так что если к нашему возвращению они вдруг усохнут от жары, я буду очень громко плакать.
– Если вы не вернётесь с площади Тахрир до темноты, сынок, плакать по твоим кирпичам будет некому, – хрипло отрезал южноафриканец, пряча ключи в нагрудный карман своей выцветшей рубашки и поворачиваясь к соседнему столу, который был застелен клеёнкой из операционной. – Подойдите сюда и посмотрите внимательно на то, с чем вам придётся иметь дело, чтобы потом никто не строил из себя героя с голыми пятками.
На клеёнке под светом яркой галогеновой лампы на штативе лежала отрубленная по самое плечо рука одного из тех бледных ночных хищников, которого бойцы базы сумели зацепить крупнокалиберным пулемётом на колючей проволоке перед самым рассветом, когда основная стая отходила от стен в подвалы.
Зрелище было малоприятным даже для людей, привыкших видеть любые виды полевых ранений. Кожа на мёртвой конечности с закатанным рукавом полицейской куртки напоминала старый, выбеленный солнцем пергамент, сквозь который просвечивали застывшие чёрные жгуты вен, а пальцы заканчивались не обычными ногтями, а утолщёнными, загнутыми книзу роговыми пластинами цвета грязного янтаря, твёрдыми как собачьи когти. Но самое интересное находилось чуть ниже локтя, где пожилой врач базы с помощью хирургического расширителя раздвинул края сквозного пулевого канала.
– В эту руку ночью попали трижды с дистанции пятьдесят метров перед тем, как ему снесло башку из пулемёта с башни, – заговорил полковник Вэнс, беря со стола длинный медицинский пинцет и указывая им на разрезанные ткани. – Первые две пули были стандартные натовские, пять пятьдесят шесть со стальным сердечником из американского карабина. Они прошили мышцу навылет, как шилом, не задев кость, и когда наши парни вытащили кусок мяса из-под проволоки через десять минут после боя, оба входных отверстия уже затянулись свежей серой плёнкой. Обычный свинец в медной оболочке для их обмена веществ – это просто комариный укус: ткани вокруг канала мгновенно сжимаются, густая чёрная дрянь в сосудах сворачивается пробкой, и через минуту тварь снова может махать этой лапой так же бодро, как до выстрела.
– А третья дырка от чего такая рваная, будто туда гвоздь с купоросом забили? – спросил Матео, наклоняясь над столом и с профессиональным интересом сапёра принюхиваясь к почерневшим, словно обугленным изнутри краям раны у самого запястья, откуда тянуло кислым запахом жжёного рога и аммиака.
– А третью пулю в него выпустил мой старшина из старого охотничьего штуцера, куда он вчера вечером ради проверки закатал самодельную свинцовую картечину, обвалянную в ляписе из аптечки доктора, – Вэнс усмехнулся своим единственным колючим глазом. – Ляпис – это обычный медицинский нитрат серебра, которым в деревнях бородавки и гнилые язвы прижигают. Как только соль серебра попала в эту чёрную кровь, началось то, что вы видите: клетки паразита сварились на месте, пошёл бурный химический ожог с выделением газа, и рана вместо того, чтобы зарасти, выгнила до самой кости за две минуты. То же самое происходит от белого фосфора или чистого серебра высокой пробы – металл действует на их белковые связи как сильный катализатор распада, вызывая мгновенное омертвение вокруг пулевого канала.
Пьер молча потрогал кончиком пинцета обнажённую лучевую кость на отрубленной руке. Кость под сталью отозвалась сухим, почти каменным стуком и имела странный серовато-стальной оттенок, словно её пропитали эпоксидной смолой с металлической пудрой.
– Плотная структура, – негромко отметил француз, переглянувшись с Эль Турко, который задумчиво курил свою ментоловую сигарету у края стола. – Неудивительно, что пистолетная пуля со ста метров берёт их череп только под прямым углом. Если стрелять обычными армейскими патронами, придётся тратить по полмагазина на каждую тварь, а в закрытом помещении у нас просто не будет на это времени. Полковник, что у тебя на складе есть из зажигательных или специальных боеприпасов под наши калибры?
– Почти ни черта, сержант, в том-то и беда, – помрачнел Вэнс, отбрасывая пинцет на клеёнку. – У меня здесь перевалочная база для контрабанды и охраны караванов в Судане, а не филиал Ватикана по борьбе с вурдалаками. В подвале лежат две сотни бронебойно-зажигательных патронов калибра двенадцать и семь для моих крупнокалиберных пулемётов на башнях, но я не отдам из них ни одной ленты – если сегодня ночью эта белая сволочь приведёт к моим стенам сто тысяч мертвецов, мне нужно будет чем-то сжигать их вожаков на подходе к воротам. Для ваших личных стволов у меня есть только обычная натовская валовка в цинках и десяток старых осветительных ракет.
– Зато у американцев из проекта «Осирис» этого добра было заготовлено на небольшую войну, – вставил Турок, разворачивая на соседнем ящике отпечатанную утром схему площади Тахрир и прижимая углы тяжёлым магазином от своего «Маузера». – В документах Крида указано, что служба безопасности лаборатории ещё полгода назад заказала в штатах специальную партию боеприпасов для внутренней охраны бункера на случай прорыва объектов из карантинного сектора. Когда позавчера ночью они свернули лавочку и побежали к вертолётам в посольство, весь этот арсенал погрузили в бронированный «Хамви» сопровождения.
– Именно так, – кивнул полковник, подходя к карте и накрывая широким обрубком указательного пальца перекрёсток перед подковообразным зданием старого Египетского музея. – Мои наблюдатели с верхней колокольни вчера на рассвете видели в бинокли хвост этой колонны через просвет между домами. Американцы шли на трёх машинах по улице Каср аль-Айни: впереди два штурмовых джипа охраны с пулемётами на турелях, а посередине – специально переделанный под перевозку спецсредств бронированный «Хамви» с закрытым кунгом из кевлара и стали. На выезде к музею они напоролись на брошенный поперёк дороги танк египетской гвардии и попали в засаду. Судя по всему, этот ваш Альбинос послал за ними своих самых быстрых гончих по крышам. Первые два джипа сожгли из гранатомёта прямо на перекрёстке, а средний броневик с грузом попытался сдать назад через бордюр, налетел левыми колёсами на бетонный блок оцепления и перевернулся на бок прямо у чугунной решётки музейного сада.
– Значит, коробочка лежит там со вчерашнего утра, и местные мародёры до неё ещё не добрались? – с живым интересом уточнил Драгон, который уже успел снять со своего укороченного пулемёта Minimi брезентовый короб с обычной лентой и теперь проверял чистоту газового поршня.
– Обычным мародёрам сейчас не до железных ящиков, они сами друг друга по подвалам доедают, а упыри Альбиноса к этому перекрёстку днём подойти не могут – площадь перед музеем открытая как ладонь, тень там только под карнизами самого здания, и солнце с девяти утра до пяти вечера жарит этот асфальт так, что у любой ночной твари шкура слезет через полминуты, – пояснил Вэнс. – Кроме того, грузовой отсек броневика закрыт на электромеханический кодовый замок с автономным питанием, который без шифра можно вскрыть только направленным взрывом.
В этот момент тяжёлая дубовая дверь трапезной со скрипом приоткрылась, и в прохладный полумрак мастерской шагнул Тарик.
Египтянин успел переодеться в чистую, свободную рубаху из грубого серого полотна и крепкие армейские штаны с наколенниками. На его раненом левом предплечье поверх тугих бинтов был плотно зашнурован широкий кожаный наруч, какие носят грузчики в порту для фиксации сустава, так что рука больше не висела на косынке, а на правом бедре в открытой кобуре привычно темнела рукоять бесшумного пистолета ПБ с примкнутой трубой глушителя. В здоровой руке копт держал лёгкий десантный ранец и две запасные фляги с водой.
– Ты куда это намылился, друг мой сердечный? – удивился Лях, оглядывая проводника с ног до головы. – Тебе же доктор велел лежать на раскладушке, пить куриный бульон и беречь швы, пока мы будем гулять по магазинам!
– Куриный бульон я буду пить на том свете, месье Драгон, а пока я ещё могу стоять на ногах и держать пистолет, вы без меня к площади Тахрир не дойдёте, – спокойно, но с той тихой восточной упрямостью, спорить с которой совершенно бесполезно, ответил бывший офицер разведки, обращаясь напрямую к Дюбуа. – Месье Пьер, я знаю эти кварталы с детства. Прямая дорога по улице Каср аль-Айни и набережной сейчас забита сгоревшими автобусами и брошенной бронетехникой, а в подземных переходах под перекрёстками в тени сидят тысячи заражённых. Если вы пойдёте по карте наугад и свернёте не в тот переулок с высокими домами, где солнце не достаёт до мостовой, вас зажмут в каменном мешке раньше, чем вы пройдёте полпути. Я проведу вас по открытым садовым просекам через старый медицинский городок и крыши гаражей министерства, где весь маршрут идёт по прямому солнечному свету.
Пьер внимательно посмотрел в тёмные, чуть лихорадочные от утреннего жара и лекарств глаза копта, затем перевёл взгляд на его перетянутую кожаным наручем левую руку, пальцы которой уверенно сжимали ремень ранца, и коротко кивнул. Пятый ствол и глаза человека, который знал каждую подворотню и каждый запертый двор по дороге к музею, стоили в таком рейде гораздо больше, чем пара свежих швов на предплечье.
– Идёшь с нами в середине строя, сразу за мной, – решил Шрам, застёгивая пряжки своего разгрузочного жилета, в карманах которого теперь оставались только четыре магазина к бельгийской винтовке, три обоймы к «Браунингу», две фляги с подсоленной водой от обезвоживания и блокнот с кодами Крида. – В драку левой рукой не лезь и тяжёлые ящики на обратном пути не хватай, твоя задача – выбирать дорогу так, чтобы между нами и ближайшей глубокой тенью всегда было минимум пятнадцать шагов чистого солнца. Матео, возьми две шашки пластита на случай, если замок на американской колымаге заклинило от удара о бетон. Выходим сейчас же, пока солнце стоит высоко и не поднялся ветер с песком.
Стоило железной калитке в северной стене крепости Вавилон захлопнуться за их спинами и пятёрке наёмников перешагнуть через линию противопехотных мин по узкой, размеченной белыми камешками тропе, как на них навалилось каирское утро во всей своей беспощадной, удушливой красе.
Часы показывали четверть десятого, но термометр на стене будки у шлагбаума уже перевалил за отметку в тридцать девять градусов в тени, а на открытом месте под прямыми лучами раскалённого светила воздух казался выкачанным из гигантской печи для обжига кирпича. От светлого, выщербленного пулями и осколками асфальта шёл плотный, дрожащий зной, от которого подошвы армейских ботинок становились мягкими и липкими, а в ста метрах впереди над крышами брошенных машин плыли маслянистые зеркальные лужи миражей.
Но самым жутким в этом залитом ослепительным солнцем мегаполисе была не жара и даже не тяжёлый, сладковатый смрад разлагающейся под солнцем плоти, от которого приходилось дышать ртом через сложенные вдвое платки-куфии, пропитанные мятным маслом из аптечки Вэнса.
Самым страшным была абсолютная, мёртвая, звенящая в ушах тишина двадцатимиллионного города.
Пьер шёл первым строго по белой разделительной полосе посреди широкого четырёхполосного проспекта, держа свою винтовку FN FAL у бедра со снятым глушителем – в дневном походе лишние полкилограмма металла на дульном срезе только тянули руки к земле, а скрывать звук выстрела посреди вымерших кварталов больше не имело смысла. В трёх шагах за его правым плечом, зорко высматривая проходы между завалами, шагал Тарик с взведённым пистолетом в опущенной руке, дальше шёл Матео с дробовиком наперевес, за ним скользил Эль Турко, прикрывавший верхние этажи и балконы, а замыкал цепочку Драгон, то и дело поворачивавшийся спиной вперёд со своим коротким пулемётом.
Вокруг них лежал труп огромной столицы, застывший в той самой позе, в какой его настигла вчерашняя ночная агония.
На перекрёстке у станции метро стоял сгоревший до остова египетский танк М60 старой американской постройки. Его гусеница была сорвана взрывом мины и лежала на брусчатке длинной стальной змеёй, пушка уткнулась дульным тормозом в разбитую витрину обувного магазина, а из открытого командирского люка на башне свисало по пояс обгоревшее, почерневшее на солнце тело танкиста в шлемофоне, над которым с густым жужжанием вился рой зелёных мух. Чуть дальше поперёк тротуара застыла перевёрнутая на крышу машина скорой помощи с распахнутыми задними дверями; вокруг неё на раскалённом бетоне валялись разбросанные медицинские карты, битые ампулы с глюкозой и залитые бурой, высохшей до состояния чёрного лака кровью носилки, к которым всё ещё была пристёгнута ремнём оторванная мужская рука в часах с золотым браслетом.
Первые этажи зданий по обе стороны проспекта зияли провалами выбитых витрин и сорванных с петель дверей. В ювелирной лавке на углу прямо на пыльном тротуаре среди битого стекла и стреляных автоматных гильз валялись рассыпанные бархатные планшеты с золотыми перстнями, жемчужными ожерельями и дорогими швейцарскими часами, которые кто-то бросил вчера во время бегства, поняв, что побрякушки не спасают от зубов обезумевшей толпы.
Драгон, проходивший в пяти шагах от рассыпанного богатства, скосил голубые глаза под тёмными очками на блестящий в пыли платиновый хронограф с бриллиантами по ободку, тяжело вздохнул, но даже не замедлил шага.
– Ты только посмотри на это безобразие, Турок, – негромко, почти шёпотом проговорил блондин сквозь платок, потому что говорить громко в этой кладбищенской тишине не поворачивался язык даже у него. – Валяются на дороге котлы за пятнадцать тысяч франков, бери не хочу, а у меня впервые в жизни даже рука не тянется нагнуться и положить в карман. До чего довели человека ваши каирские курорты – я начинаю терять уважение к частной собственности!
– Не вздумай подходить к витрине ближе чем на десять шагов, – предостерегающе бросил Эль Турко, даже не глядя на золото, а внимательно ведя стволом своей винтовки вдоль тёмного провала магазина за разбитым стеклом. – Лучше посмотри туда, за прилавок в глубине зала. У тебя там целая очередь из покупателей собралась, только и ждут, когда ты нагнёшься за часиками, чтобы прыгнуть тебе на загривок из тенёчка.
Пьер плавно повернул голову влево, глядя сквозь защитные очки туда, куда указывал снайпер.
Линия прямого солнечного света падала под углом через разбитый козырёк ювелирной лавки и обрывалась на кафельном полу ровно в двух метрах за порогом, упираясь в густую, прохладную полутьму торгового зала. И прямо за этой невидимой чертой, прижавшись вплотную друг к другу так, что между их плечами нельзя было просунуть и ладони, в гробовом молчании стояли около трёх десятков заражённых.
Впереди всех, буквально в полуметре от солнечной полосы, застыла бывшая продавщица магазина – молодая египтянка в изорванном на груди строгом синем костюме, вся шея и подбородок которой были покрыты толстой чёрной коркой засохшей крови. За её спиной в полумраке теснились какие-то мужчины в грязных рубахах, старик в феске с вывернутой набок челюстью и подросток с зажатым в мёртвой хватке обломком водопроводной трубы.




























