Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 42 страниц)

19. «Отбитая жаба»

– Его имя Келтифан. Келтифан юн-Атторо.

Говоря это, Джеро не сводил глаз с горшочка с кремом в руке, товарища еще дюжины таких же хрупких на вид горшочков с яркими алхимическими порошками, растворами и парфюмами, которые я лишь мельком видела в витринах слишком приличных для таких, как я, лавок.

– Служит… пардон, служил судьей, удостоенный наград герой войны. Его дочь, пусть и талантливый маг, таковой, однако, не является. Главным образом потому, что он просил освободить ее от военной службы.

– И получил согласие? – Я в замешательстве нахмурилась. – Никогда не слышала, чтобы Империум отпустил мага из армии.

– Не болтай. Из-за этого лицо слишком дергается. – Джеро макнул в крем кругляш ткани и прижал к моей щеке, поверх шрама. – Короче, да. Если учесть, что Келтифан заимел внушительный список должников вдобавок к внушительному списку тех, кого он убил во имя Империума, ему разрешили удалиться в Терассус вместе с семьей и прожить остаток дней в роскоши и покое. На определенных условиях.

– Каких условиях? – спросила я, чем заставила Джеро поморщиться.

– Я что, неясно выразился, когда сказал не болтай? – пробормотал он, поспешно хватая кисть и выправляя что-то у меня на щеке. – Честное слово, у тебя как будто нет ни капли уважения к любому ремеслу, которое не приводит ко взрывам. – Восстановив душевное равновесие, Джеро продолжил труды. – Условий было несколько: убить определенных людей, сделать некоторые пожертвования, опять кого-то убить и так далее, – однако нас волнует лишь одно. Во время службы Империуму наш друг-судья считался непревзойденным наездником. Со спин великих птиц он про-вел больше сотни успешных вылазок против Революции. Неизменно покорный Империуму, он согласился и дальше продолжать разводить для своей Императрицы оякаев. Здесь их выводят, взращивают, обучают, дрессируют для охоты и войны, да Келтифан осыпает их таким обожанием, что у птиц перышко к перышку, когда их наконец отправляют на линию фронта, под революционные пушки.

Я бы сказала «очаровательно», однако Джеро был очень уж увлечен своим занятием.

– Полагаю, именно поэтому добрейший судья так любит устраивать приемы в честь каждого нового взращенного поколения, – педантично продолжал Джеро, нанося тонкие линии крошечной кисточкой. – Это его последняя возможность выразить любовь к птицам, прежде чем они отправятся умирать на войну, которой не понимают, за людей, чьих имен не знают.

– Звучит дороговато, – заметила я. – Куда дороже, чем просто отдать Империуму мага. Почему просто не отправил дочь?

На этот раз Джеро не стал отчитывать меня за болтовню. Он замер и уставился мимо меня, куда-то вдаль.

– Наверное, – произнес Джеро, – не хочет, чтобы она умерла.

Я не знала, что ответить. Это было неприятно слышать. И еще хуже – об этом думать. Но обошлось – Джеро не дал мне ни того, ни другого, продолжив работу.

– Не суть важно. Сегодня счастливый вечер и для нас, и для его птиц, которые сперва получат в свою честь роскошный прием, а потом улетят с шестью лихими незнакомцами вместо того, чтобы отправиться, ну, ты поняла, умирать страшной смертью под пушечным огнем. При условии, конечно, что вы с Агне не просрете всю затею. Вы с ней единственные, кто способен сойти за имперцев – ну, ты, она и близнецы, но я и близко не настолько пьян, укурен или туп, чтобы отправить этих двоих на приличный званый ужин, – продолжил Джеро. – Вы попадете внутрь, найдете подходящее для портала место, а остальное сделает Ирия.

– А остальное – это убийства, – добавила я.

– Если мы провернем все правильно, убийств не будет. Имперцы будут заняты своим шикарным пиром, а мы ускользнем, пока никто ничего не понял.

Джеро отодвинулся на шаг и окинул меня взглядом. На его лице сверкнула улыбка – та, которую я заметила лишь однажды, когда Джеро увидел хладный труп Кропотливого, – и он сдвинул горшочки с кистями в сторону.

– Добро, а теперь можно поболтать. Вопросы?

– Всего три.

– И первый это?

Я глянула на его крайне внушительную коллекцию косметики на столе.

– Где ты так с макияжем-то натаскался?

Джеро уставился на меня так, словно я только что спросила у него нечто напрочь менее справедливое и напрочь более тупое. Но я не удержалась: мы почти три часа провели в его комнате – я то стояла, то наклонялась, то сидела в разных позах на стуле с высокой спинкой, а Джеро деловито наносил пудры, румяна и крема на мое лицо и тело.

– Милая моя, – отозвался он сочащимся высокомерием голосом. – Я хорош во всем, чем занимаюсь.

Я поскребла в затылке.

– Просто я не то чтобы встречала много мужчин с такой… – Я оглянулась на его стол, – коллекцией.

– Ну, а я не то чтобы встречал много женщин, которые выглядят, пахнут и хохочут, как будто только что вывалились из пьяной драки, которая закончилась оргией, так что, думаю, мы квиты. – Джеро бросил на меня мрачный взгляд. – Кстати говоря, непременно придержи язык среди имперцев. Пошлая речь выдает быстрее всего.

– Я вообще-то выросла в Катаме, – отозвалась я, вставая и растирая затекшие от сидения мышцы. – И могу вести себя как пристойная дама, когда хочу, петушара.

– Ну да. – Джеро вздохнул. – Близкое знакомство с косметикой полезно любому мужику, который не хочет походить на кусок говна. А так как по работе на Двух-Одиноких-Стариков мне надо походить на много разных кусков говна, то я разбираюсь в макияже лучше других.

– И все равно, – не сдалась я. – Как-то многовато усилий. Почему б не нанять мастера мрака? Скиталец без усилий придал бы мне любой вид.

– И мастер ясновидения – коих на имперском приеме определенно будет полным-полно – увидит все насквозь. А мою работу они не раскусят. Магия ненадежна. Мода непреложна.

Звучало, думаю, логично. И пусть на мой вкус их, конечно, крайне маловато, но существует более чем достаточно историй о том, что Сэл Какофонию, женщину со шрамами и рисунками облаков и крыльев на руках, будет очень легко заметить на приеме, полном людей, которые хотят убить ее на месте.

– Вторым вопросом я собиралась узнать, как ты умудрился так хорошо уложить мне волосы, – продолжила я, – но, кажется, ответ будет тот же.

– А. Нет. Тут потому, что я водил компанию с кучей куртизанок.

Я моргнула.

– Погоди, но…

– Не напрягайся. Что третье?

Я смотрела, как Джеро убирает свои горшочки. И пусть он вроде как сосредоточился на деле, я знала, что краем глаза он следит за мной. Всегда следит, пряча взгляд в морщинках вокруг глаз, за всеми, кто бы ни оказался рядом, где бы мы ни были. Агне этого не замечала, близнецы этого не замечали, удивилась бы, если Два-Одиноких-Старика замечал.

А я – да.

Потому что тоже однажды была солдатом.

– Когда, – тихо спросила я, – ты оставил Революцию?

Джеро продолжил то, чем занимался. Просто движения стали медленнее. Он ждал, что в конце концов я спрошу.

– Когда ты поняла, что я в ней был?

– Заподозрила, когда мы только встретились, – ответила я. – У тебя солдатские привычки – ходил слишком скованно, постоянно искал врагов там, где их нет. Ты знал, как выследить Кропотливого, где он прятал бумаги, как использовать векаин. – Я скрестила руки на груди, уставилась на Джеро. – Дезертирство из Революции карается смертью. Но ты до сих пор жив.

– Жив.

На этот раз он замер. Уперся ладонями в стол. Содрогнулся всем телом так сильно, будто съежился в кого-то сломанного.

– А мой брат – нет.

«Ага. – Я поморщилась. – Вот и оно».

Джеро покачал головой, попытался вернуть самообладание и не сумел.

– Брат был старше меня. Когда он присоединился к Революции, я пошел за ним. Мы сражались. Мы убивали. Он погиб. Наш сержант не дал мне забрать тело. Мы отдали Революции годы службы, годы войны, жизнь моего брата. – В голосе прорезалась горечь. – А Революция не дала ему даже могилу.

Джеро снова содрогнулся. Я смотрела ему в затылок – и хотела сказать себе, что молчу из уважения, мы с Джеро бойцы, мы привыкли к молчанию. Мы говорим оружием, действиями, но не словами. Я сказала себе…

Но не врала достаточно хорошо, чтобы поверить.

Но поверить проще, чем жить с правдой. Потому что я видела столько смертей, потеряла столько людей, прошла столько миль под грузом своих шрамов, и попросту всегда ждала, что умру где-то, где никто меня не оплачет, никто не похоронит. А правда – то, что в ответ на слова Джеро, холодные, горькие, надтреснутые, я чувствовала… ничего.

И эта правда ранила меня глубже любого клинка.

– Как его звали? – спросила я.

– Джанди, – ответил Джеро.

– Нет, имя, которое ему дали. Вам дали.

Джеро оцепенел. Осторожно глянул на меня через плечо.

– Минувший, – ответил он. – Джанди и Джеро Минувшие.

Это многое объясняло.

Революционные имена – такая мешанина извращенной логики, значений и прилагательных, но в основных моментах я разобралась. Когда семья присоединялась, они получали от Великого Генерала имя, основанное на их преданности или ценности для его Революции. Некоторые – Гордые, Суровые, Неумолимые, Благовольный – считались почитаемыми.

А некоторые – нет.

– Два-Одиноких-Старика знает?

– Именно поэтому он меня и нанял. Остальные не знают. – Джеро опять бросил на меня взгляд. – И знать им не обязательно.

Я кивнула.

– Где погиб твой брат?

– Кто такая Лиетт?

Я дернулась, как от удара. И первым порывом было вытащить это имя у него через гланды. Но пришлось довольствоваться мрачным взглядом.

– Чего?

– Ты звала ее во сне. Я не выдаю тайн, не получая их взамен. Я скажу, где погиб Джанди… если ты скажешь, кто это такая.

Сколько людей знали Джеро Минувшего? Немногие, наверное. А может, теперь только я. Ему было нелегко это говорить, я понимала. Тайны – как ножи, засевшие в сердце. Их больно носить, но еще больнее – трогать. И судя по тому, как Джеро стоял, по-прежнему содрогаясь, по-прежнему съеживаясь, этот засел особенно глубоко.

И все же.

Не так глубоко, как мой.

– Ладно, – произнес Джеро, когда тишина очень уж затянулась – я демонстративно не отвечала. – Хватит болтовни. Надо еще закончить твою маскировку.

Я глянула на свои предплечья, на скрытые под слоем грима татуировки, и нахмурилась. Джеро впечатляюще потрудился, не пойми неправильно – но у меня в равной степени впечатляюще затекло все тело от долгого неподвижного сидения. Я, конечно, осознавала всю тонкость операции, однако начинала подозревать, что могла бы уже перестрелять всех на пути к этим сраным птицам.

Джеро, ничего не замечая, распахнул дверцы своего шкафа и принялся перекапывать одежду с энтузиазмом течной сучки.

– Мои навыки работы с гримом, сколь бы ни были потрясающи, как мы убедились, все же не вполне достаточны, чтобы провернуть наше дельце. – Джеро перебирал кучу нарядов, костюмов и шляп – у него было очень много шляп. – Пусть сейчас ты и выглядишь как та, кто не может прорыгать первые шесть куплетов «Моей дражайшей матушки», мы оба знаем, что это не так.

– А тогда ты проникся, – буркнула я ему в спину.

– И хотя я всецело верю в твою способность вести себя прилично, – продолжил Джеро, не обращая на меня внимания, – на одной вере только до кладбища можно доехать. – Он умолк, улыбнулся какой-то находке и вытащил ее из шкафа. – Моя задача…

Джеро повернулся ко мне, держа одеяние обеими руками и сияя улыбкой.

– Подарить тебе все преимущества.

С его пальцев струился длинный отрез мерцающего шелка аметистового цвета. Крой по моде империи – свободный от бедра, с обтягивающим лифом и широким поясом. С меня, кажется, только за просмотр такого должны были взять плату.

– Ну? – поинтересовался Джеро, и в его взгляде смешались ожидание и нетерпение.

– Это платье, – заключила я.

Судя по тому взгляду, что он адресовал мне, было бы куда милосерднее двинуть ему по роже, а потом скормить ему его собаку.

– Это платье скрупулезно создано по последнему писку катамской моды, – продолжил Джеро. – Оно одно уже позволит тебе легко смешаться с элитой Империума. В нем ты можешь застрелить кого-нибудь хоть посреди приема, и все просто посчитают это последним веянием. – Он поднял руку, передумав. – К твоему сведению, никого застреливать посреди приема не нужно.

– Ага, это мило и все такое, но, – я обвела ладонью свои бриджи, почему-то все еще грязные, несмотря на стирку, – я как-то больше… – мой взгляд задержался на очень длинной, очень красивой юбке, – по части штанишек.

– Ты идешь на роскошный прием для роскошных людей, – отозвался Джеро. – А роскошные люди не носят штаны. – Он шагнул ближе. – Слушай, ты поймешь, о чем я, как только примеришь.

Я отскочила на шаг, словно Джеро наставил на меня оружие.

– Откуда ты знаешь, что оно мне вообще подойдет?

– Умоляю. Мадам Кулак специально сшила его для тебя.

– Откуда у нее мои мерки?

– Я дал.

Я распахнула глаза.

– Откуда… откуда у тебя мои мерки?!

* * *

Я уставилась в зеркало.

– Ну? Что думаешь?

Я не знала, на кого смотрю.

Послушать молву, так Сэл Какофония была той, чей вид заставлял ветер захлебнуться, а птиц – ринуться прочь с небес. Говаривали, что она жестка, словно клинок в ее руке, что она является из тьмы и несет в ладонях огонь, что она носит скитальские татуировки как броню, а шрамы как трофеи, что она идет по земле и оставляет после себя пепел и крики.

– Видишь ли, тебя под рукой не было, так что мадам пришлось местами прикидывать на глаз.

Женщина в зеркале была не такая.

Маленькая, стройная, в фиолетовом платье, слишком облегающем грудь, слишком свободном в ногах. Одетая в шелка вместо кожи. С заплетенными в изящные косички волосами, которые больше не падали ей на лицо. И вместо шрамов и татуировок у нее… ничего. Ни ран. Ни крови. Ни грязи.

Я пялилась на нее. Она пялилась на меня.

– Оно, несомненно, ограничит тебе свободу действий, – продолжил Джеро. – Но от бедра идет разрез, что хорошо на случай, если дела пойдут плохо. Чего, само собой, не случится, но ни один план свержения империй не идет без сучка.

И ни одна не узнавала другую.

– Ты колеблешься, – вздохнул Джеро. – Понимаю. Привыкнуть сложно, но заверяю…

– Я выгляжу нормальной.

Слова сорвались с моих губ, но голос показался чужим. Это говорила женщина в зеркале. Та, что не была ранена, не была изрисована татуировками, не была… сломана.

Она могла отправиться куда угодно, эта женщина. На рынок за покупками вместо того, чтобы охотиться на людей. В таверну без опасений, что там ее дожидается убийца. Домой, где нет клинков и револьверов, к кому-то живому, а не к призраку, и они бы вместе выпили, наслаждаясь компанией друг друга, вместо того, чтобы стараться забыть.

Она никого не убивала, эта женщина, которая жила под всеми моими шрамами, татуировками, историями.

Я ее не знала. Но я ей завидовала.

Рядом стоял Джеро. Никаких тебе заверений, соболезнований, слов, ничего. Он тоже смотрел на женщину в зеркале и, я знала, видел то же, что и я.

– Да, – тихо произнес Джеро. – Выглядишь.

Он, я знала, тоже ей завидовал.

Я скользнула по платью ладонями. Ощущать кожей шелк, без кровавых пятен, без грязи, было странно.

– Я могу его оставить? – спросила я. – Когда мы закончим?

Джеро кивнул. Я мягко улыбнулась.

– Наверное, просто хочется… выглядеть нормальной. Даже если не могу…

– Можешь.

Я впервые посмотрела на отражение Джеро. Он стоял рядом – я не заметила, когда он оказался так близко. Не осознавала, насколько он высок, или насколько глубоко прорезались его морщинки, или когда его руки оказались на моих плечах.

– Когда мы закончим, – произнес он, – появится место без Империума, без Революции, без солдат, убийц, охотников. Два-Одиноких-Старика выстроит его, благодаря той Реликвии. И мы ему поможем. Как только все кончится, мы станем героями.

Джеро сжал мои плечи. Его руки были нежными. Теплыми.

– Или мы можем просто ничем не выделяться.

Он вздохнул. Его лицо в зеркале помрачнело. Его руки соскользнули с моих плеч. Джеро ничего не сказал – не было нужды. Я сама поняла.

Это приятная мечта. Но всего лишь мечта. А пока что мы все еще убийцы, он и я. Пока что мы собираемся красть, лгать, изворачиваться. Пока что мы собираемся создать это место из кровопролития, воровства и гибели империй.

Мы не нормальные.

Пока что.

– Думаю, сойдет.

Я прошлась – вернее, изо всех сил попыталась, в туфлях-то – по комнате. Шелк обнимал куда плотнее, чем я ношу обычно, да и к такому слою грима на коже я вряд ли бы когда-то привыкла, но терпимо.

– Только одна проблема.

Я развернулась, пытаясь рассмотреть собственную задницу.

– Куда мне в этой штуке прятать Какофонию?

Джеро сверкнул кривой улыбкой, которая подсказала, что где-то в течение вечера я совершенно точно врежу ему по яйцам.

– Да, – произнес он, – насчет этого…

20. Поместье юн-Атторо

Вино – напиток для ушлепков.

Не пойми неправильно, я знаю множество отличных любителей вина. В том числе мои некоторые старейшие и дражайшие друзья. Что, впрочем, не означает, что они не ушлепки.

Не то чтобы виски не был напитком для ушлепков, но виски для честных ушлепков. Виски не лжет – ты с первого глотка понимаешь, откуда он, сколько стоит и переживешь ли ты ночь с ним. А вот вино – для ушлепков совсем иного рода.

С виски ты ввяжешься в драку и, если компания приятная, пососешься. С вином ты в основном потратишь кучу времени на трепотню.

– Не то чтобы я ненавидел нолей.

Вот таких ушлепков.

– Скорее наоборот, я с огромным уважением отношусь к тому, что они способны достичь, несмотря на ограниченность. – Келтифан юн-Атторо прервался для последнего глотка из бокала и задумчиво хмыкнул. – Ноли строят наши мосты. Ноли мостят наши дороги. Ноли делают Империум тем, что он есть.

Он взмахнул ладонью. Слуга с серебряным подносом полных бокалов тут же спешно приблизился. Явил пустые глаза, пустую же улыбку. Келтифан взял новый бокал и снова махнул. Слуга низко поклонился – с шуршащим звуком – и удалился к дюжине точно таких же слуг, готовых разносить хорошо одетым гостям угощения и десерты.

Должна признать, качество слуг Келтифана впечатляло. Они быстро реагировали, ничего не роняли и обходились без разрывов. Честно, если бы не пустые глаза, шуршание, с которым они двигались, и одинаковость – вообще не скажешь, что перед тобой бумажные големы.

– Однако сражаются ли они за это? – измышлял Келтифан, поглаживая бороду. – Знают ли, что такое искусство? Что такое платить Госпоже Негоциант Меной, дабы усмирить дикарей и хранить цивилизацию дальше? Нет, разумеется. Да как вообще можно им это описать? Как описать музыку глухому, красоту слепому?

Его седые волосы и глубокие морщины свидетельствовали о возрасте, но жесткая выправка и многочисленные ордена на черно-фиолетовых одеждах говорили мне, что Келтифан на самом деле так и не оставил имперскую армию. Клинок на бедре хоть и не знал битв годами, был отполирован до блеска и заточен. Военный до мозга костей.

– Как нельзя и доверить им командование, – продолжал он. – А посему вся эта их «Революция» есть полнейшая чушь.

А значит он действительно верил во все дерьмо, которое лилось из его рта.

Наверное, я могла бы проявить больше понимания. Империум, в конце концов, изрядно его одарил, в том числе и внушительным особняком, в котором мы и находились.

Самое большое из всех вырисовывающихся на скалах домов, поместье Атторо раскинулось на почти три мили с обширными садами, жизнь растений в которых поддерживали согревающие чары, с загонами для верховых птиц, казармами для домашней стражи и винными погребами, способными держать многочисленных, очень многочисленных гостей в хмельном веселье.

В фиолетово-бронзовых тенях они слонялись по безмерным пиршественным залам, щеголяя высокими имперскими прическами, а более знатные – еще и масками, смеясь, отпуская шутки, подпевая зачарованным инструментам, исполняющим мелодии из старых опер. Призраки-марионетки розовых и фиолетовых воинов воссоздавали известные сражения в до отвратного живописных, пусть и иллюзорных подробностях, вызывая у зрителей восхищенные аплодисменты.

И над всем этим нависали птицы.

Оякаи. Десять штук. Каждая в два раза выше человека. Длинные, тонкие, словно копья, ноги с острыми когтями. Широкие клювы лодочкой. Ясные, умные глаза. Они следили за приемом с расположенных на высоте насестов. Их оперение было мягким, черно-белым с вкраплениями красного и синего, и время от времени представало во всей красе, когда птицы раскрывали огромные крылья и испускали протяжный крик, заставляя всех внизу притихнуть и восторженно воззриться.

Всех, включая меня.

Каждый раз, как я смотрела на птиц, у меня перехватывало дыхание. Чтобы полетать на такой часок, вновь ощутить ветер в лицо, я перебила бы сотню людей.

– Так вот, если они бы желали мира и вернуться к прежней жизни, мы бы, несомненно, им позволили.

А значит я могла бы, наверное, потерпеть этого мудилу еще несколько часов.

Келтифан продолжал бубнить, вроде как не замечая, что мой взгляд блуждает по залу. Где-то тут, среди этого моря ушлепков, должно найтись место, которое подойдет нашим целям. Все, что нам нужно – забытое помещение, заброшенная кладовая, полная дерьма конюшня – неважно, лишь бы никто не заметил возведенный портал.

За марионеточными иллюзионистами, призрачным оркестром и случайным безрассудным хвастовством, перерастающим в спонтанную дуэль между гостями-магами, которым хватило вина и недостало самоуважения, магию никто не ощутит. Однако здоровенная дверь с фиолетовыми завихрениями, ведущая в никуда, имеет обыкновение привлекать внимание, которое нам-то как раз и не нужно. А достать столь необходимых нам оякаев, если мы не найдем место для портала Ирии, не выйдет.

И тем не менее, обратив взор к потолку, я невольно задалась вопросом – а как даже такой мастер дверей, даже столь печально известная как Ирия Клеть, сумеет помочь нам выкрасть чудовищных птиц ростом в десять футов, вооруженных острыми когтями?

Особенно, когда эти вышеупомянутые чудовищные птицы восседают посреди приема, кишмя кишащего магами, которые, чтобы остановить нас, могут и будут пускать в ход все доступные им силы, включая, но не ограничиваясь призывом огня из пустоты, призраков из худших кошмаров и, может, плюющихся пчел… и эти пчелы будут сотканы из молний или какой-нибудь еще херни, неважно.

Я не знала, что эти сверкающие мудаки способны учинить.

«Но я знаю, что они могут убить меня куда, мать их, быстрее, чем если б я была вооружена, – думала я, особенно злобно отхлебывая из бокала. – Ебучее спасибо ебучему тебе, ебучий Джеро».

Логику я, конечно, понимала. Все-таки оружие по имени Какофония редко приносит пользу на задании, зависящем от скрытности. Но без его веса на бедре, жара его латуни, без знания, что я могу убить любого…

Мне было холодно. Холоднее, чем следовало.

На ухо зудел старый хрыч, а у меня ни виски, чтобы это дело запить, ни револьвера, чтобы ему лицо размозжить. Так что настроение было не из лучших.

Но это все-таки не означало, что я не собиралась вести себя как профессионал.

– Эй, – прервала я чушь, которую он там нес – про налоги или еще какую-то херню, кажется. – Есть тут комната, которой никто не пользуется?

Келтифан нахмурил прилизанные брови.

– Прошу прощения, миледи?

– Типа… туалета? – Я поскребла затылок и допила вино. – Или кладовая? Не знаю.

Я бы содрогнулась от совершенно неприличного румянца, залившего его щеки, если бы уже не орала внутри от его абсолютно неприличной ухмылки.

– Миледи, – произнес Келтифан. – Я… признаю, прошло немало времени с тех пор, как почила госпожа этого дома, но не знаю… – Буквально сияя, он прочистил горло и расправил плечи. – Могу я поинтересоваться для чего?

Я закатила глаза.

– Потому что просто умираю, как хочу полирнуть твой усохший член, разумеется.

После этого он залился совсем другим оттенком румянца.

– Что вы только что…

– Дорогая! Вот ты где! – вмешался очаровательный голос, за которым явились очаровательные шесть с половиной футов завернутых в шелк мышц.

Агне, с элегантно уложенными волосами и развевающимся платьем, втиснулась между мной и судьей. Взяла меня под руку – ровно с той силой, чтобы дать понять, что при желании ее сломает.

– Я повсюду тебя искала! – Агне грациозно развернулась к Келтифану и слащаво заворковала: – Надеюсь, моя спутница не оскорбила вас безмерно, добрейший судья.

– Собственно говоря, – прорычал Келтифан, сузив глаза, – она как раз произнесла нечто, заслуживающее дуэли, будь мы в столице.

– О, как понимаю, она просто ужасна, не так ли? – Агне слабо махнула в его сторону с хитрой ухмылкой. – Она, знаете ли, из нижней стороны Катамы. Чувство юмора у них там внизу жутко непристойное, верно? – Агне взяла руку Келтифана в свою, стиснула. – Вы получили орден Почета Столицы, так ведь, сэр? Вы должны знать все о похабности нижней стороны?

Келтифан моргнул, потряс головой, словно не понимал, что творится. Я и сама-то едва понимала.

– Э-э, да, конечно, – произнес он. – У-ужасно непристойно. И все же…

– О да, полностью согласна. Похабность похабностью, однако манеры никто не отменял. Но вы же, безусловно, не станете держать зло на дурную шутку? – Агне недвусмысленно шагнула ближе, надула губы. – Она – моя единственная подруга здесь, сэр. Прошу, позвольте мне наставить ее на путь истинный вместо того, чтобы изгнать и оставить меня совсем одну?

Келтифан перевел взгляд с меня на Агне, мягко улыбнулся. Поднес ее затянутую перчаткой руку к губам, поцеловал.

– Моя прекрасная лань, я опозорю себя, если не исполню вашу просьбу.

Черт. Видимо, она и правда заслуживала считаться нашим очарованием.

Агне низко склонилась, прежде чем, едва не сбив меня на хрен с ног, уволочь в стремлении убрать меня от него подальше. Она притянула меня к себе и прорычала на ухо:

– Ты что, блядь, творишь?

– Выебываюсь. – Мы прошли мимо пафосной дамы, которая соображала слишком туго, чтобы заметить, как я выхватила у нее из руки бокал вина. – Знатно.

– Мы должны искать способ доставить сюда остальных, – зашептала Агне. – Чему совершенно не способствует твоя заметность.

– Моя? А сама-то?

– А что я? – фыркнула она.

Я обвела залу ладонью. Агне глянула на примерно дюжину мужчин, сбившихся в кучу и следящих за ней с обожанием. Она улыбнулась, изящно сделала ручкой и тут же учинила между ними спор о том, кому предназначался жест.

– Это не то.

– Как это не то?

– Потому что я манипулирую вниманием множества людей, которые иначе заметили бы, как ты ищешь место для портала, чем вообще-то и должна заниматься. – Агне фыркнула и поправила перчатки. – А еще я выгляжу великолепно. Ничего не могу поделать.

Я хотела вызвериться, но она и правда выглядела сногсшибательно.

– А какая, мать его, разница? – прошипела я, тыкая в оякаев над головой. – Эти дряни на виду у всех. Как мы, на хер, собираемся их отсюда вытаскивать?

Агне отмахнулась от моих переживаний.

– Не беспокойся. Джеро разберется.

– Как?

– Есть план.

– Какой план?

– Я… вообще-то не знаю. – Агне вздохнула, наблюдая за толпой. – Два-Одиноких-Старика – вольнотворец. Механик. Тот, кто собирает подвижные детали. Сами детали не знают свое назначение, но если механизм работает, они его выполняют.

– Отличная метафора, если б мы действительно были подвижными деталями, а не парой женщин, которых ждет ужасающее смертоубийство, если все полетит к чертям, – прорычала я. – Шанс чего куда выше, если учесть, что мы, сука, не знаем план.

Агне нахмурилась, пытаясь родить ответ. Когда не вышло, она просто опустила мне на плечо ладонь и вздохнула.

– Я тебя отсюда вытащу, – сказала она. – Что бы куда ни полетело. Обещаю.

Агне глянула поверх моей головы в другой конец зала. Между строем колонн свисали портьеры, но в просветах виднелись смутные очертания мебели. Толпа там редела от шумного сборища до считаных пар, устремившихся в полумрак. А большинство их так заняты своими бокалами или губами друг друга, что не заметили бы и пушечный залп, не говоря уже обо мне.

– Цель будет там, – прошептала Агне. – Туда еще никто не проходил, даже слуги, а я слежу весь вечер.

– Тем скорее кто-то заметит, что туда прошли мы.

– Об этом я позабочусь, – заверила Агне.

– Как?

– Я бы рассказала. – Она подмигнула. – Но ты выбесишься.

И Агне, развернувшись на пятках, грациозно прошествовала к центру залы. Огляделась, демонстративно уронила бокал, со звоном брызнувший стеклом, и мигом изящно прилегла рядом.

– Ох батюшки!.. – едва повысила голос она.

А с тем же успехом могла дунуть в военный рог.

К ней мигом ринулось поистине поразительное количество мужчин – и немало женщин. Юные маги-выскочки, бывалые воины, почетные гости – представители всех слоев общества смешались, сражаясь и браня друг друга в стремлении стать первым, кто поможет Агне подняться.

Пока вокруг нее собиралась, привлекая любопытные взгляды, толпа, Агне успела сверкнуть мне усмешкой и подмигнуть. Я мрачно воззрилась в ответ. Что это была за херь? Все силы осадника в ее распоряжении, а она просто, мать ее, упала и к ней сбежались все слюнявые рожи? Что это еще за дерьмо из-под птицы…

Ого, а она была права. Я действительно обозлилась.

А еще на меня действительно никто не смотрел, когда я проскользнула мимо различных тел в различных любовных позах, и скрылась за портьерами.

И оказалась в комнате, полной призраков.

Стоило мне их увидеть, как рука сама собой метнулась к бедру. Они вырисовывались из тьмы, дюжины силуэтов, что подкрадывались все ближе. Мое сердце подскочило, застряло где-то в горле, не давая дышать, а пальцы все искали револьвер.

Я осознала, что его при мне нет, где-то в тот же миг, когда поняла, что силуэты не движутся.

Фигуры. Мебель. Может, зеркала. Десятки их, скрытых тканью. Это была игра теней, думаю, потому я и решила, что они все шевелятся. Или нервишки шалили. Никто не двигался. Они не настоящие.

«Они не настоящие, – повторила я себе, выравнивая дыхание. – Они не настоящие. Призраки не…»

– Я по тебе скучаю, – шепнул мне на ухо голос.

Я развернулась. Увидела, что кто-то стоит в сумраке. Не предмет под тканью – а человек, женщина во мраке. И она смотрела на меня.

Я уставилась на нее, ожидая, что она пошевелится, заговорит. Но нет. Наверное, очередной призрак. Или меня кто-то засек. В любом случае, я не могла закрыть на это глаза. Я медленно двинулась к ней и различила черты – женственные изгибы, нежные губы, глаза.

Полные печали.

Сердце пропустило удар – а потом до меня дошло, что они вырезаны из камня. И изгибы. И губы, замершие в движении. Статуя, говорящая, шепчущая далеким, пустым голосом.

– Я всегда буду с тобой.

Я нахмурилась. Как-то не так я представляла себе, что наконец поеду, мать его, крышей. Мне казалось, будет куда больше стрельбы и криков.

– Тонна металла.

Я рывком развернулась. Еще один силуэт, еще одна женщина. Эта, впрочем, уже оказалась не статуей. А человеком из плоти и крови, с мерцающими фиолетовым глазами.