Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 42 страниц)

48. Флагман

У скитальцев есть способ выделиться.

От нарядов до имен и чернил, нанесенных на кожу, все в образе скитальца предназначено сказать любому в радиусе сотни миль, что надвигается беда, и самым мудрым решением было бы просто отдать нам то, что мы хотим. Иногда такое срабатывает, иногда нет, но за исключением редких случаев, скитальцев всегда замечают.

– ОГОНЬ! ОГОНЬ! ОТПРАВИТЬ ЭТУ ТВАРЬ ОБРАТНО В АД!

Такой редкий случай может представиться, скажем, в разгар битвы между аэроблем и драконом.

Я сошла с трапа на палубу всего на секунду прежде, чем вынуждена была нырнуть обратно в тень коридоров. Мимо пронесся отряд революционеров с ящиками боеприпасов, следуя приказам командиров, которые время от времени стреляли из ручниц в небо, придавая ускорение тем, кто мог тайком помышлять о дезертирстве. Солдаты спешили к перилам, где располагались длинные ряды гигантских сияющих пушек. Сродни машинам, которыми они управляли, расчеты работали с механической точностью, хватая боеприпасы, заряжая, целясь и…

– ОГОНЬ!

Крику командира вторило многоголосие пламени и дыма, осветившее туманную вышину. Заряды севериума с визгом умчались в небо, и в их пурпурном отблеске я увидела великую крылатую рептилию, несущуюся по воздуху. Из серой пелены раздался недовольный рев, и она содрогнулась от глубокого вздоха.

– ВНИЗ! ВНИЗ! ПОДНЯТЬ ЩИТЫ!

Расчеты с отработанной точностью попадали на колени и вскинули запястья. Выдвижные щиты, выскочив как раз вовремя, отразили обжигающий поток пламени, что вырвался из пасти рептилии и прокатился по линии обороны. Те, кто сохранил хладнокровие, выдержали огненный выдох. А те, кто нет… сгорели.

Некоторые попадали за перила и затерялись гаснущими угольками на ветру; на их место тут же пришли другие, под лай командиров. Некоторые бежали, отчаянно пытаясь потушить охвативший их голодный огонь.

Молодой человек, чей свеженький мундир чернел с каждой секундой, с визгом бросился в мою сторону. Он уже не пытался сбить пламя, просто размахивал конечностями и вопил, как испуганное животное. Он споткнулся, прокатился по палубе, оставляя черный след, поднял на меня лицо, красное, покрытое волдырями ожогов.

– Помоги… я… не могу…

Это все, что он успел, прежде чем следующий вызванный отряд затоптал его тело.

Если небеса пылали, то палубу заливало.

Имперский дракон продолжал носиться вверху, то появляясь, то исчезая в облаках, но его сдерживал пушечный огонь. Маги спрыгивали с верховых птиц, бросались уничтожать расчеты, сталкиваясь с революционными фанатиками.

И умирали.

Тела летали по палубе, с криками переваливались через перила, когда мастера хвата бросали обломки и погнутое оружие в группы солдат. Отряды исчезали под волнами огня и льда, когда в бой вступали мастера жара и стужи. Посреди всего этого росла внушительная груда трупов у ног высоченного имперского осадника, который терпеливо и спокойно сносил выстрелы и уколы штык-ружей. Он протягивал руку, поднимал одного из бесчисленных солдат и небрежно раздирал его на куски, как игрушку.

– Разве не бесполезно? – крикнул осадник на всю бойню, поднимая окровавленный торс, который раньше был человеком. – Прекратите сопротивление, ноли! Ваш Великий Генерал не сможет вас спасти…

Возможно, так и было. А вот гигантский доспех на Реликвенном ходу, как выяснилось, вполне мог.

Паладин с визгом пронесся по палубе, извергая севериумный дым; его движок нес две тонны брони аккурат на осадника. С гулким лязгом Паладин ударил мага плечом размером с пивной бочонок, заставил рухнуть. Осадник вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как на него обрушивается гигантская алебарда с древком, больше похожим на небольшое дерево, и наконечником, напоминавшим жужжащее месиво металлических пил.

Хлынула кровь, окрасив доспехи алым, и когда от мага осталось лишь уродливое пятно, Паладин обернулся. Массивный шлем вскинулся вверх, и худенький пилот, высунувшись из кабины, прокричал сквозь шум боя:

– ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ!!!

Крик полетел дальше, от солдата к солдату, пока они сопротивлялись наступлению имперцев. Магия и металл вспыхивали в столкновении крови и пламени по всей палубе. Боевые птицы налетали, падали с неба, хватая солдат или погибая под болтами автострелов. В тумане ревели пушки, которым противостояло дыхание дракона.

По всему небу повторялась одна и та же сцена кровавой бойни, изображенная безразличной рукой художника. Оставшиеся аэробли Железного Флота разразились пушечным огнем в отчаянной попытке отразить атаку имперцев. Палубы пропитались кровью. Грохот битвы заглушал все вокруг.

– ЛИЕТТ!

Но я должна была попытаться.

– ЛИЕТТ!

С ее именем на губах, с зажатым в пальцах клинком, я бросилась в ад. Какие бы взгляды ко мне ни обращались, они быстро возвращались к имперцам, без малейшего вызова в мою сторону. Полагаю, и без того окровавленная и грязная, я просто смешивалась с остальной бойней.

– Ли…

Голос сорвался, палуба под ногами накренилась, и я шмякнулась на колени. Аэробль резко повернул влево, элегантно, насколько вообще может исполинское механическое чудище, как раз вовремя, чтобы я увидела, как из облаков вынырнула скалистая горная вершина, едва не задев перила.

Я вдруг поняла, что мы летим низко. Слишком низко. Вершины гор вздымались, словно жадные пальцы, готовые разорвать аэробли на части. Должно быть, Флот пытался стряхнуть птиц, заставить приблизиться так, чтобы их могли достать пушки.

Еще один способ разбиться.

Еще один голос в моей голове, кричащий, чтобы я ее нашла.

Я обыскивала палубу, разглядывая обугленные тела, горящие под ударами магии мастеров жара, боевых птиц, корчащихся на досках с гарпунами, засевшими в их туловищах, продиралась сквозь сталь, искры и удушливые клубы севериумного дыма. Я искала ее, маленького нежного человечка, которому не следовало находиться в месте, где так много крови.

И я нашла.

Но не Лиетт.

Сухой старик в шинели стоял прямо посреди кровавой бойни. Не обращая внимания на алые брызги, покрывавшие его сапоги, на горы трупов вокруг, едва замечая адское пламя, окрасившее небо алым, старик, согнувшийся под тяжестью своих медалей, наблюдал за боем.

Приверженный.

Калвен Приверженный.

Он не утруждал себя выкрикиванием приказов. Его руки оставались сложены за спиной, далеко от меча на бедре. Калвен ни капли не походил на офицера Революции, и уж тем более на одного из приближенных Великого Генерала. И все же…

Куда бы он ни посмотрел, там мгновением спустя появлялся враг. Стоило Калвену моргнуть, как следовал пушечный залп. Лишь взглядом он посылал отряды солдат пополнить запас боеприпасов, заменить павшие огневые расчеты, перехватить нового врага. И каждый раз они оказывались там, где должны быть.

Как будто он руководил битвой без единого слова. Как будто одни его мысли были приказами, на которые тут же отвечали солдаты.

Убить его.

Мысль пришла сама собой, что типично для всех хреновых мыслей. Убийство единственного, кто держит под контролем этот хаос, закончится тем, что весь корабль рухнет вниз… но не раньше, чем каждый солдат бросится ему на помощь, расчистив мне пространство для поиска.

Плохая идея. Отвратительная, блядь, идея.

У меня ничего не осталось, кроме плохих идей.

И латуни на бедре.

Я одной рукой выудила из сумки патрон, другой потянулась к Какофонии. Пальцы обхватили рукоять, чувствуя, как сквозь перчатку просачивается жар. Мой взгляд был прикован к спине Приверженного – такому старику один выстрел сломает позвоночник. Я холодно выдохнула, стиснула рукоять Какофонии, потянула и…

Ничего.

Я зарычала, осыпая его руганью и злобно дергая. Но револьвер не поддавался, отказываясь покидать кобуру. Точно так же, как когда мы с ним видели…

– Нет, – зашипел Какофония. – Не сейчас.

– Что значит «не сейчас»? – выплюнула я в ответ. – Недостаточно шикарно для тебя?

– Он меня увидит, – прошелестел револьвер. – А если увидит он, то увидят и все.

Обычно я не возмущаюсь на эти его загадочные шепотки – в конце концов, много ли развлечений у револьвера? Но сейчас было чертовски не вовремя.

– О чем ты, мать твою, говоришь? – зарычала я. – Как ты…

– Ты.

Голос. Ощущение. Мысль. Я не знала, как описать. Слово эхом отдалось в моей голове, но это был не мой голос. Чем дольше билось эхо, тем больше оно ощущалось… живым. Оно стало холодным противным ядом, мощным убийцей, который пробежал по венам, заморозил кровь так быстро и крепко, что пришлось бороться, чтоб устоять на ногах.

– Я знал, что ты придешь.

Я искала источник голоса. Но пока оглядывалась, звуки резни стихали, становясь мягкими и далекими, даже когда пошел дождь из огня и тел. В моей голове больше не хватало места ни для них, ни для ужаса, ни для выживания, ни для чего, кроме этого голоса.

– Ради чего? Чего ты жаждешь?

Мечущийся взгляд остановился, неумолимо притянутый к середине палубы. К одинокой, согнутой фигуре Калвена Приверженного. Стоящего там. Глядящего прямо на меня.

– Что ты ищешь?

Черными, как смоль, глазами.

– А! Вот оно.

Его голос, хриплый и сухой, проникал все глубже мне в голову. Слова походили на заостренные когти – я ощущала, как они раздвигают складки моего сознания. Крик вырвался из горла, я почувствовала, как он ощупывает, царапает, рыщет, обнажая мои мысли, съеживавшиеся под сочащемся ненавистью взглядом.

– Человек? Нет, женщина, – продолжал он бормотать у меня в голове, вышелушивая, любопытствуя. – Что она для тебя значит? Что она тебе дает? Скажи мне. Скажи, кто она? Скажи, что она дает тебе. Покажи мне. Отдай мне.

Они пришли. Я не хотела, но они пришли.

– Отдай мне все.

Образы. Запахи. Воспоминания. Сны. Его голос вскрыл в моей голове рану, и они хлынули, словно кровь. Я не могла отличить одно от другого, какие события я прожила, на какие надеялась, а где я просто жалела, что так не случилось.

Но они были о ней.

Улыбка, которую она впервые мне показала. Смех, хрипловатый и фыркающий, когда я рассказала ей грубую шутку, думая, что она ее возненавидит. Запах масла, машин и алхимии, которые я вдыхала каждую ночь, прежде, чем она засыпала. Глаза, большие и ясные, говорящие много больше, чем голос.

Волосы. Прикосновения. Идеи. Каждая ее частичка. Засевшие так же глубоко, как мои шрамы.

– Лиетт.

Ее имя. Такое тяжелое на языке, что повергло меня на колени. Я рухнула. И не услышала звука, с каким тело ударилось о доски. Не увидела шлейфов огня из пушек. Зрение заволокло темнотой. Холод гуще, чем мог принести ветер, вполз в мое тело, выпил из меня свет, пока не осталась лишь пустая оболочка.

– Прости, – охнула я, и, казалось, из меня вытек даже голос. – Прости… я так сильно хотела… ради нас…

– А, сожаление, – снова его голос, резкий и кровавый. – Какая ужасающая посредственность. Я разочарован. Это все, чему ты научился за все это время, родич?

Лицо Приверженного вдали расплылось в жесткой улыбке.

– Ты всегда был самым честолюбивым. Я думал о гораздо большем.

Медленно он начал вытягивать шею все дальше и дальше.

– Но скажи мне…

Медленно его голова подплыла к куче обломков.

– Женщина, о которой ты мечтаешь…

Медленно остановилась.

– Как думаешь, что она мне предложит?

Я проследила взглядом. И мы оба увидели одно и то же.

Там, между разорванной пушкой и тлеющим телом осадника, съежилась Лиетт. Ее взгляд метался по хаосу, возвращаясь к рубке корабля на другой стороне палубы, в поисках выхода.

В ловушке.

– Нет, – шепнула я.

– Я чувствую твое оживление, родич, – задумчиво произнес Приверженный. – Что есть у нее, чего ты так жаждешь? Скажи мне.

Солдаты, исполняющие приказы по всей палубе, вдруг замерли.

– Разорвите ее, найдите. Растерзайте до последнего кусочка.

Оцепенелыми, дергаными движениями солдаты медленно развернулись, направили взгляды на Лиетт. Она видела напряженность в их телах, жажду убийства в глазах, блеск их оружия.

– Принесите мне.

Они бросились в атаку.

Лиетт закричала.

А я…

Я начала убивать.

Я не чувствовала ног под собой, когда они меня подняли. Я не знала, на что надеялась, когда метнулась наперерез сотне солдат, несущихся на нее.

Мне было глубоко насрать.

В руке меч. Ноги двигаются. Легкие наполнял ледяной воздух. Это я знала. Остальное неважно.

Ничего не важно, кроме того, что мне надо до нее добраться.

На пути возникла фигура. Солдат обернулся, увидел, что я бегу прямо на него. Испустил вопль, вскинул штык-ружье. Мой меч миновал его защиту и вонзился в горло. Его жизнь оросила мое лицо, когда я выдернула клинок обратно. Тело упало на палубу, а я продолжила бежать.

Меня увидели соратники убитого. Сверкнуло еще больше стали. Штык-ружья, мечи, щиты развернулись, стремясь меня остановить. Кто-то промахнулся. Кто-то нет. Меня ткнули. Меня порезали. Я истекала кровью. И я это понимала.

Но мне было все равно.

Я не могла перестать убивать. Не хотела. Пока мой клинок пробивал глотки, груди, отрубал руки, перерезал сухожилия. Они падали, один за другим, иногда в своей крови, иногда в моей, и всякий раз я нападала все злее. Солдат становилось все больше, по двое на каждого павшего, но мне было все равно. Я хотела еще. Хотела, чтобы они услышали звон моей стали, увидели меня.

Хотела, чтобы все они знали: явилась Сэл Какофония, и смерти не минует никто.

Щит врезался мне в подбородок. Я пошатнулась. Лезвие ужалило в руку. Я замахнулась, промазала. Зарычала, но они продолжали наступать. Сотни? Тысячи? Я не считала. Мне было все равно. Им тоже.

Но я не могла позволить им остановить меня.

Моя рука потянулась к черной рукояти на боку. Он не хотел выходить. Он сопротивлялся. Я не дала ему прятаться.

Мы заключили сделку, он и я.

Мучительная боль взметнулась вверх по руке, я вырвала Какофонию из кобуры. Перетерплю. На хер мне эта рука. И кровь туда же. Мне не нужно в конце всего этого остаться в живых. Достаточно только ее.

Я щелчком открыла барабан, вставила в него три патрона. Повернулась к толпе солдат. Нажала на спуск.

Геенна взревела. Бушующий вихрь хохочущего пламени пронесся по палубе, поглощая крики своим гулом, обвиваясь вокруг людей. Обугленные, красные, покрытые волдырями, поджаренные, солдаты падали.

Я прицелилась в другую гущу врагов. И выстрелила снова.

Изморозь зашипела, расплескалась. Бледный цветок инея раскрылся в единое мгновение, копья зазубренного льда пробивали тела, рвали жилы, вонзались в поясницы, раскурочивали грудные клетки и позвоночники. Насаженные на колья, корчащиеся, солдаты падали и кричали.

Я развернулась. Увидела новых. Нажала спуск.

Руина запела, отправляя их в полет. Самых удачливых разбросало, как пепел на ветру, они с визгом исчезли в серой пустоте или разбились о склоны гор. Неудачников размозжило на месте, о пушки и обломки. Истекающие кровью, изломанные, они тоже падали и вопили.

Все больше и больше. Тело за телом. Жизнь за жизнью.

И мне было все равно.

Я не видела их лиц, не слышала голосов, не различала, мужчины это или женщины, есть у них семьи или нет, верят они в свое дело или нет. Не знала, плевать хотела, не думала ни о них, ни о своих ранах, ни о корабле, ни о том, как мы сюда попали, ни о чем.

Ни о чем, кроме нее. И как ей уйти отсюда. От огня. От крови.

От меня.

Даже если мне придется сжечь эту землю дотла.

Может, я уже убила их всех. А может, сама была уже мертва и не заметила этого. Я не понимала. Не могла сказать. До тех пор, пока нажав на спуск, не услышала сухой щелчок. Пока меч не пронзил пустой воздух. Пока не осталось никого, с кем сражаться.

Лишь тогда я остановилась. Лишь тогда глубоко вздохнула сладким от моей собственной крови воздухом. Лишь тогда я увидела.

Догорающих тлеющим пеплом. Насаженных на пики льда. Разбитых о палубу. Одни кричали, зажимая рваные дыры в телах. Другие дергались, с искаженными потрясением лицами, все еще силясь понять, что произошло, даже когда вокруг сгущалась тьма. Третьи лежали, затихшие и спокойные, когда-то живые, а теперь просто сноски в этом уродливом и длинном эссе, аргументы которого все еще бушуют вдалеке.

Моих рук дело. Кем бы они ни были – приверженцами или новобранцами, были ли у них семьи или нет, кем бы они ни считали себя до встречи со мной – я их прикончила. И что бы еще тут ни случилось, всегда будут говорить, что Сэл Какофония пришла и оставила после себя трупы.

И мне было плевать.

– Сэл.

Пока с ней все в порядке.

Я не хотела оборачиваться. Не хотела видеть ее, не хотела, чтобы она увидела меня, стоящую посреди этой бойни, каждую частичку монстра, которым она боялась, что я стану, каждую кроху ее совершенной давно ошибки. Я хотела уйти, или перемахнуть через перила вниз, или просто упасть и умереть – адреналин уже вытекал из меня, оставаясь еще одним пятном на палубе, – но ноги подкашивались, зрение затуманивалось, а дыхание застревало в легких льдом.

Но мысль о том, чтобы лечь и просто позволить всему погрузиться во тьму…

Не увидев ее, по крайней мере, еще хоть разок…

Я обернулась. Она стояла, хрупкая, нежная, слишком чертовски красивая и хорошая, чтобы находиться среди чудовищ. Ее губы были приоткрыты. Глаза не моргали. Она охватила взглядом меня всю – каждую каплю крови, каждый шрам и металл, – и я знала, что она видит.

То же, что и все остальные. То же, что скажут в день, когда все это закончится.

Что когда армия встала между Сэл Какофонией и тем, кто в ней нуждался, она сожгла эту армию дотла.

И ни единым словом не высказала жалости.

– Они… – прошептала Лиетт, – они собирались меня убить?

– Ага, – ответила я.

– Но мы были заодно. Они должны были…

– Ага, – я сплюнула что-то на доски. – Ты в порядке?

– Я… да. Я в порядке.

Я кивнула.

– Хорошо.

А потом упала.

Колени подломились. Или я потеряла слишком много крови. Или Приверженный что-то со мной сделал. Или просто у меня не осталось причины стоять на ногах. Я слишком устала, слишком изранена, чтобы беспокоиться. Пока Лиетт в порядке… то и ладно.

Палуба поднялась мне навстречу.

А потом остановилась.

Объятия. Ладони на моем теле. В нос ударил запах масла и цветов. Кто-то помог мне опуститься на палубу. Отдаленные ощущения, как сквозь простыню, но они были реальны. Ее прикосновения. Ее запах. Ее широко раскрытые глаза напротив моих, когда она подняла мое лицо. И улыбнулась.

– Умрешь здесь на моих руках, – прошептала Лиетт, – и я никогда тебя не прощу.

Так что… сдохнуть не удалось.

– Идем со мной, – сказала я, прерывисто дыша. – Нам не нужно тут быть, Лиетт. Никому из нас.

Ее улыбка померкла. Было больно на это смотреть.

– Не могу, – тихо сказала она. – Мои исследования…

– Не надо. – Я слабо покачала головой. – Не умирай за них. Оно того не стоит. Какую бы клятву ты ни дала.

– Да блядь, Сэл, дело не в клятвах. А в тебе. – Она вцепилась в меня обеими руками. – Эта дрянь в Реликвии способна менять реальность. С нею я могу сотворить новый мир.

– Новый мир того не стоит.

– Стоит, Сэл. Сто миров того стоят, – в ее глазах блеснули слезы, слишком чистые для грязи вокруг, слишком нежные для этого места. – Я бы сжигала их дотла и строила заново каждый раз.

Она притянула меня к себе. Прижалась лбом к моему. Такая теплая. Как и ее голос.

– Пока не найду тот, где тебе не будут причинять боль.

Жизнь – это не опера.

Люди умирают, обсираясь вместо последних пронзительных слов. Любовь не длится вечно, а за деньги борются гораздо охотнее, чем за романтику.

Но бывают мгновения.

Когда вся борьба кажется стоящей. Когда не думаешь дважды перед тем, как пролить за кого-то кровь. Когда слез одного человека, одной улыбки достаточно, чтобы убедить тебя встать на ноги и продолжать дышать, жить.

Мгновения, подобные этому.

Когда я упала на нее. А она меня поймала. Мои губы нашли ее, пальцы вплелись в ее волосы, а ее руки обвили мою талию. И мы растворились друг в друге на один долгий задержанный вздох среди этого огненного неба.

Одно долгое мгновение, когда не было так больно.

Палуба под нами содрогнулась. Вой скрежещущего металла наполнил воздух. Мы подняли глаза и увидели маячащий неподалеку доспех. Паладин обхватил огромными металлическими пальцами алебарду с вращающимся наконечником, глубоко вонзившуюся во врага, и рывком вытащил. Его забрало, пустое и черное, обратилось на нас.

Двигатели взревели. Из брони повалил дым. И Паладин помчался к нам.

Я неуверенно поднялась на ноги, заслонила собой Лиетт, подняла клинок. Но видела, как дрожит металл в моей руке, чувствовала, как слабеет хватка. Увидела это и Лиетт, когда подошла, обняла и уткнулась лицом мне в шею. За наш общий вдох мы обе поняли, что эту херню мне не остановить.

Не говоря ни слова, мы согласились…

Если никому из нас не покинуть это место, мы уйдем вместе.

Ее пальцы глубоко впились в мою кожу. Паладин поднял свое громадное оружие, рассыпая искры, когда движущиеся клинки заскрежетали друг о друга. Я закрыла глаза. Я смирилась.

Прошептала ее имя и стала ждать конца.

Палуба ходила ходуном, сотрясая меня до костей, доспех приближался. Я слышала вой движка. Чувствовала поцелуи искр, когда его алебарда устремилась вниз.

И больше ничего.