Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 42 страниц)

55. Флагман

Нет.

– Разорвите их в клочья, братья! Пусть их жизни искупят их грехи!

Нет.

– Не сдавайтесь, сыны и дочери Империума! Уничтожить всех нолей!

НЕТ.

– Уничтожить фанатика! Очистить порочных! Великий Генерал с вами!

Этого не может быть. Мы же почти сбежали. Я собиралась все исправить. Мы были так близки.

Воздух пропитался звуками страданий: крики и вопли ужаса, соперничающие с перекрывающим сирены ревом Революционного гимна, звучной песнью Госпожи Негоциант, хихикающим ликованием бойни Обители.

Палуба была завалена следами кровавой жатвы: стонущие тела, растоптанные ногами, оторванные конечности, исковерканные, разбросанные, словно ошметки пепла, сломанное оружие, дымящиеся механизмы, перемешанные с плотью. Все это образовывало барьер резни, который я бы не смогла пересечь, даже будь я еще не изранена.

Как? Как?!

Я получила ответ, когда из серой мглы выступила горная вершина. Мы летели все ниже, горы стали ближе. С утесов на веревках спускались обительщики. Они карабкались на борт, чтобы вступить в бессмысленную схватку. Революционеры и имперцы были вынуждены защищаться от абордажников.

Какой бы ни был изначально порядок рукопашного боя, теперь все сломалось. Мечи превратились в хаотично молотящую сталь. Штык-ружья палили во все стороны. Крики взвивались в воздух чаще, чем арбалетные болты. Это был хаос. Настоящая резня.

Невозможная.

И как, мать его ети, мы собираемся сбежать? Как, блядь, мне из этого выбраться? Мы были слишком сильно ранены, а их слишком много. Всего было слишком много, чтобы…

– Гори, язычник!

Вспышка пламени и стали. Ко мне подбежал обительщик, размахивая факелом и клинком. Его боевой клич был злорадным смехом, ему не мешали многочисленные раны. Его шаг был бешеным скачем, ноги ожесточенно грохотали, когда он прыгал, его ухмылка была шире любого виденного мною клинка.

До мгновения, по крайней мере, как он разглядел направленного на него Какофонию.

Я нажала на спуск. Щелкнул курок. Руина ударила врага прямо в лицо. От звукового взрыва разметало зубы и раздробленные кости. Пролетев безвольной рыбиной, его тело упало в гущу схватки, и было под нею погребено.

– Глупо.

Шипение Какофонии едва слышалось на фоне грохота, но я все равно чувствовала его презрительное жжение. Он был прав – глупо. Глупо тратить выстрел на одного человека, глупо вообще было использовать револьвер. Даже то, как я нашарила патрон и зарядила его, разбередило раны.

Но у меня не оставалось выбора. Я была слишком разбита, слишком много крови потеряла, слишком глубоко ранена. Чтобы драться, бежать. Меня хватило только на то, чтобы спустить курок. Я не могла… не могла…

Я оглядела поле битвы. Револьвер заряжен и наготове, миг растянулся, как клинок ножа. Людей больше не различить. Все, что я видела – приливную волну крови и стали, в которой смешались, утонули и растворились солдаты, фанатики и маги. Больше не было людей. Больше не было битвы. Только море насилия.

Скоро оно подступит к моим ногам, накроет с головой, и я утону в нем, как все остальные.

Рука с Какофонией безвольно упала. Сердце ухнуло в живот.

Требуется многое, чтобы женщина с магическим револьвером почувствовала себя безнадежной. Но я всегда знаю, если в игре нет шансов, с первого взгляда. Даже если близнецы и Агне еще не сбежали через портал, я никогда не пройду сквозь эту резню.

Нам вдвоем не выжить. Никаких спасательных лодок, канатов, надежд на спасение в последнюю секунду. Все будет уничтожено.

Не сбежать. Эта мысль породила во мне волну ужаса. Не сбежать, не побороть, не…

Мысль прервалась волной жара, пробежавшей от кисти по локтю, к плечу, по груди. Я глянула на раскаленный кусок меди в руке. И он смотрел на меня в ответ, ухмыляясь.

Без всяких слов, он рассказал мне, чем все закончится. Как все должно закончиться.

Я серьезно кивнула. И спокойно зарядила оружие, держа Лиетт поближе к себе. Я смотрела на поле битвы.

Ждала, когда оно нас поглотит.

– Нос.

Голос Лиетт. Полный того отчаяния, с каким она цеплялась за мою руку. Она смотрела на меня, с искаженным болью лицом, прижимая к груди сердце Старейшего.

– Иди на нос корабля, – выдавила она сквозь стиснутые зубы. – Мы должны… нам надо…

Она не смогла закончить, то ли от боли, то ли потому, что не понимала, какого хера происходит вокруг. Неважно, что именно. Если бы это были наши последние мгновения, если бы это было последним, что я для нее сделала…

Я бы вырезала всех и каждого убийцу в Шраме, чтобы дать ей необходимое.

Я прижала ее крепче к себе, обмотав нас палантином, и, взяв револьвер на изготовку, повела нас вниз по лестнице, обратно на палубу, огибая кабину рулевого.

Каждый шаг отдавался болью, даже излишне резкий взгляд мог сбить меня с ног. Но я продолжала идти. Переступая через тела, мимо сломанных человеческих тел, лежащих в крови. Их разум потерялся в кромешном ужасе. Обходя очаги потасовок, пригибаясь под выстрелами, разрывавшими схватки. Вокруг всплесков магии, кровавым путем, что проложил промчавшийся сквозь поле битвы Паладин, пока обительщики, цепляясь за него, тщетно рубили металлическую оболочку.

Шаг за шагом, вздох за вздохом, я вытаскивала нас из кровавого месива, огибая кабину и направляясь к носу. Здесь, на фоне завывающего ветра и облаков, царило болезненное спокойствие. Палубу не заваливали тела и сломанное оружие. Шум мотора аэробля заглушал звуки схватки. Носовая фигура Великого Генерала, предостерегающе простирая руку к миру, над которым мы пролетали, продолжала безмятежно смотреть вперед, не подозревая об ужасах, творящихся у нее за спиной.

Или, может быть, то, что ждало его впереди, просто-напросто интереснее.

Почти высвободившись из объятий гор, под вуалью облаков открылся мир. И раскинулась Благодать, ее поля и холмы, тянущиеся в бесконечность. На склонах то и дело виднелись поселения, словно странные растения или грибы, прячущиеся в тени огромных деревьев.

Перед нами предстало то, что Джеро надеялся уничтожить. То, что надеялся разрушить Два-Одиноких-Старика. То, куда я помогла привести войну.

Войну…

Я видела другие аэробли далеко впереди. За исключением одного, корпуса судов разрывали на части птицы и магия. Оставшийся Железный Флот плыл над Благодатью, над ее полями…

Над ее поселениями.

«Ты остановила Джеро, – сказала я себе, и дыхание перехватило. – Ты забрала свисток. Ты сорвала их план. Сигилы теперь не сработают. Ты их остановила. Ты всех спасла. Ты их остановила».

Надежда умеет пытать временем. Долгий холодный страх, который накапливается в груди, пока ты отчаянно желаешь, чтобы все стало лучше, чем есть, дурманит голову. Секунды складываются в часы, часы в дни. И каждый вдох, что ты делаешь или задерживаешь, ожидая события – это агония.

Именно это я испытывала, глядя на Флот. Пока я смотрела – минуты, часы, дни, я уже не понимала, – как он застыл в воздухе, как ложь, о которой ты пожалеешь, или, как правда, которую ты никогда не хотел сказать. Пока я ждала. Пока я смотрела. И сдерживала вдох.

Пока очень далеко, настолько, что я могла бы счесть это обманом зрения, брюхо первого аэробля не раскрылось. И крошечная черная штучка, незначительная, совершенно невнушительная, упала на землю.

И дом исчез.

Из земли вырвался столб огня. Отсюда он казался таким мелким, что можно было закрыть глаза и притвориться, что ничего не случилось. А потом упала еще одна. И еще. И над Благодатью расцвел пламенный сад.

Я вспомнила, каково это, смотреть с высоты на море огня.

И тех, кто в нем тонул.

– Нет.

Мой голос. Сорванный. Слабый. Потерялся на ветру.

– Нет.

Разрывая горло изнутри.

– Они это сделали, – прошептала я. – Эти сраные… эти мудилы… эти… эти…

Что толку от слов? Слова не вернут бомбы. Они бессильны объяснить, зачем Революция сбрасывала бомбы на поселение в наказание армии. Они ничего не смогут исправить…

И все же.

– Это несправедливо, – сказала я себе. – Я его остановила. Я все это остановила. Они не могут этого делать. – Я стиснула зубы. – НЕ МОГУТ!

– Ты и правда так думаешь?

Голос. Мысль? Нет…

– Нужно ведь так немного, чтобы убедить их причинить самим себе вред.

Биение сердца.

– Время идет, рушатся горы, высыхают реки. А они все равно убивают себя безо всякой причины.

В моей голове. В моем теле. В моей крови.

– Ну, что ж.

Впереди, среди облаков, на нашем пути вырисовывалась горная вершина. Величественная, искривленная, похожая на указующий перст.

– Может, поэтому они нас так очаровывают?

Только разглядев множество черепов животных, служивших ей головой, я поняла, что это не гора.

И тут до меня дошло.

Аэробль застонал и внезапно замер, заставив нас проскользить по палубе и врезаться в перила. Тело взорвалось болью, и мне едва хватило сил отползти в сторону, когда колоссальная рука из колючей лозы, деревьев и прутьев дотянулась и схватилась за корпус корабля. Каждый палец был больше меня в два раза. За ней протянулась вторая, и еще. Три уродливые конечности вцепились в аэробль, не давая ему сдвинуться.

Они оттянули перила вниз. Из-за края аэробля выглядывало жуткое месиво из черепов, костей, связанных вместе проволокой и веревками. У меня открылся рот. Я стиснула Лиетт, уставившись на него.

Чучело уставилось в ответ.

Оно отличалось от того, что было в Терассусе. Крупнее, яростнее, больше черепов и конечностей. Но я знала этот взгляд. Я знала огонь, пылающий внутри тела из костей и древесины. Я знала, что его сердце бьется ровно в такт моему.

– Я тебя чувствую, – прогрохотало из деревянного тела; голос был слишком мягким для такого уродливого существа. – Я чувствую, как твое тело рассыпается. Как клубятся в тебе мысли, – связка его черепов по-птичьи наклонилась вбок. – Это страх? Или любовь? Или все вместе? Или ты настолько примитивна, что теряешься в догадках, как я тебя нашел? Если бы я мог ответить и не сломить тебя.

Щепки и ветки сыпались с него при движении. Огромная туша повернулась к Лиетт, в пустых глазницах многочисленных черепов горел огонь.

– Если бы у нас было время.

Без раздумий, не успев сделать вдох, я загородила ее собой. Наставила на чучело Какофонию, навела его ухмылку на огромные головы. Здоровенная масса дерева, пламени и костей, похоже, особо не впечатлилась.

Не то чтобы я могла понять наверняка – все-таки это куча связанных, мать их, черепов.

– А, погоди-ка. Я узнаю то чувство, что поглощает тебя, – из груди чучела вместе со столбом дыма вырвался тяжкий вздох. – Это зияющая тщетность. Зарождающееся осознание того, что все, чем ты обладаешь, все, что ты можешь сделать, все, что есть ты – этого не хватит. Никогда не хватит. Это чувство таится в каждой молитве, в каждой отчаянной надежде.

Чучело перегнулось через перила. Лиетт сжала мою руку, и мы вдвоем попятились от сыпанувших с чучела пепла и щепок, когда нас накрыла его тень.

– Мои приверженцы тоже его источают, – зашипело оно. – Если бы ты могла чувствовать их так, как я. Пыл их преданности, порывы их страха – и чистый экстаз от ощущения, как оба этих чувства одновременно ломаются. Как и им, я предлагаю вам спасение.

Я видела его первый раз. Вспышка света и боли по глазам, как отголосок в тянущей старой ране. Я смотрела внутрь чучела, за переплетенные кости, за кровь и пламя, в его горящее сердце. В его глаза, неотрывно наблюдающие за мной.

Видящий Бог смотрел на меня. Он протянул ко мне одну из рук, маня.

– Отдай мне то, что принадлежит мне, и я верну тебе все, – произнес он. – Безопасность. Сохранность. Вам лишь нужно убедить себя, что эти вещи достижимы. Все, чего жаждет слабый человек. Все, в жажде чего ты боишься признаться. Оно может стать твоим. Просто верни мне брата.

Его деревянные пальцы вытянулись, скрипя и щелкая. Он раскрыл исполинскую ладонь.

– Верни Старейшего.

Старейшего?

Брата?

Дерьмо. Блядство. Да твою ж мать.

Как думаешь, можно ли сделать более пугающим десятиэтажное чудовище из костей и огня, которое способно тебя раздавить одним пальцем? Так вот, десятиэтажное чудовище из костей и огня, которое, к тому же сраный Скрат – точно страшнее.

Эта тварь – монстр, чучело, Видящий Бог, похер, как его называют его долбанутые последователи – не был ни богом, ни спасителем. Это был паразит. Зловонный клещ, оседлавший носителя, пьющий его кровь. Что он предложил Обители, чтобы они за ним последовали? Знали ли они вообще?

Я не знала. Но я знала, что он мне предлагает.

Мое сердце трепыхалось в такт его огням. Я чувствовала вибрацию его голоса внутри, как он читает мои чувства, словно они написаны на стене. Я слышала данные им обещания, его искренность. Интересно, как легко протянуть ему руку в ответ и все получить.

Но для этого… мне пришлось бы сперва ее отпустить.

Я снова посмотрела на Лиетт. А она – на меня. Ни боли в глазах, ни страха, ни презрения. Он говорил с ней, как и со мной, сулил награду, то, что она не могла даже выразить словами.

Интересно… хлынули ли видения обо мне в ее разум так же, как видения о ней затопили мой? Наши глаза встретились. Она едва заметно улыбнулась, мягко и нежно, как в первый раз. Она крепко сжала мою руку.

Я знала, каким будет наш ответ.

Я повернулась к чучелу. И улыбнулась ему. Закрыла глаза и подняла руку…

И спустила курок.

Руина разбилась о его черепа. Звуковой взрыв разворотил кости и дерево, отправив пару огромных черепушек в полет. Оставшиеся пустые глазницы уставились на меня. И мне подумалось, уж не разочарование ли я вижу?

Может быть.

Даже если и нет, то по виду занесенного кулака я точно поняла, как он разочарован. Он задрал его высоко в небо…

И обрушил на нас.

Всегда думала, что хочу песню о своей гибели. Как про времена больших пожаров и кровавых войн, о которых пели в тавернах, как только все выпивали на два стакана больше нужного. Или, может, хочу торжественную балладу, вроде тех, что пели барды на улицах. Балладу, где я сложила меч и растворилась легендой.

Что-то мне подсказывало, что оставшегося от меня на песню не хватит.

Но если бы осталось…

Надеюсь, это будет что-то медленное. Мягкое и нежное. Похожее на песни, которые девушки поют своим возлюбленным. Или матери детям, чтобы поскорее уснули. О том, что Сэл Какофония смотрела на приближающийся финал своей жизни, уткнувшись носом в волосы любимой, сжимая ее пальцы, нежно поглаживая шрам на ее ладони, и когда все случилось…

Оказалось совсем не больно.

Я закрыла глаза. Вдохнула холодный ветер. По венам струилось тепло, не обжигающее, не злое. И рядом с Лиетт я ждала.

Я почувствовала, как палуба подо мной сдвинулась. В бок ударило резким порывом. А потом…

Я услышала крик.

От истошного вопля моя кровь вскипела. Отголосок боли, которую не может выдержать тело человека. Я открыла глаза и увидела, что кулак чучела, зависший в паре метров над моей головой, замер и дрожит.

Его деревянная рука начала меняться. Темно-красный цвет сменился бледно-серым. Древесина застонала и заскрипела, истончаясь, становясь хрупкой и покрываясь белесым налетом. Ветки и сучья стали бледным камнем, разломились и осыпались пылью.

Как тело Старейшего.

– За все вечности, со всей своей великой мудростью, я так понимаю, ты до сих пор не разобрался, как это все работает?

Голос, насмешливый и ехидный, как зазубрины на старом ноже, вонзился мне в уши. Я обернулась и увидела человека, хрупкого, согнувшегося под революционным мундиром. Он приближался, вытянув руку.

И его глаза были черны, как смоль.

– Воистину, – пробормотал Калвен Приверженный, командующий Железным Флотом, – твои принципы ослабли.

Приверженный сжал руку в кулак. Кулак чучела взорвался каменным крошевом, брошенным по ветру. Чудовище смотрело, как его плоть, превратившись в прах, рассеивается, оставляя отломанную культю.

– Брат, – поприветствовал он.

– Брат, – отозвался Приверженный.

– БРАТ?! – заорала я, переводя взгляд с одного на другого. – Так вы сраные родичи?!

– У нас одно происхождение, – горько улыбнулся Приверженный. – Но мы не семья.

Не обращая внимания на зависший над ним ужас, Калвен спокойно шагнул вперед, заложив руки за спину. Он глянул на чучело и усмехнулся с тем отвращением, с каким смотрят на кучку мусора.

– Должен ли я понимать, что ты решил вопреки опыту и мудрости, бросить мне вызов? – спросил он у чучела. – Или ты всего лишь стремился воссоединиться?

– У меня нет ни малейшего желания терпеть твое присутствие, как и любого из наших своенравных сородичей, – пророкотал монстр в ответ. – И все же, я вижу на твоем лице высокомерие? Когда ты этому научился?

– Приходит с силой, – ответил Приверженный, и его лицо озарилось злой улыбкой. – Как и ненависть. Презрение. Ужас. Все, чем мы жертвовали ради нее, все, в чем нам было отказано, истекает из этой земли. От каждого существа на этой несчастной оболочке из грязи.

Его улыбка погасла.

– Но ты, конечно, уже это понял. Я видел твоих питомцев.

– Питомцев? – изумилась я. – В смысле… обительщиков?

– Мои последователи дают мне, сколько могут, – проговорило чучело. – Но я не заинтересован ни в тебе, ни в твоих ненормальных приспешниках.

– Неужели? – протянул Приверженный. – Я предполагал обратное, учитывая, что сейчас твои убивают моих.

– Черт, – пробормотала я Лиетт, отступая. – Черт. Обитель, Революция – оба подчиняются этим… этим…

– Я пришел за Старейшим, – отозвалось чучело. – Когда мне вернут брата, можешь забирать свои игрушки и заставлять их маршировать, сколько тебе заблагорассудится.

– Мне казалось очевидным, что я не собираюсь этого делать, – отрезал Приверженный. – Хотя ты никогда не оправдывал ожиданий. Возможно, это моя ошибка. Зачем мне отдавать тебе нашего брата, когда я только что освободил его из клетки, а, Мудрейший?

– Не путай свою надменность с интеллектом, Сильнейший, – рыкнуло в ответ чучело. – Ты здесь только потому, что был изгнан в числе первых. Знания Старейшего будут потрачены впустую на твою разлагающуюся оболочку.

– Изгнан? – выдавила я. – Мудрейший? Сильнейший? Да что за хе…

– Вопреки тому, во что ты можешь верить, – Приверженный обратил на меня пустой и темный взгляд, лицо исказила гримаса презрения. – Твои бестолковые междометья не очаровательны, не полезны и не желанны. Тебе больше нечего нам предложить?

– На самом деле, – ответила я, поднимая револьвер, – есть.

И выстрелила. Руина вылетела прямо в его сморщенную рожу.

Замедлилась.

Остановилась.

В считаных дюймах от его носа. Повисла в воздухе, неразорвавшаяся и бесполезная. Левая бровь Приверженного дернулась. И все развалилось. Патрон раскололся ровно пополам, содержимое просыпалось. Пустая металлическая оболочка упала на кучку бесполезной пыли.

– Дерьмово, – прошептала я.

– Весьма, – ответил Приверженный.

Он поднял руку, направил на меня палец и согнул его. Меня пронзил огненный разряд. Он затопил мое тело, каждую клеточку мышц и каждую капельку крови. Ноги подкосились, руки обвисли, мозг перестал работать. Все, что во мне осталось – достаточно воздуха в легких, чтобы закричать.

И я заорала.

– Двести шесть костей, семьсот с лишним слоев мышц, – с презрением проговорил Приверженный. – Клубок хрупких нервов, скопление газов и жидкостей, связанных воедино комком мягкого серого вещества.

Он согнул палец еще немного. У меня не стало и голоса.

– Это все, что нужно для твоего создания. Не более чем собрание блестящих деталей и удачи.

Еще чуть-чуть. И у меня не стало дыхания.

– А чтобы разобрать тебя?

Он снова согнул палец.

– И того меньше.

Мое сердце перестало биться.

Бездыханная. Умирающая. Разваливающаяся. Я не знала. Я не могла думать. Только не когда темнота окутывала меня, и я изо всех сил пыталась найти остатки голоса, чтобы позвать ее, не когда я пыталась дотянуться до револьвера, до нее, до чего-нибудь руками, которые больше не работали.

Когда я оцепенела от боли, чучело замерло. Его титаническое тело исторгло стон, наполненный болью, которую не могли передать черепа. Огонь в его груди начал угасать, наружу вырывались клубы дыма и пепла. Ветер подхватывал их, рассеивая.

Останься в моей голове хоть капля крови, я бы удивилась. Хорошо бы еще я могла чувствовать что-то кроме животной паники, бьющейся внутри тела. Но я не могла. Ничего не помогало.

Мое тело мне не повиновалось. Легкие не наполнялись. Сердце не перегоняло кровь. Я была на пороге сме…

– СТОЙ!

Мгновение. Слово. Взмах ресниц.

И все остановилось. Огонь. Боль. Я снова могла дышать, могла чувствовать. Видеть Лиетт, стоящую передо мной, широко раскинув руки.

Сжимающую Старейшего.

– Серьезно? – Приверженный вздернул бровь. – И это все, что нужно? Предсказуемо. Но приемлемо.

Он протянул руку.

– Верни Старейшего, забирай свою коллекцию плоти и уходи. Считай это нашей единственной милостью…

– Второй закон.

– Я не…

– Второй закон гласит, – повторила Лиетт сквозь зубы, – «Вольнотворец, приняв помощь, обязан справедливо отплатить за нее любым необходимым способом». – Она прищурилась, крепче сжимая в кулаке Старейшего. – Любого, кто мне помогает, каждого, кто мне помогает, я никогда не покину.

Она наклонилась и притянула меня к себе. Ее тепло просочилось в меня. Ее запах ударил в нос.

– Всегда, – по ее щекам заструились слезы. – Любой ценой.

Усмешка Приверженного сменилась разочарованным хмурым взглядом.

– Цель, стоящая за человеческой приверженностью к бессмысленному драматизму, продолжает от меня ускользать. Должен ли я предположить, что ты не отдашь Старейшего?

Лицо Лиетт вспыхнуло той жгучей яростью, что раньше доставалась только мне. Она открыла рот для упрека, вызывающей речи, а может, просто для пары крепких ругательств. Но что бы она ни собиралась сказать, оно так и не сорвалось с ее губ. Гнев улетучился, вместе с ним ушла ярость с лица. Она крепко прижала Старейшего к груди и прошептала два слова, которые я никогда не хотела бы от нее услышать.

– Прости меня.

Приверженный улыбнулся.

– Уверен, Старейший оценил бы все эти сантименты, если бы мог.

– Я сказала это не Старейшему. И не тебе.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась. Мягко и нежно. Виновато.

– Нет!

Это был мой крик.

Моя вскинувшаяся рука, когда она подняла Старейшего над головой.

Я пыталась ее остановить.

Но не успела.

Глаза Приверженного расширились. Он тоже протянул жуткую руку, уставился жуткими глазами, тщетно.

В следующее мгновение я уже не могла его видеть. Ни Лиетт. Ни еще что-нибудь вокруг.

Звуки умерли – гул ветра, крики бойни, шум аэробля. Цвета потухли – серое небо, кровь на моих руках. Мир исчез, поглощенный мощным светом, спектром цветов, слишком прекрасных, чтобы смотреть на них, слишком ужасных, чтобы отвести взгляд. На Старейшем появилась трещина.

Свет взорвался.

Огромный столб переплетающихся оттенков устремился к небу, расплескался, образуя над нами нимб. Я смотрела на него пылающими глазами, не в силах отвернуться, разинув рот в беззвучном вопле. Это было прекрасно. Невероятно. Неописуемо.

Старейший. Скрат. В чистейшей, первозданной форме.

Он завис в воздухе – на секунду или на двадцать лет и два дня, я не знала. Такой сияющий, не терпящий никакого другого света, что мог бы оттенить его красоту. И хотя мой слух был слишком примитивным и бесполезным, чтобы принять это, я, думаю, если бы напряглась, смогла бы услышать песнь, заключенную в единственную совершенную ноту.

Она была… печальна.

Затем огромный столб света дернулся, затрепетал, и колонна его обрушилась. С неба, из другого мира.

На Лиетт.

Свет хлынул в нее через рот, глаза, через все поры. Сияние разрывало ее на части, грозило разметать на кусочки. Ее рот приоткрылся, песнь взлетела в небо. Но все, что я слышала – ее крик.

Я заставила себя встать, невзирая на боль. Заставила себя бежать. Прыгнуть.

Когда свет и песнь исчезли, когда вернулся мир вокруг, она упала в мои объятия.

– Дура! – ощерилась я, притягивая ее ближе, слезы жгли щеки, руки ныли от невозможности все исправить. – Дура, дура, сраная дура! Какого хера ты это сделала? С хера ли ты думала, сработает?

– Резонный вопрос.

Приверженный стоял. Руки за спиной. Равнодушный к тому, что видел.

– Старейший всегда с неохотой занимал сосуд, – заметил он. – Наш дорогой брат всегда был излишне деликатен. Должно быть, они пришли к этому выводу вместе, Старейший и женщина. – Калвен пожал плечами и вытянул руку. – И все же разделить их не составит труда. Разве что будет грязно.

Я не могла заставить себя встать и сразиться с ним. Не находила причины встать без нее. Не смогла придумать лучшего, кроме как притянуть ее еще ближе, прижаться щекой к щеке и ждать. Пока темнота поглотит нас обеих.

– Брат.

Я посмотрела вверх. Приверженный тоже. Мы оба увидели занесенный в небо кулак чучела.

– Слово.

Весомый удар. Всплеск пламени и дерева. Металлический вопль, пронзивший воздух, кожу и сталь.

Кулак чучела пробил палубу, образовав в корпусе чудовищную дыру. Двигатели аэробля взвизгнули, когда чучело выпустило его из хватки. Фигура Великого Генерала вонзилась монстру в грудь. Извержение пламени стало концом его тела.

Когда чучело развалилось на куски, я успела удивиться, не увидела ли я исторгшийся из него столб света.

Палуба под нами яростно заходила ходуном, когда аэробль, словно железный зверь, обезумевший от боли, бездумно рванулся в небо. Нас швырнуло на перила. Я ощутила судорогу взрывов, когда корабль стал разваливаться на части. Его тонкие механизмы вскрикивали голосами пламени и оплавляющегося металла один за другим. Из корпуса полетели доски, трубы. Пропеллеры и крылья отломились, исчезли в серой пустоте. Тела, безвольные и истошно молотившие конечностями, падали, как снежинки, небрежно скинутые с плеча дорогого наряда. Голос корабля был полон агонии и скрежета металла, и земля понеслась нам навстречу.

Я всегда думала, что мою смерть восславят в песне. Но, может быть, мне просто не хотелось закончить еще одним телом в общей куче. Бессмысленным и неразличимым. Мне показалось неправильным, умереть по-другому, позволить всему, что сделала Лиетт, сделала ради меня, исчезнуть без песни.

Опера. Баллада. Или простецкий наигрыш.

Я не могла думать ни о чем другом.

Потому я крепко обняла Лиетт, закрыла глаза и зашептала единственную песню, которая пришла на ум.

– Айас ва Индария, – шептала я Лиетт, староимперский казался на языке совсем чуждым. Но песня все равно выходила та самая, которую я помнила с тех самых счастливых времен, когда я еще не была Сэл Какофонией, Алым Облаком, когда я не была никаким убийцей.

Когда я была кем-то другим…

…кем-то, кого я бы хотела встретить.

– Сэл.

Ее голос? Но… губы Лиетт не шевелились. И все же я его ощутила.

Как биение сердца.

Ее руки поднялись, механически жесткие. Корпус корабля вокруг нас начал дрожать и комкаться. Ее глаза широко раскрылись.

В них я видела только звезды.

Прежде, чем я успела спросить, заплакать, заорать или выругаться, палуба подо мной изменилась. Дерево обернулось водой, что-то мягкое и жидкое втягивало меня. Я держала Лиетт в объятиях, и нечто сомкнулось вокруг. Жидкость поглотила нас, трубы, металл, дерево и пламя. Они обернулись чем-то теплым, мягким, как одеяло.

И оно накрыло нас. Это сотворила Лиетт? Или кто-то еще… или…

Хотя какая разница?

Жить или умереть. В песне или в пламени. Пока она со мной, во мне нет страха.

Я притянула ее еще ближе и стала ждать, когда земля заберет нас обеих. Я знала, что когда это случится…

Будет совсем не больно.