444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Сим Симович » Шрам: город мёртвых (СИ) » Текст книги (страница 17)
Шрам: город мёртвых (СИ)
  • Текст добавлен: 29 октября 2026, 10:30

Текст книги "Шрам: город мёртвых (СИ)"


Автор книги: Сим Симович



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

Пьер опустился в глубокое кресло у окна, откинул затылок на мягкую потёртую кожу спинки и несколько секунд просто сидел с закрытыми глазами, слушая, как гудят в коленях и плечах натруженные за двое суток непрерывного бега и стрельбы мышцы.

Затем его правая рука привычным, бережным движением расстегнула клапан нагрудного кармана рубахи под разгрузочным жилетом и достала на свет старый, потёртый мобильный телефон.

Большой палец безошибочно пробежал по знакомым клавишам, набирая номер в вечерней полутьме кабинета, и наёмник прижал прохладную трубку к левому уху, прямо к началу своего старого белёсого шрама.

– Алло, Жанна? Добрый вечер, родная, – совсем тихо, одними губами проговорил Дюбуа, и в его низком, прокуренном голосе снова прозвучала та удивительная, беззащитная теплота, которую он прятал от всего остального мира за маской с черепом и бронёй. – Я знал, что ты сейчас дома и не спишь. Извини, что не позвонил в обед, как думал утром – пришлось много ходить пешком по городу, проверяли старые склады на юге, только сейчас присели передохнуть на полчаса в одной маленькой кофейне.

Он замолчал, глядя сквозь красное стёклышко разбитого витража на темнеющее небо, и его лицо в багровом отсвете заката разгладилось, став спокойным и почти молодым.

– Если честно, моя хорошая, я немного устал сегодня, – тихо признался старый солдат тому невидимому, ласковому голосу, который звучал сейчас в его ушах отчётливее любого радиоэфира. – Город здесь тяжёлый, душный, и весь день пахнет какой-то гарью, жжёным железом и палёным мясом со скотобоен, так что к вечеру этот запах въедается в одежду и кожу так, что ничем не отмоешь. Сижу сейчас в кресле, смотрю на закат и думаю только об одном: как я соскучился по нашему морскому ветру, по запаху мокрой сосновой хвои после дождя и по твоим тёплым рукам.

Пьер мягко улыбнулся уголком рта, словно она в ответ пожурила его за грустный тон, и покачал головой, проводя пальцами свободной руки по резному деревянному подлокотнику кресла.

– Нет-нет, ты не думай, со мной всё в полном порядке, и работа наша почти закончена, – успокаивающе проговорил он. – Нам осталось сделать буквально два последних шага: сейчас заглянем к одному местному начальнику тут по соседству, уточним у него последний адрес, а ночью заберём забытый ящик и сразу поедем на площадку к вертолёту. Кстати, помнишь, я перед вылетом из Марселя обещал привезти тебе со старого каирского базара настоящий шёлковый платок? Так вот, мы сейчас сидим как раз в двух шагах от этого самого рынка Хан-эль-Халили, где веками торгуют лучшим восточным шёлком. Если лавки там ещё не все закрылись на ночь, я обязательно выберу для тебя самый красивый платок – тёмно-зелёный, с золотой каймой, точно под цвет твоих глаз.

Он помолчал ещё минуту, бережно прижимая безмолвный кусок старого пластика к щеке, пока последний луч багрового солнца за окном медленно угасал на каменной стене соседнего дома, уступая место густой, синей как чернила южной ночи.

– До завтрашнего утра, моя любимая, – тихо шепнул Пьер в трубку. – Утром всё это останется позади, и я сразу наберу тебя из вертолёта, когда мы будем лететь над морем. Спи спокойно и ничего не бойся.

Осторожно убрав телефон обратно в нагрудный карман у сердца и застегнув пуговицу, сержант Дюбуа посидел в темноте ещё несколько мгновений, возвращая своему лицу привычную каменную жёсткость, а затем поднялся из кресла и шагнул за ширму в главный зал кофейни.

Снаружи, в узких средневековых переулках старого города, солнце окончательно ушло за горизонт, и в наступившей темноте со всех сторон – из подворотен, с плоских крыш и из глубоких подвалов – начал подниматься первый голодный, протяжный вой проснувшегося Города Мёртвых.

– Время вышло, парни, – спокойно сказал Шрам, поднимая с ковра свою винтовку, перебрасывая ремень барабанного дробовика на грудь и натягивая на лицо чёрную балаклаву с белым черепом. – Ночь началась. Гасите сигареты, проверяйте фонари – идём на рынок за полковником.

Глава 16

Стоило им спуститься по скрипучей наружной лестнице кофейни в узкое каменное ущелье торгового ряда и нырнуть под первую же сводчатую арку старого базара, как дневной мир окончательно перестал существовать. На открытых площадях Каира в небе ещё догорали последние багровые полосы заката, но сюда, на дно средневекового лабиринта Хан-эль-Халили, солнечный свет не пробивался даже в полдень. Над головой смыкались потемневшие от вековой копоти деревянные навесы, резные балконы-машрабии и каменные переходы между домами, превращавшие бесконечную паутину кривых улочек в одно гигантское крытое подземелье.

Пьер шёл впереди, опустив на глаза бинокуляр ночного видения и держа на сгибе левого локтя тяжёлое цевьё автоматического дробовика «Атчиссон» с примкнутым барабаном серебряной картечи, в то время как бельгийская винтовка висела за правым плечом на тактическом ремне, готовая в любую секунду прыгнуть в ладонь. В изумрудно-зелёном свечении оптики разгромленный восточный рынок выглядел декорацией к какому-то безумному спектаклю, где роскошь тысячи и одной ночи смешалась с грязью фронтовой скотобойни.

Позавчера вечером, когда первые толпы заражённых ворвались в торговые кварталы со стороны площади Хусейна, тысячи лавочников, менял и застигнутых врасплох иностранных туристов пытались спастись в этих узких щелях, где двум гружёным осликам трудно разойтись бортами. В resulting давке люди срывали с петель деревянные ставни, переворачивали прилавки и стреляли во всё, что двигалось в темноте.

Теперь под подошвами армейских ботинок наёмников вместо каменной брусчатки шуршало и чавкало невероятное месиво. Дорогие тебризские и бухарские ковры ручной работы, сброшенные с верхних галерей, лежали в дорожной пыли вперемешку с сотнями раздавленных медных кувшинов, чеканных подносов и осколками цветного александрийского стекла из разбитых уличных фонарей. Из распоротых ножами и пулями джутовых мешков у бакалейных лавок прямо на мостовую высыпались целые курганы индийского шафрана, жёлтой куркумы, гвоздики, кардамона и молотой корицы. Обильно политая густой, почерневшей за сутки человеческой кровью и усеянная россыпями стреляных автоматных гильз, вся эта пряная труха издавала в вечерней духоте такой дикий, удушливый аромат восточной кухни пополам со сладковатым трупным ядом, что от него начинало мутить сильнее, чем в госпитальном морге.

Драгон, шагавший третьим сразу за Матео, то и дело осторожно переступал через валяющиеся в пыли нитки речного жемчуга, серебряные бедуинские браслеты и рассыпанные коробки с масляными духами, которые похрустывали под каблуками, наполняя переулок тяжёлым запахом мускуса и дамасской розы. Американский стимулятор в крови блондина продолжал работать на полных оборотах: боли в стянутых резиновым бинтом рёбрах наёмник совершенно не чувствовал, движения его были быстрыми и пружинистыми, а глаза за жёлтыми стрелковыми очками лихорадочно блестели, выхватывая из полумрака каждую блестящую безделушку.

– Клянусь святым Франциском, ребята, моё сердце сейчас просто разорвётся от жалости к прекрасному, – еле слышно зашептал красавчик в микрофон ларингофона, когда его ботинок случайно пнул валяющуюся в луже запёкшейся сукровицы шкатулку из перламутра, из которой на рассыпанный красный перец выкатились три крупных золотых перстня с бирюзой. – Вы только посмотрите, по чему мы ходим грязными сапогами! Шёлковые ковры по пять тысяч долларов за штуку, серебряная посуда, духи для султанских наложниц – и всё это залито какими-то помоями! Если бы сюда пустили мою покойную тётку из Марселя с большой хозяйственной сумкой, она бы за полчаса собрала с полу состояние, на которое можно купить половину нашего Синдиката вместе с Виктором и его кашемировым пальто!

– Твоя тётка не прошла бы тут и двадцати метров, Ковальский, потому что за каждым вторым прилавком в подсобках сидят бывшие хозяева этих перстней и ждут, кто придёт примерять обновки, – глухо отозвался в наушнике голос Матео, который шёл, чуть пригнув широкие плечи и водя стволом своего дробовика по тёмным проёмам разграбленных ювелирных ниш. – И перестань шаркать подошвами по медным тазам, от тебя звону в этой трубе больше, чем от полкового оркестра на параде.

В боковых ответвлениях базара, куда уходили совсем уж узкие, в полтора метра шириной тупики ремесленников, действительно было неспокойно. В глубине тёмных каменных лавок за поваленными манекенами и грудами кожи то и дело слышалась глухая мышиная возня, хриплое сопение и сухой стук зубов, но на главную торговую улочку, ведущую к центру квартала аль-Гури, одиночные заражённые почему-то не выходили, словно кто-то заранее зачистил этот проход или загнал безмозглую падаль в дальние углы пинками.

Проходя мимо разбитой витрины старой галантерейной лавки, где на резных деревянных вешалках висели изрубленные осколками и забрызганные штукатуркой кашемировые шали, Пьер на секунду замедлил шаг.

Среди сброшенных на прилавок тканей, прямо под осколком разбитого зеркала, лежал нетронутый пылью и кровью длинный женский платок тончайшего дамасского шёлка – глубокого тёмно-зелёного цвета, отливающий в свете ночного прибора мягким изумрудным глянцем, с тонкой золотой нитью восточного орнамента по самому краю каймы.

Шрам остановился на два удара сердца. Никто из идущих сзади бойцов даже не понял, зачем командир протянул руку в кожаной перчатке с обрезанными пальцами к разгромленному прилавку: подумали, что проверяет оставленную кем-то на сукне коробку с патронами. Дюбуа бесшумно поднял невесомую, прохладную ткань, в четыре аккуратных движения сложил её ровным квадратом и бережно убрал во внутренний непромокаемый карман куртки, как раз под нагрудный карман со старым телефоном. Слово, данное полчаса назад в сумерках кофейни, было выполнено, и теперь можно было полностью сосредоточиться на грязной работе.

Сто шагов спустя кривой торговый ряд начал расширяться, запах пряностей и розового масла отступил перед густым, кислым духом немытых человеческих тел, палёной шерсти и угольного дыма, а впереди за каменным поворотом послышались странные для вымершего города звуки.

Там, за высокими глухими стенами старинного караван-сарая султана аль-Гури, сложенными в шестнадцатом веке из массивных полосатых блоков белого и красного камня, горели открытые костры, звякали железные цепи, слышалась громкая, отрывистая ругань на каирском диалекте и чей-то тонкий, надрывный женский плач, который тут же оборвался глухим ударом и хриплым смехом нескольких мужских глоток.

Тарик, шедший в паре метров правее Пьера вдоль самой стены, остановился у неприметной низкой двери, ведущей в подсобный склад торговца сукном, и тихо шепнул, прикрыв рот здоровой ладонью:

– Дальше по улице идти нельзя, месье Пьер. За поворотом в тридцати шагах главные сводчатые ворота караван-сарая, там на улице перед железной решёткой стоят четверо обращённых солдат Селима в чёрной форме спецназа МВД и держат на цепях десяток обычных гулей вместо сторожевых собак. Нам нужно подниматься здесь по внутренней лестнице склада на крышу торговых рядов – оттуда по каменным карнизам мы выйдем прямо на верхнюю галерею над внутренним двором Селима.

Подъём по узкой, заваленной тюками с прелой шерстью винтовой лестнице внутри купеческого склада занял не больше трёх минут. Стены здесь были такими толстыми, что полностью гасили звук шагов, а когда Матео осторожно снял с крючка проржавевшую щеколду чердачного люка и пятёрка по очереди выбралась на плоскую, обмазанную сухой глиной крышу базара, перед ними открылся весь средневековый квартал аль-Гури, залитый тусклым багровым светом городских пожаров и холодной жёлтой луной, проглядывавшей сквозь рваные тучи смога.

Крыши старого рынка представляли собой целый верхний город, поднятый на двенадцатиметровую высоту над землёй: бесконечные каменные террасы переходили одна в другую через низкие глинобитные парапеты, всюду торчали глиняные трубы вентиляции, деревянные голубятни и купола старых бань, а прямо перед ними, возвышаясь над торговыми рядами ещё на два этажа, чернел массивный четырёхугольный колодец караван-сарая султана аль-Гури.

Здание было построено четыреста лет назад по принципу неприступной купеческой крепости: четыре глухих корпуса с узкими бойницами верхних жилых келий смыкались вокруг просторного, мощённого тёсаным булыжником внутреннего двора размером с небольшую площадь, куда снаружи вели только двое ворот – широкие парадные с запада для верблюжьих караванов и узкий задний проход с востока к старым конюшням.

А в тридцати метрах от юго-западного угла караван-сарая, прямо через узкую улочку, перекрытую деревянным резным потолком, уходил в дымное ночное небо древний четырёхгранный минарет соседней мечети с двумя ярусами каменных резных балконов, который господствовал над внутренним двором Селима, как сторожевая вышка над тюремным прогулочным двориком.

Дюбуа залёг за низким глиняным бортиком крыши у самого края провала и жестом подозвал к себе остальных.

– Расклад лучше не придумаешь, – тихо проговорил француз, быстро распределяя роли и указывая рукой в перчатке на силуэт минарета и углы здания. – Турок, этот минарет построили специально для тебя. Перебирайся по деревянной балке крыши улочки на второй ярус башни: оттуда до центра двора ровно девяносто метров сверху вниз, виден каждый угол и балконные галереи. На тебе все верхние часовые и сам полковник Селим – помни, что эта жирная сволочь нужна мне с целой головой и способной говорить челюстью, так что если побежит, ломай ему ноги по суставам.

– Понял тебя, Пьер, сделаю ему красивую инвалидность первой группы без права на пенсию, – спокойно кивнул снайпер, проверяя крепление глушителя на своём коротком пистолете-пулемёте и поправляя чехол с дальнобойным «Маузером». – Дайте мне четыре минуты на подъём и привязку секторов, когда займу точку – дважды щёлкну в эфир.

– Матео, Тарик – вы спускаетесь обратно вниз через соседний двор старой красильни и выходите к обоим воротам караван-сарая с земли, – продолжил Шрам, поворачиваясь к сапёру и проводнику. – На заднем конюшенном проходе часовых нет, ворота там заперты изнутри на засов, а у главного входа тех четверых с цепными гулями снимем одновременно сверху и с фланга по сигналу. Твоя задача, Матео – наглухо запечатать оба выхода своими «Клейморами» с серебряной начинкой так, чтобы во время штурма ни одна бледная крыса из свиты Селима не смогла выскочить из двора на улицу, а уличная толпа не вломилась к нам в спину.

Корсиканец в темноте криво усмехнулся, похлопав по тяжёлой брезентовой сумке на боку, где поверх двух штатных американских мин направленного действия М18А1 лежали приготовленные ещё днём в монастыре пакеты с серебряной картечью и банка с чесночно-ляписной пастой.

– За ворота не волнуйся, командир, я им там такой порожек постелю, что любой, кто сунет нос в арку, вылетит обратно в виде мелкого серебряного дуршлага, – пообещал подрывник и, махнув рукой Тарику, бесшумно скользнул к слуховому окну соседнего здания.

Оставшись вдвоём с Драгоном, Пьер подождал, пока гибкая тень Эль Турко перебежит по широкой кедровой балке перекрытия над улочкой и скроется в стрельчатом проёме башни минарета, после чего они с блондином по старой каменной лестнице водостока перебрались на верхнюю плоскую крышу самого караван-сарая и бесшумно, на локтях и коленях, подползли к внутреннему парапету, нависавшему над двором на высоте четвёртого этажа.

Осторожно заглянув вниз сквозь каменную прорезь зубчатого ограждения, Дюбуа снял ночной прибор – внизу было достаточно светло и без электроники.

Внутренний двор средневекового постоялого двора напоминал декорацию к какому-то дикому средневековому пиру во время чумы.

Чтобы не жечь яркие электрические прожекторы, в свете которых содержащийся ультрафиолет раздражал глаза и кожу обращённых, бывшие подчинённые полковника Селима развели в четырёх углах каменного двора большие костры в разрезанных пополам железных бочках из-под солярки, куда подбрасывали обломки резных деревянных прилавков и промасленную ветошь. Густое, багрово-оранжевое пламя без вредного для вампиров спектра заливало старинную каменную кладку аркад неровным, пляшущим светом и поднимало к открытому квадрату ночного неба жирные клубы чёрного дыма, смешанного с запахом горелого лака и сырой крови.

Посреди двора стояли два крытых тюремных грузовика МВД Египта с решётчатыми будками, а рядом с ними прямо на булыжной мостовой были составлены в ряд шесть больших стальных клеток на колёсах, которые раньше использовались в судах Каира для перевозки особо опасных подсудимых.

Клетки были набиты живыми людьми до отказа, так что узники не могли даже сесть на железный пол.

Там было человек сорок – те самые несчастные, которых патрули Селима вытащили днём из запертых подвалов и чердаков Гелиополиса и Шубры: молодые женщины в разорванных платьях, несколько студентов в окровавленных рубашках, какой-то пожилой врач в перепачканном белом халате и двое подростков лет пятнадцати, намертво вцепившихся в стальные прутья. Люди в клетках уже не кричали во всё горло – от ужаса и жажды они лишь тихо стонали, сбившись в тесную кучу в центре каждой решётки, чтобы держаться подальше от проходящих мимо клеток бывших стражей порядка.

Охраны внутри двора насчитывалось ровно четырнадцать голов, и все они были высшими упырями первой волны обращения, которых Альбинос лично отобрал из лучшего штурмового батальона Центральных сил безопасности.

Одетые в чёрные походные мундиры и кожаные портупеи, с автоматами Калашникова и короткими помповыми ружьями за спинами, эти бледные, как вываренная кость, широкоплечие парни с набухшими чёрными венами на шеях и багровыми в отсветах костров глазами расхаживали между клетками и бочками с огнём с вальяжной, сытой наглостью тюремных надзирателей, которым вдруг разрешили пустить на мясо собственных заключённых. Трое упырей сидели на капоте одного из автозаков, прямо из горла передавая по кругу стеклянные литровые бутыли с донорской кровью, захваченные в какой-то районной поликлинике, а ещё двое на галерее второго этажа лениво поглядывали вниз через каменные перила.

Сам же хозяин этого ночного базара устроился с восточным комфортом под широким каменным сводом центральной купеческой ложи на первом этаже, прямо напротив клеток.

Полковника Фуада Селима трудно было спутать с кем-то из его подчинённых. Это был грузный, короткошеий детина лет пятидесяти с огромным бочкообразным торсом и бритым наголо черепом, поперёк которого от виска до затылка тянулся старый розовый рубец от удара кастетом. На нём был расстёгнутый на пузе чёрный кожаный плащ поверх генеральского кителя с золотыми орлами на погонах, а толстое, с обвисшими бульдожьими брылями лицо после обращения в вампира стало похожим на ком серого свиного сала, на котором под густыми чёрными бровями хищно поблёскивали маленькие красноватые глазки.

Селим сидел в глубоком резном кресле, закинув ногу в начищенном хромовом сапоге на колено, и брезгливо вытирал белым шёлковым платком свои толстые пальцы и подбородок, залитые свежей алой кровью, а у его сапог на расстеленном бухарском ковре лежало только что выпитое досуха, ещё подрагивающее в предсмертной судороге тело молодой девушки в голубых джинсах.

– Слабая кровь пошла в городских кварталах, совсем жидкая, со вкусом страха и пыли, – пророкотал полковник густым, хриплым басом, который в каменном колодце двора отлично долетал до четвёртого этажа, и небрежно пнул носком сапога мёртвое тело у своих ног, приказывая двоим подручным оттащить его в угол к груде таких же высохших трупов за автозаками. – Эй, капитан Махмуд! Когда приедут машины от господина Белого? Он требовал к полуночи отобрать ему двадцать самых здоровых и молодых для его подземной лаборатории и для кормления Древнего, а вы привезли мне из Шубры каких-то тощих очкариков и старух!

Один из бледных офицеров у клеток торопливо вытянулся по стойке смирно, приложив руку к чёрному берету:

– Разрешите доложить, господин полковник! Конвой из Эль-Карафы выйдет через час, как только основные стаи гулей отойдут от южной крепости наёмников! Господин Аль-Абьяд передал по рации, чтобы мы погрузили все шесть клеток в грузовики и сами полным составом прибыли к полуночи в мавзолей султана Баркука – сегодня на рассвете начинается прорыв внешнего кольца у Суэцкой дороги, и ему нужны все стрелки до единого!

Лежавший рядом с Пьером на крыше Драгон медленно перевёл взгляд с распластанного на ковре тела замученной девушки внизу на сытую, лоснящуюся от чужой крови физиономию полковника Селима в кресле, и на лице блондина не осталось и следа прежней весёлой беспечности. Пальцы наёмника с такой силой сжали пистолетную рукоять укороченного пулемёта Minimi, что перчатка сухо скрипнула по пластику.

– Пьер, – совсем тихо, сквозь стиснутые зубы шепнул Лях, не отрывая взгляда от двора. – Я знаю, что этот жирный боров в кожаном пальто нужен тебе живым для разговора. Но дай мне слово, что когда он расскажет нам всё про своего белого хозяина, ты отдашь его мне на три минуты. Я хочу посмотреть, как эта тварь будет визжать, когда я засуну ему его золотые погоны прямо в глотку вместе с серебряной гранатой.

– Он весь твой, как только назовёт код от нижнего шлюза под мечетью, – так же тихо ответил Дюбуа, в чьих серых глазах под прорезью маски с черепом стоял сухой, безжалостный лёд.

В эту секунду в наушниках рации дважды коротко щёлкнула тангента Эль Турко с вершины минарета, а следом раздался тихий доклад Матео снизу:

– Мы у ворот, Пьер. Тарик с Турком только что синхронно уложили четверых часовых снаружи и перерезали глотки их цепным шавкам без единого писка. Я поставил обе мины с серебрянымдовеском прямо в арках на неизвлекаемость и заблокировал створки ворот цепями. Мышеловка захлопнулась, можно начинать концерт.

Штурм двора караван-сарая султана аль-Гури занял от первого броска до последнего выстрела ровно сорок секунд, и за эти сорок секунд у четырнадцати отборных вампиров полковника Селима не появилось ни единого шанса понять, с какой стороны на них обрушилось небо.

Пьер и Драгон не стали открывать огонь сразу со стрелкового оружия – начинать бой с упырями, у которых скорость реакции вчетверо выше человеческой, нужно было с того, чтобы сначала лишить их зрения и пространства для прыжка.

По короткому кивку командира оба наёмника на крыше четвёртого этажа одновременно выдернули кольца из четырёх тяжёлых американских гранат – двух светошумовых М84 с магниевым зарядом на восемь миллионов кандел и двух дымовых фосфорных М15, – выждали по две секунды, чтобы запалы сработали прямо на подлёте к брусчатке и никто внизу не успел отшвырнуть банки ногой, и точно бросили их вниз в четыре угла двора, подальше от стоящих в центре клеток с живыми пленниками, но прямо под ноги группам охраны у костров и кабин автозаков.

В тот же миг снизу, из узких смотровых щелей в запертых главных и задних воротах, в двор влетели ещё две такие же фосфорные банки, пущенные руками Матео и Тарика.

Шесть оглушительных, слившихся в один чудовищный грохот взрывов разорвали ночную тишину каменного колодца.

Светошумовые заряды в замкнутом четырёхэтажном пространстве ударили по сверхчувствительному слуху и расширенным в темноте зрачкам ночных хищников сокрушительным молотом, а четыре килограмма распылённого взрывом белого фосфора в одно мгновение превратили все выходы из двора и углы под аркадами в ревущие кусты белого, прожигающего камень до шлака пламени с температурой в две с половиной тысячи градусов. Троих упырей, сидевших на капоте автозака с бутылями крови в руках, накрыло горящими хлопьями фосфора с головы до пят в первую же секунду: стекло и кровь брызнули в стороны вперемешку с жидким белым огнём, и бывшие спецназовцы с диким, нечеловеческим визгом покатились по булыжнику живыми пылающими факелами.

И прежде чем остальные одиннадцать охранников Селима и сам полковник под сводом ложи успели протереть ослеплённые магниевой вспышкой глаза, сверху, с парапета крыши и с балкона минарета, да снизу от обоих ворот по двору одновременно ударили десять мощных кварцевых прожекторов жёсткого ультрафиолетового спектра.

Чёрный средневековый колодец караван-сарая залило таким плотным, ослепительным фиолетово-синим сиянием, словно посреди ночи прямо над крышами Хан-эль-Халили зажгли маленькое искусственное солнце.

Под прямыми лучами кварцевых галогенок бледные лица и открытые кисти рук сбившихся в кучу между клетками вампиров мгновенно задымились сизым парком, покрываясь волдырями солнечного ожога, а в клетках пленники повалились на железный пол, закрывая головы руками от начавшегося сверху светопреставления.

– С добрым утром, господа жандармы, проверка паспортного режима! – во всю глотку рявкнул сверху Драгон, вскакивая в полный рост за каменным зубцом крыши, упирая сошки своего короткого пулемёта Minimi в край глиняного парапета и зажимая гашетку обеими руками.

Сбоку под рубахой в треснувших рёбрах от жёсткой вибрации приклада тут же отозвалась глухая, тупая боль, пробившая даже американскую химию, но блондин лишь злобно оскалился и повёл длинную, непрерывную пулемётную струю сверху вниз по мечущимся в синем свете прожекторов чёрным фигурам охраны.

С высоты четвёртого этажа стрелять по замкнутому двору было всё равно что расстреливать рыбу в бочке.

Тяжёлая двухсотпатронная лента калибра пять пятьдесят шесть, снаряжённая через один экспансивными пулями с серебряной пудрой и зажигательными трассерами, неслась в приёмник пулемёта со скоростью двенадцать выстрелов в секунду, осыпая каменный карниз дождём горячих гильз. Сверху было отлично видно, как свинцово-серебряный ливень буквально пришивает ослеплённых упырей к булыжной мостовой: при каждом попадании в грудь, спину или голову из чёрных мундиров спецназовцев со свистом вырывались фонтаны кипящей белой пены и голубых фосфорных искр, тела вскидывало и крутило на месте, а те, кто пытался отпрыгнуть от пулемётной косы к спасительным аркам ворот, натыкались в дыму на выставленные Матео противопехотные мины.

Когда двое потерявших ориентацию вампиров с разбегу влетели в дым у конюшенного прохода, задев ногой тонкую кевларовую нить растяжки, в арке глухо и страшно рявкнул модифицированный корсиканцем «Клеймор». Семьсот стальных шариков вперемешку с полкилограмма крупной серебряной картечи и чесночной пастой ударили навстречу бегущим на высоте пояса плотным веером, за сотую долю секунды перерубив обоих упырей пополам и разбросав их дымящиеся, обугленные куски обратно к колёсам клеток.

Пьер работал в десяти шагах левее Ляха, контролируя из своей бельгийской винтовки FN FAL и автоматического дробовика ярусы балконных галерей и центральную ложу полковника.

Двое часовых со второго этажа попытались было пробежать по каменному карнизу к внутренней лестнице, чтобы подняться на крышу и ударить стрелкам во фланг, но Дюбуа встретил их на середине перехода тремя выстрелами из «Атчиссона» сверху вниз. Крупная серебряная картечь двенадцатого калибра с десяти метров снесла обоих со ступенек вместе с резными деревянными перилами, сбросив изрешечённые, шипящие серебряным паром туши прямо в горящую бочку с углём внизу, а ещё двоих стрелков у машин с олимпийским спокойствием уложил с минарета Эль Турко – две тяжёлые пули «Маузера» одна за другой разнесли им затылки в клубах белого дыма.

Через двадцать пять секунд после начала штурма во дворе караван-сарая из всей личной гвардии Селима не осталось на ногах ни одной живой или мёртвой твари – только четырнадцать обугленных, догорающих от внутреннего фосфора и серебра трупов в чёрной форме валялись в лужах кипящей сукровицы между клетками с оглушёнными, но абсолютно целыми людьми.

Оставался только сам полковник Фуад Селим.

Бывший командир карательного полка оказался гораздо живучее и хитрее своих подчинённых. В первую же секунду, когда во дворе рванули светошумовые гранаты и сверху ударили синие лучи ультрафиолета, грузный полковник не выскочил на открытое место под пулемёт Ляха, а мгновенно опрокинул перед собой массивный дубовый стол в глубине каменной ложи, нацепил на нос тёмные зеркальные очки-авиаторы и укрылся за метровой колонной арки.

Но когда стрельба во дворе на миг стихла, пока Драгон перезаряжал пулемёт, а Матео с Тариком уже выбивали засов на главных воротах, чтобы войти внутрь, Селим понял, что оставаться в каменном мешке – значит сгореть заживо.

С быстротой, которую трудно было заподозрить в его бочкообразном стодесятикилограммовом теле, полковник в развевающемся чёрном кожаном плаще метнулся из-под арки первого этажа прямо к стоящим в центре двора железным клеткам. В два неуловимых скачка взлетев по капоту автозака на крышу верхней клетки с людьми, где по нему нельзя было ударить из гранатомёта или пулемёта, не задев пленников под ногами, огромный упырь со звериным рыком оттолкнулся сапогами от стальных прутьев и совершил чудовищный шестиметровый прыжок вверх и в сторону – прямо на деревянный карниз балкона второго этажа, намереваясь в три таких же прыжка по галереям вылететь на внешнюю крышу базара прямо на позицию Пьера и уйти верхами в ночной лабиринт.

– Куда полетел, птичка жирная, а расплатиться за ужин⁈ – заорал Драгон, пытаясь развернуть ствол своего пулемёта за мелькающей между колоннами второй и третьей галереи чёрной тенью, но Селим двигался зигзагами так быстро, что очередь лишь выбила щепу из балок за его спиной.

Дюбуа не стал дёргать ствол дробовика по мелькающим балясинам – он знал, что на такой высоте и скорости у них есть человек, который видит всё поле сверху.

– Турок, он идёт по восточной стенке на третий ярус к нашему углу! – коротко бросил Пьер в микрофон, сам отступая на два шага от края парапета крыши и беря на прицел «Атчиссона» тот участок карниза, куда через две секунды должен был выпрыгнуть снизу полковник. – Останови его на прыжке, только голову не задень!

На верхней площадке минарета в девяноста метрах позади и выше караван-сарая Эль Турко даже не шевельнулся всем телом – только ствол его тяжёлого «Маузера» SP66 на сошках плавно, на два градуса сместился вправо, сопровождая в двенадцатикратной цейсовской оптике взлетающую со второго этажа на третий массивную фигуру в кожаном плаще.

Стрелять по бегущему со скоростью борзой собаки упырю между колоннами было рискованно даже для лучшего снайпера Легиона, но в каждом прыжке в высоту у любого тела из плоти и костей есть одна мёртвая точка – та самая верхняя фаза параболы перед приземлением на перила, где скорость на десятую долю секунды падает до нуля и цель зависает в воздухе неподвижно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю