Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 42 страниц)

41. Железный флот

Столько имен спустя я никогда не знаю, каково будет убить еще одно.

Всегда представляю драму, как в опере. Всегда гадаю, кто будет умолять, кто угрожать, кто причитать, прежде чем я воткну в них меч. Всегда задаюсь вопросом, станет ли мне наконец лучше, почувствую ли я себя вновь нормальной.

Лучше никогда не делается.

Всякий раз, как все случается, всякий раз, как их кровь обагряет пол, и они соскальзывают с моего клинка, я чувствую лишь короткий экстаз и долгую пустоту. Однако мимолетный миг, когда мне хоть на секунду кажется, что этого имени, этого убийства станет наконец достаточно, того стоит.

Хорошее чувство.

В этот раз тоже должно…

Но надо ж ей было взять и уродиться мастером щита.

Острие меча зависло в дюйме от живота Дарриш, пронзив вместо плоти лишь мерцающий воздух. Я вскинула взгляд, увидела, что она тоже смотрит; ее глаза слабо сияли фиолетовым, в моих ушах звучала песнь Госпожи.

– Ты злишься, – произнесла Дарриш мягче любого из тех, кого я пыталась выпотрошить. – Я понимаю, и мне…

Если окончанием фразы не подразумевалось «сейчас насуют мечом в хлебало», то черта с два она там понимала.

Мой меч вскинулся вверх и рухнул вниз жестоким ударом. Дарриш взмахнула рукой, песнь Госпожи взвыла громче. Воздух вспыхнул, меч врезался в очередную преграду. Я зарычала, зашла с фланга, но получила новую песнь и невидимую стену в придачу.

– Сэл! – крикнула Лиетт.

Ну, или мне так показалось.

Я ее не слышала. Я не слышала ничего. Даже не видела. Зрение и слух, раны, обиды, боль, милосердие, слезы и кровь, которые я из-за нее проливала, все, что она мне говорила в те времена, когда мы еще понимали друг друга, сошло с меня сброшенной кожей, пока не остался лишь клинок в руке, механически бьющий в попытке найти прореху.

И она.

– Сэл, стой!

Дарриш Кремень. Которая ложилась головой мне на грудь и слушала сердцебиение.

– Стой! Прошу, остановись!

Дарриш Кремень. Первая из тех, на чей взгляд на меня мне не было плевать.

– ПРОШУ! ПРОШУ, СТОЙ!

Дарриш Кремень.

Которая отвернулась от меня ночью, когда они отняли мое небо.

И ничего не сделала.

Я ее любила. И чтобы хоть что-то вновь обрело смысл, я должна была ее убить.

И я продолжала рубить. Я продолжала резать. Я продолжала сечь и колоть, и бросаться и телом, и сталью на ее стены. Они все так же мерцали, но с каждым разом становились все слабее. С каждым разом она отшатывалась назад.

Щитовая магия не принадлежит к высоким искусствам. Умение призывать непробиваемые стены в мгновение ока впечатляет. Однако Госпожа берет за это крайне высокую плату – способность исцеляться. И я не имею в виду то, сколько ударов ты выдержишь; Госпожа просит куда больше. Она отнимает способность прощать, забывать, оставлять прошлое позади. Каждый клинок, каждая пуля, отскочившие от барьеров – это воспоминание, от которого не спрятаться, ошибка, которую никогда не пережить. Такое сильно вредит разуму – человек начинает зацикливаться лишь на плохих исходах. Для некоторых щитников последствия становятся слишком тяжелы, и чем дальше, тем труднее продолжать.

А Дарриш держалась уже долго.

Поэтому я продолжала рубить. Лиетт вопила, умоляла. Дарриш пятилась и наконец рухнула на колени. Я не думала ни о чем, кроме как всадить в нее клинок, не видела ничего за блеском стали, не слышала ничего за звоном металла.

– Ты ее ненавидишь. Почему?

И этого.

– Скажи мне. Скажи, что она сделала. Кто она такая.

Голос. Ощущение. Холодная, жуткая речь, пробирающая до нутра. Я едва ее чувствовала, едва слышала. И даже не думала.

– Расскажи мне. Покажи. Дай мне знать. Мне нужно знать.

Если бы я знала, что это, то задумалась бы.

– СЭЛ!

Я слишком устала, чтобы продолжать размахивать мечом, сквозь холод наконец просочилось изнурение. Или, может, это голос заставил меня услышать. Или еще какое магическое дерьмо из-под птицы, не знаю.

Я поняла только то, что на минуту залипла. И этого хватило, чтобы все вернулось.

Дарриш на полу, зажмурившись, хватала воздух ртом. Лиетт висела у меня на руке, всеми силами пытаясь оттянуть меч назад. И я. Я и мой клинок.

Как всегда.

– Лиетт, отпусти, – потребовала я.

– Не могу, Сэл, – охнула та в ответ. – Пожалуйста. Я не дам тебе ее убить.

– Ты ее не знаешь.

– Она помогает нам, Сэл. Она помогает всем. Она…

– ТЫ ЕЕ НЕ ЗНАЕШЬ.

Я рывком развернулась. Меч выпал из рук, загрохотал по полу, а я схватила Лиетт за плечи, дернула к себе так близко, что увидела на ее линзах брызги своей слюны. Но по-другому было никак. Я не могла придумать, как еще заставить ее понять.

– Ты не знаешь, кто она такая! – крикнула я. – Ты не знаешь, кем она была! Ты не знаешь, что она сделала!

– Что?! – взвизгнула в ответ Лиетт. – Ну что она сделала, Сэл?!

– Она… она…

Больно говорить. Больно думать. Больно думать обо всем, кроме того, чтобы поднять меч.

– Не сделала ничего.

Дарриш привалилась к стене, тяжело дыша и силясь подняться на ноги. Ее лицо искажала гримаса агоний прошлого, тело содрогалось, и она взглянула на меня глазами, лишенными света, радости, всего, кроме глубокой, покорной усталости – глазами, что сверкали в темноте той ночи.

– Ничего, – повторила Дарриш. – Когда должна была сделать хоть что-то.

Я подхватила меч, прищурилась.

Когда повстречаешь их достаточно, то поймешь, что злодеи бывают на любой вкус: тут тебе и главарь бандитов, у которого мечты длиной с клинок, богатый барон, у которого цель оправдывает средства, и, временами, раскаивающееся чудовище.

Вот их я люблю меньше всего.

Я слышала, как эти жалостливые разглагольствования срываются с сотен губ, и с каждым разом нахожу их все более утомительными. Иногда ноют, дескать, это не они такие, жизнь такая, иногда винят матерей, жен или любовей, которых думали, что заслужили. А иногда просто умоляют. Но какие бы красивые слова они ни выбирали, их ждет один конец.

Единственное, что утешит Дарриш Кремень по дороге к черному столу – это понимание, чем она это заслужила.

Вот и молодец.

Я обхватила эфес обеими руками, занесла меч над головой, в то время как Дарриш склонила свою, и я приготовилась проломить ее насквозь так, чтобы вытекла вся кровь до капли, обагряя пол, и туда же рухнуло безжизненное тело, заполненное лишь сожалением.

– СТОЙ!

Само собой, кое-кому просто вот надо было взять и все испортить.

Клинок замер в паре дюймов от груди Лиетт. Она стояла, вклинившись между Дарриш и моей сталью, с раскинутыми руками и блеском в глазах. Во взгляде, я видела это за стеклами ее очков, плескался страх.

Как у зверька.

Как будто думала, что я бы ее убила.

– Она мне нужна, – Лиетт взяла себя в руки, отдышалась, вернула во взгляд сталь. – Она мне нужна, Сэл. Она слышит песнь.

Я сощурилась. Стиснула зубы. Не опустила меч.

Но и не ударила.

Так что… прогресс.

– Революционеры не слышат, я тоже, – продолжила Лиетт. – Но маги могут. Она может. Как только она начала слушать, мы сумели вытащить из Реликвии вот эту штуку, – Лиетт указала на банку. – Она мне нужна, Сэл. Она нужна нам.

– Найдешь себе нового скитальца, – прорычала я. – На одного я по пути уже наткнулась.

– Тенка не подойдет.

– И тогда на кой ляд вы его тут держите? Что, лижет отменно или…

– Нет.

Голос Дарриш. Изнуренный, дрожащий. Она поднялась на ноги, взглянула на меня – медленно, будто обнажила клинок.

– Тенка не слышит песнь. Не так, как я, – Дарриш смутным жестом указала на свое ухо. – Он различает что-то, но… неправильное.

Все это вряд ли интересовало меня больше, чем затыкать ее мечом до смерти. Однако Лиетт по-прежнему не двигалась с места.

– Мы слышим каждый свое точно так же, как и видим, – продолжила Дарриш. – Тенка различил нечто злое, нечистое, словно ругань. А я… – Она коснулась груди ладонью, втянула воздух. – Я слышала нечто холодное, словно оно тянулось внутри меня и…

Дарриш умолкла, ее губы дрогнули, будто слова на языке причиняли ей боль. Она покачала головой.

– Это не магия, Салазанка, – тихо произнесла Дарриш. – Не взрывы, не полеты, не сотканные кошмары. А нечто… большее. Она не просто уничтожает… она изменяет. Звуки. Образы. Саму себя. Ни в Шраме, ни в Революции, ни в Империуме нет механизма или магии на то способных.

Дарриш нежно улыбнулась. Не мне. Больше не мне.

Мне она больше не улыбнется.

– Что бы ты ни слышала о Реликвии, что бы ни знала, – прошептала Дарриш, – этого недостаточно. Никаких наших знаний не хватит. С ней, с тем, что внутри нее, мы сможем все изменить.

Она взглянула на меня. Нет. Она смотрела мимо меня. Сквозь. На то, что не было так страшно изломано, чему она не пела по ночам, иному.

– Мы сможем изменить мир.

Как я сказала, продержишься в нашем ремесле с мое, успеешь перевстречать злодеев на любой вкус. Но достаточно повстречать всего одного, чтобы понять следующее – они все жаждут великих вещей. И я сейчас не про золото и оружие, хотя этого они все тоже, несомненно, хотят.

Всякий злодей – главарь, барон, убийца, браконьер и скиталец – хочет изменить мир. Они желают жить в памяти дольше, чем страх, который сами же сеяли, оставить в мире след глубже, чем способны взрезать их клинки. Они пробуют все – магию, алхимию, милостыню, завоевания.

Но в итоге…

– А кому ли не срать?

Мы все сводимся к телам, которые оставляем после себя.

– Сэл.

Лиетт произнесла мое имя. Еще час назад я убила бы, лишь бы услышать его из ее уст. Но сейчас мой меч был опущен, взгляд устремлен на Дарриш, а в груди поселился холод.

– Что, блядь, вы думаете, сможете изменить?

– С Реликвией, – начала Дарриш, – мы сможем…

– Нахер эту Реликвию. На хер то, что в ней. Что ты, Дарриш Кремень, сможешь изменить?

Она нахмурилась.

– Я не…

– Что, собираешься положить конец войнам? Накормить голодных? – У меня задрожали губы. К глазам подступила влага. – Исправить это?

Я подняла руку.

Я оттянула ворот.

Я дала ей увидеть свое последнее воспоминание о ней.

Дарриш съежилась, словно один вид извивающегося от ключицы до живота шрама причинял ей боль. Хорошо. Я хотела, что он причинял ей боль. Я хотела отточить этот шрам – ту ночь, то мгновение, когда она отвернулась от меня – до бритвенной остроты, вонзить Дарриш в грудь и оставить, чтобы она видела его каждый день, когда просыпалась.

– Посмотри на меня, Дарришана, – прорычала я. – ПОСМОТРИ.

Она послушно перевела взгляд. Трепещущая. Дрожащая. Слабая.

– Может, ты ее и одурачила, заставила поверить, что тебе не плевать на мир…

– Я никого не дурачила, – попыталась возразить Дарриш.

– ЩАС, БЛЯДЬ, ГОВОРЮ Я! – взревела я. – Ты можешь обманывать ее, Революцию, себя, да хоть весь сраный мир, если тебе так угодно. Все твои замыслы, речи, надежды ни хера не значат. Можешь спасти всех детишек, остановить все войны, поселить в каждый дом по щеночку, и ты все равно ничего, мать твою, не изменишь.

Лицо горело. Я не заметила, когда оно вспыхнуло. И не знала, когда по щекам успели потечь слезы.

– Ты отняла у меня небо, – прошептала я. – Ты отняла у меня все. Этого не изменит ничто.

Дарриш с трудом сглотнула, открыла было рот для ответа, но не нашла его – только противный кислый вкус на языке да пустой вздох. Мена, отданная ради магии, я знала, заставляла ее чувствовать каждую рану как свежую, даже любую давнюю. Но мне было плевать.

Все равно ей не так больно, как мне.

И не будет так больно, как от этого.

– А вот он – может.

Я ощерилась, подняла меч. Дарриш отступила на шаг, в ужасе распахнув глаза. Я хотела было замахнуться и вдруг поняла, что не могу – на моем бицепсе вдруг повисла крошечная, разъяренная девушка.

– Беги, – скомандовала Лиетт, бросая на Дарриш встревоженный взгляд поверх моего плеча. – УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!

Дарриш дернулась, словно хотела вмешаться, возразить, но, видимо, поняла, что любой вариант кончится моей сталью у нее в груди, поэтому предпочла выбежать и захлопнуть дверь.

Как будто меня такое остановит.

Прежде чем я успела дотянуться до дверной ручки, Лиетт метнулась вперед. Прежде чем я успела ее остановить, она выдернула из волос перо, сорвала с пояса чернильницу. Лиетт, двигая рукой стремительнее, чем я переставляла ноги, поспешно нацарапала на косяке цепочку сигилов и щелкнула пальцами.

Сигилы засияли тускло-фиолетовым цветом, который резал мне глаз. Даже отвернувшись, я поняла, что это были за сигилы. Я знала их еще с того раза в Бормотне, на некоем постоялом дворе, когда мы не хотели, чтобы нас беспокоили. И когда я однажды крепко – и я имею в виду прям крепко – обдолбалась гиблеперцем.

Запирающие сигилы. Никто не зайдет и не выйдет через эту дверь, если не снесет ее полностью.

Что я бы и сделала.

Как только бы Лиетт убралась с, мать ее, дороги.

– Сэл.

Тихие слова. Маленькие, изящные ладони, вскинутые, требующие от меня остановиться. Невысокое, стройное тело, прижатое к двери. Вот и все, что стояло между мной и тем именем из списка, все, что стояло между мной и еще одним шагом к избавлению от тупой боли в груди. На пути к добыче я вырезала убийц, генералов, чудовищ и даже кого похуже. Против Лиетт мне даже меч-то был не нужен. Кровь, раскаленная, злая, отхлынула от головы в руки, требуя убрать ее, отшвырнуть, сломать.

Что я бы и сделала.

Вот только…

Убийцы, генералы, чудовища… никто из них не смотрел на меня так, как Лиетт сейчас. Горестным, встревоженным взглядом, от которого мне казалось, будто я могу вдохнуть глубже, расправить спину, сделать что угодно…

Когда Лиетт вот так на меня смотрела.

– На кону куда больше, чем…

– Чем что? – Мои слова. Жесткие. Холодные, отрывистые. Я еще никогда не использовала их с ней. – Чем я?

Лиетт выглядела так, будто я только что врезала ей по лицу. Епт, наверное, лучше б и врезала. Ее губы шевелились, пытаясь подобрать слова, руки отчаянно искали занятие, способ меня переубедить.

– Чем все мы, – наконец прошептала Лиетт. – Чем все. Разве ты не понимаешь?

– Что не понимаю? Волшебный мир, который ты собираешься создать? Великие дела, которые ты намереваешься вершить? Позволь-ка, Лиетт, кое-что у тебя спросить. – Я придвинулась к ней, по комнате разнеслось эхо шагов. – Ты видишь в том мире меня?

Лиетт подняла лицо. Ее глаза блестели. А мне хотелось выпрыгнуть в окно.

– Нет, – произнесла она. – Я понимаю, ты расстроена, но…

– Я не расстроена, – перебила я. – Я Сэл, мать вашу, Какофония. И никто… никто не стоит у Сэл Какофонии на пути.

Вздох, глубокий и полный раздражения.

– Утомительно.

– Чертовски верно, – ощерилась я, пытаясь оттолкнуть Лиетт в сторону. – Убирайся, блядь, с дороги.

– НЕТ! – Лиетт повисла у меня на руке, крошечная и цепкая, уперлась пятками в пол. – Я не дам тебе ничего испортить, Сэл! Как остальное!

– Испортить что? Твой идеальный мир? Твои идеальные замыслы?

– Испортить все! Твоим револьвером! Твоим списком! Твоей сраной местью!

Протяжное, раздраженное рокотание.

– Мелочно.

– Черта с два, – выплюнула я, пытаясь отодрать ее от себя. – Отпусти, Лиетт.

– Не могу.

– Ой на хер иди. Отпускай давай.

– Или что, Сэл? – осведомилась Лиетт. – Или, блядь, что?

– Или я сожгу этот корабль, а потом и остальные, и все до последнего клочки твоей блядской драгоценной Реликвии, а пепел до последней капли буду заталкивать по задницам отсюда и до Катамы!

Усталый, удивленный смешок.

– Интересно.

– А если ты, мать твою, не заткнешь ту шумо-трубку, которая тут бубнит, я начну и закончу жопой Дарриш, а на полпути еще перерыв на чаек устрою.

Хорошая угроза.

Черт, может, даже моя лучшая.

Даже захотелось услышать подтверждение этому. Ну, или вообще хоть что-нибудь. Потому как Лиетт просто изумленно на меня пялилась.

– Какая шумо-трубка? – наконец произнесла она.

– Сраные трубки на корабле, через которые вы переговариваетесь, – прорычала я и ехидно передразнила: – Утомительно, мелочно, интересно. Если все, мать вашу, не заткнутся и не дадут мне перейти к смертоубийству, я… я…

Я умолкла. Лиетт вскинула бровь, разрываясь между любопытством и подозрениями, что я наконец выжила из скудных остатков своего ума.

– У меня таких нет, – сказала Лиетт. – Я их забила, как только получила это место.

Я мигнула.

– Серьезно?

Она поправила очки.

– Серьезно.

Не то чтобы я хвасталась, но я узнаю лжецов с первого взгляда – их эмоции выверены, слова безупречны, у них всегда в глубине глаз прячется ожидание, что им вот-вот зубы в глотку затолкают. У Лиетт подобного не было. Она на такое неспособна.

Но тогда бессмыслица какая-то. Если я этого не говорила, и она не говорила, то единственным вариантом…

Банка неумолимо приковала мой взгляд. И за стеклом я ощутила присутствие, словно… будто…

Знаешь, когда только познакомился с человеком и уже мгновенно жалеешь?

– А. Я вас прервал.

Она разговаривала. Со мной разговаривала летающая какаха.

Что, наверное, логично.

Потому как она еще и смотрела на меня одним огромным налитым кровью глазом.

42. Железный флот

Когда речь заходит о выживании в Шраме, мне нравится считать себя неким знатоком этого дела.

Есть те, кто могут не согласиться, однако все они в данный момент мертвы, так что можешь поверить на слово. Причина, по которой я так долго избегаю своей очереди быть призванной к черному столу – это всего лишь соблюдение трех правил.

Первое: если тебя что-то зовет – не отзывайся в ответ.

Второе: не стой на пути у того, что крупнее тебя.

Третье: не можешь определить на глаз, чем убить, значит беги.

Так вот, я понимаю, что «не разговаривай с летающим волшебным куском говна» не входит в этот маленький свод, но как по мне, касается всех трех правил, да и само по себе неплохой совет. По крайней мере я не была готова увидеть гротескный ком плоти, который в данный момент пялился на меня немигающим глазом, как и совершенно не была готова иметь с ним дело, что становилось чертовски прекрасным поводом развернуться и выйти в дверь.

Я бы так и поступила, если бы не две причины.

Первая – чарографический замок, который Лиетт нацарапала на этой самой двери, а вторая…

– О, пресвятой научный процесс, как охеренно я гениальна.

Ага.

Вот.

Все ярость и страх Лиетт относительно меня рассеялись в мгновение ока вместе с тем вниманием, которое она была вообще готова мне уделить. Бросив пост у двери и ринувшись к банке, Лиетт прижалась носом к стеклу, словно дите, которое восхищенно разглядывало особенно маслянистого, глубоко нездорового и определенно лоснящегося щеночка в окне.

Я могла выбить дверь – черт, да я могла хоть бы вынести ее выстрелом, Лиетт бы ничего не заметила. Но…

Ну, в общем, не то чтобы я собиралась оставлять ее наедине с этой дрянью.

– Невероятно, – охнула Лиетт. – Он обладает не только способностью изменять свой внешний вид в зависимости от смотрящего, но также умеет изменять свой вид по собственному желанию, что свидетельствует о высшей степени приспособляемости, которая не наблюдается ни у одного хищника. У него есть глаз! Или по крайней мере… глаз вижу я. Ты видишь глаз? Я – да.

– Ага, вижу глаз, – буркнула я, приближаясь с куда большей осторожностью, как и следует поступать с любыми летающими какахами в принципе. – И слышала голос. – Я с трудом сглотнула, глянула на Лиетт. – А… ты?

– Она не слышала.

Голос – если можно его так назвать – не был приятен слуху. Возможно, потому что я не то чтобы его «слышала». Не так, как это обычно происходит. Я не могла…

Знаешь такие моменты, когда в груди все сжимается, дышать выходит через раз, и ты не знаешь, почему? Когда тело что-то осознает, а мозг обязательно сообразит, но в последнюю очередь? Когда каждая твоя клеточка знает – сейчас что-то покатится ко всем чертям, но сам ты еще не осознал, насколько все плохо?

Типа того, только исходит от куска говна.

– Мое присутствие созвучно исключительно тебе.

Каждое слово – удар сердца, каждый вдох – ток крови по венам.

– И хотя расширить мое присутствие на другого – пустяк, лишь ты сумела привлечь мое внимание, в то время как все богатства всех миров на этом поприще не преуспели. Дарую сию почесть тебе и только тебе.

Я уставилась на эту штуковину – существо? Сущность? Организм?

Прочистила горло.

Потерла затылок.

– Эмн, ну допустим. Но могла бы она тоже тебя слышать? Так дело пойдет куда проще.

Пауза. Протяжный, полный раздражения вздох.

– Ладно.

Лиетт изумленно распахнула глаза.

– Я услышала. – Она повернулась ко мне, затаив дыхание. – Услышала! Ты понимаешь, что это означает?

Я не понимала. Но Лиетт задает этот вопрос лишь тогда, когда сама не знает ответ.

Ее энтузиазм вполне мог бы быть заразным, но знать мне было неоткуда. Ощущала ли она этот голос так же – непонятно, однако мои уши, мою кровь, все мое тело затопило его весельем.

И ощущение это мне не понравилось.

– Мельчайший жест, а столько эмоций. – Глаз медленно провернулся в глазнице, изучая нас, изучая меня. – В самом ли деле все так просто? Что же еще таится внутри ваших хрупких коконов? Какие ужасы? Какие наслаждения? Какие красоты вы до сих пор вспоминаете?

Уже знакомое мне чувство – сочащаяся по капле тревога, которую мне внушал этот голос. Однако я никак не могла понять, откуда оно мне известно. Я как будто вглядывалась в темное пятно, когда слишком пристально всмотреться – означало в нем и утонуть.

Моя обычная реакция пред ликом неизвестного и непреодолимого – сыпать руганью и угрозами. На этот раз не прокатит.

Но тут херова засада – ничего лучше на ум-то не приходило.

– Если не хочешь увидеть, что таится за бортом этого корабля, – прорычала я, – то лучше давай говори, что ты, блядь, такое.

– Сэл! – одернула меня Лиетт. – Мы очевидно имеем дело с элементом сознания, следовательно, спрашивать надо «кто ты, блядь, такой». – Она сощурилась. – Или… вы «кто»? Вы обладаете возрастом? Полом? Или…

– Не имеет значения, – ответила штуковина. – Однажды – наверное. Однако я уже и не помню. – Глаз с жутковатой ленцой обвел комнату. – Как не припоминаю и эту землю. И вашу породу.

– Вы… древний? – прошептала Лиетт. – Прародитель?

Глаз прищурился в негодовании… или веселье? Гнев? Не знаю, как выяснилось, по опухолям довольно сложно считать, что они там выражают.

– Я был здесь некогда. Я странствовал по этой земле. И я ее покинул. – Комок задумчиво помолчал, воззрившись на нас. – Вы бы назвали меня особой. Или близким к тому, чтобы не заметить разницы.

– У вас есть имя?

– Не имеет значения.

– Пожалуй, и правда, – Лиетт поскребла подбородок. – Но с целью ведения записей лучше бы как-то вас обозначить.

Я открыла было рот с предложением. Лиетт вскинула руку.

– Только не какаха.

– Да правда, что ли, какое тут значение. Оно нам мозги трахает, – буркнула я. – Никто хоть сколько-то ценный таким загадочным дерьмом из-под птицы сыпать не будет.

– Если утешит, некогда я был известен как Старейший.

– Старейший, – Лиетт покатала имя на языке, пробуя – довольно обычное, а вот как он произнес, малость напрягало. – Как давно ты был здесь, Старейший?

– Немереные годы, бессчетные промежутки.

– Видишь? – поинтересовалась я. – О чем я и…

– Шестьсот тысяч лет десять месяцев две недели четыре дня десять часов сорок восемь минут и пятьдесят шесть секунд назад, – вдруг выдал Старейший. – Если вы в действительности желаете знать.

– Шестьсот… – прошептала Лиетт, и ее глаза распахнулись так широко, что рту места не осталось. – Что означает… Погодите.

Она мигом бросилась к горе книг и принялась там рыться, не обращая на меня внимания. Хотела б я сказать то же самое и об этой… штуковине. Та продолжала пялиться на меня сквозь стекло. Пусть я пока не очень-то представляла, как она разговаривает, но давать ей повод трепать, что Сэл Какофония проиграла в гляделки летающей какахе, я не собиралась.

– И ты все это знаешь, м? – поинтересовалась я. – Вот так просто?

– Это, и более, и все. Я ведаю все сухожилия, все кости, все нервы человеческого тела. Я ведаю глубочайших, спящих меж звезд. Я могу проследить за каплей крови от тела до земли, сквозь года и в волокна листвы дерева, которое она питала. Мои познания беспредельны. И утомительны.

Я хмуро свела брови, глянула через плечо.

– Ага, слышишь? Эта штуковина кишмя…

Лиетт не смотрела в мою сторону. Она перебирала книги, перелистывала их, откладывала в сторону. Меня даже не услышала.

– Она причиняет тебе боль.

А он – да.

Когда я повернулась обратно, глаз Старейшего раскрылся шире. Вертикальная щелка зрачка превратилась в черную сферу, разрастающуюся с каждым моим вздохом.

– Один лишь взгляд на нее причиняет тебе боль. Что ты видишь? Что ты помнишь?

Шире. Больше. Пока глаз не стал темным провалом непроницаемого мрака.

– Расскажи. Все расскажи.

Я не знала, каким словом описать чувство, которое испытывала, глядя в ту черноту. Страх и ползучий холод, пришедшие с голосом, вдруг стали незначительными в сравнении с тем, что я увидела в его взгляде. Слишком… затягивающая, слишком внимательная бездна следила за мной, куда бы я ни поворачивалась. Я ничего не знала о нем, когда впервые его увидела, а теперь и вовсе казалось, что я знаю и того меньше.

Так что понимаю, если ты вдруг думаешь, что врезать по нему – плохая идея.

Но епт, других мыслей у меня не было, только об этом бешеном взгляде и о том, как сильно мне нужно убраться от него подальше.

Лиетт продолжала рыться в книгах. Она не заметила, ни как я скользнула ладонью к Какофонии, ни как обхватила рукоять пальцами. Чем бы эта дрянь ни была, я делала ставку, что магический револьвер имеет больше шансов его грохнуть, чем клинок.

Но когда я попыталась его достать, он уперся.

Чего раньше никогда не происходило.

Я потянула его за рукоять, но револьвер упрямо остался в кобуре. Я сощурилась, ожидая ехидную ремарку, обжигающую кару, какой другой знак, что я его оскорбила. Такое бы как раз не удивило. Однако Какофония оставался безмолвным, холодным, бесполезным куском латуни.

Попрошу заметить: когда имеешь дело с магическим оружием, которое поедает людей, многое перестает беспокоить. А тут – очень даже беспокоило.

Я впервые видела, чтобы Какофония боялся.

– А, вот же оно.

Лиетт вернулась, несколько раз дунула, счищая пыль с довольно хлипкого на вид тома, переплетенного полосами недубленой кожи и дерева.

– Это еще что за херь? – поинтересовалась я. – Практическое руководство для летающих каках?

Лиетт уставилась на меня с прищуром.

– Что? Нет. Как вообще… как вообще свойства этого могут быть… – Лиетт отмахнулась, быстро сворачивая сию цепочку мыслей. – Нет, это книга по истории.

– Слишком уж тонкая для исторички.

– Приму к сведению как твое замечание, так и тот факт, что ты читаешь лишь те книги, где щедро используется слово «пульсирующий». – Лиетт задумчиво хмыкнула, пролистывая рассыпающиеся листы. – У нас полным-полно знаний по истории народов, традиций и королей. А вот о том, что им предшествовало – существенно меньше. Однако… – Она постучала пальцем по странице. – Вот. Смотри.

Я сузила глаза. Потускневшие чернила, изображение построек. Впрочем, едва различимые. Те куски, что не совсем пришли в негодность, были испещрены неразборчивой геометрией непонятного назначения. Я не знала, для чего они нужны, но сами они были мне знакомы.

Такие руины внезапно всплывали по всему Шраму: древние места, которые встречались повсюду, от волнистых равнин до потайных пещер. Иногда вокруг них выстраивали фригольды. Но чаще всего их окончательно разрушали мародеры, бандиты или битвы между Империумом и Революцией. А иногда они просто… исчезали, растворялись за ночь, чтобы появиться где-нибудь в следующем году, как будто всегда там и стояли.

Не пойми меня неправильно, это все странно. Однако в Шраме у меня не так уж много свободного внимания, чтобы уделять его простым странностям, которые пока не пытаются меня убить. Я встречала эти руины, но никогда о них не задумывалась. Судя по хрупкости книги, остальные – тоже.

Кроме, по всей видимости, Лиетт.

– Это труд вольнотворца, Слабой-Отрады-Умирающей-Вдовы, – произнесла Лиетт. – Она посвятила жизнь изложению истории тех, кто заселял Шрам до нас. То, что ей удалость накопить столь мало сведений, свидетельствует о сложности задачи. Однако ей удалось точно установить возраст этих руин.

Лиетт просияла так, как делала всякий раз, когда вот-вот и распутает загадку. Или когда видит собаку. Она все это до хера обожает.

– Руины восходят к периоду более пяти сотни тысяч лет назад. Видишь? – Лиетт указала на какаху. – Эта сущность – из Древних!

Я тогда глянула на него.

– Так ты себя называешь?

– Нет народа, что нарекает себя с подобной вычурностью, однако ежели сие доставляет вам радость, не стану лишать столь ничтожного удовольствия.

Я рассеянно задумалась, не упоминается ли в той книге, что Древние – те еще мудилы.

– Однако ваши сведения верны. То сооружение возведено нашей рукой.

– Невероятно, – прошептала Лиетт, затаив дыхание. – Кто его построил? Который из вас? Как вы это сделали?

– Не имеет значения.

– Что? Как не имеет? Мы еще даже не затронули их функцию!

– Не имеет значения по той же причине, что не имеет значения и функция. Мы пожелали узреть его там – и оно явилось. Мы пожелали, дабы оно нам послужило – и оно послужило. Мы выдернули его, целое и совершенное, оттуда, где оно стояло, и поместили туда, где ему необходимо быть.

– Но как… как это возможно? Посредством магии?

– Ежели вам так угодно. Мы не назвали словом то, что делали. Мы просто творили. Мы просто были. – Глаз Старейшего сощурился. – И когда сего стало недостаточно, мы просто перестали быть.

Лиетт хотела дальше расспрашивать, судя по тому, как едва не выпрыгивала из туфель. Мне же опыт подсказывал, что любой, кто говорит полной загадок чушью, склонен выложить все, и неважно, спросишь ты его или нет.

– Когда сей мир был юн…

Видишь?

– Мы мало отличались от вас. Мы стремились копить знания, понимать землю, по которой ходили, воздух, которым дышали, звезды, на которые взирали. Тогда нас еще тревожили подобные пустяки, и нашим источником знания была погоня за сей ничтожностью. Мы нашли возможность противиться возрасту, освободиться от голода и похоти, отбросить слабости в нашем стремлении знать все. И однажды… мы просто узнали.

– Все? – поразилась Лиетт шепотом, сморщив нос. – Невозможно.

– Все невозможно. Пока не перестает таковым быть. Для нас не было невозможного. А когда оно иссякло, иссякла и нужда здесь оставаться. И мы вознеслись.

– Вознеслись… – Я сощурилась. – Куда?

– Мы не называем словом то, куда отправились. Сие для нас неважно. Со временем мы узрели, что оно не так уж далеко от этого мира, как нам казалось. И с течением времени мы осознали, что оно до боли близко. Вскоре нас уже достигали шепотки без губ, нам являлись видения не наших жизней.

– Наших, – прошептала Лиетт. – Вы видели нас. Ваш мир настолько близок?

– Ближе. Когда настает должный час, и когда нас призывают, мы способны даже перейти.