Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 42 страниц)

Это, разумеется, не починка. Если над протезом не поколдует механик, поршни просто-напросто снова вылетят. А холод совсем не шел на пользу суставам, особенно там, где крепился металл. Все, что сделал Мерет, по сути – это вправил несколько штырей, чтобы Синдра смогла еще какое-то время ходить.

Но хоть что-то.

И Синдра могла ходить.

Пока что.

– Не буду спрашивать, точно ли ты уверен, – произнесла Синдра тихо. – Понимаю, что да. – Она посмотрела на Мерета снизу вверх. – Просто хочу узнать две вещи. Первое – ты пожалеешь?

Мерет нахмурился.

– Не знаю.

– Никто не знает, пока не становится слишком поздно. – Синдра вздохнула, затем кивнула. – Второе – ты ждешь, что я буду на эту тему любезничать?

Мерет озадаченно моргнул.

– Э-э… нет?

– Хорошо, потому что я не собираюсь. – Синдра прошла мимо, оттеснив Мерета плечом, взялась за хомут и оглянулась. – Иди уже за сраной птицей Родика. На твоей тощей заднице мы эту дрянь будем целую вечность тащить.

35. Долина

Ребенком я всегда мечтала стать героиней.

С возрастом эта мечта преображалась: иногда я была завоевательницей, что добивалась славы острием клинка, иногда – горячо любимой правительницей, что мудро правила своим народом, а когда-то со всей серьезностью представляла, как буду великой оперной певицей и буду петь так усердно, что в мире воцарится спокойствие.

Фантазии менялись, но оставалась одна константа. В день, когда я становилась героиней, я в лучах прекрасного полуденного солнца, в окружении падающих с цветущих деревьев лепестков выезжала на птице с самым царственным оперением цвета аметиста, и о моем появлении возвещали благодарные возгласы тысяч людей. Я махала им ладонью, улыбалась, и уже этим преображала мир.

Однако, как и в случае с любовью, сексом, деньгами и войной, реальность всегда оказывалась куда хуже фантазий.

День, когда я изменила мир навеки, был серым, холодным, а сама я – покрытой птичьей блевотиной.

– О-о, ну очень по-взрослому, мадам. Прям королева, мать твою, учтивости, – брюзжала я, тщетно пытаясь стряхнуть с куртки комок меха и костей. – Хочешь всю жизнь одна пробыть? Потому как точно могу тебе сказать, что тяжко заполучить мужика, когда твой аргумент в споре – это заблевать его с ног до головы.

Конгениальность осталась к этому так же равнодушной, как и к моим шести последним попыткам сдвинуть ее с места. И, как в прошлый раз, уперлась шпорами в горный склон, издала злобный вскряк, широко разинула клюв и…

– Едрить меня через колено! – Я метнулась в сторону, уворачиваясь от очередного влажного, вонючего кома, который исторг ее пищевод – вот знала же, что зря столько ее кормила по пути вверх. – Куртка совсем новая, сучий ты потрох! Тебе что, жить надоело?

Пустошница с вызовом завопила, злобно захлопала остаточными крыльями, царапая землю когтями. Птица вообще-то не понимала человеческую речь, но будь я проклята, если в этих желтых глазах не сквозило нечто большее, чем я подозревала.

Впрочем, если откровенно? Она просто вела себя как ушлепина.

Наши пути расходились уже не первый раз. Иногда я отправлялась туда, куда она не могла за мной последовать, а потому отпускала ее на волю. Иногда Конгениальность улавливала запах, источник которого просто обязана была отыскать, и бросала меня. Мы не держали друг на друга зла – мы, в конце концов, профессионалы – и всегда находились опять.

Но на этот раз… на этот раз она просто не хотела идти.

И что, мать его, мне оставалось делать? Поднять в небо злобную, вонючую, сварливую сучью птицу весом в пять сотен фунтов?

– Она боится.

Раздавшийся голос был тих, словно крадущийся по горам ветер. Я подняла взгляд, увидела сидящего на корточках на щербатом валуне Тутенга. Его капюшон был откинут назад, обрубки рогов ярко выделялись на фоне серого неба. На такой высоте с избытком хватало лишь булыжников – огромных каменных пальцев, что тянулись вверх сквозь пелену укутывающего склон горы тумана.

Тот, с которого спрыгнул Тутенг, был по меньшей мере десять футов в высоту. А руккокри даже не поморщился, ударившись о землю широкими, плоскими ступнями, и прошел мимо меня к Конгениальности.

Я попыталась его остановить – последний, кто приблизился к ней без надлежащего представления, ослеп от желчи, которой Конгениальность плюнула ему в глаза, – но в этом не было смысла. Птица позволила Тутенгу подойти и удостоила любопытным взглядом, не более. Когда руккокри осторожно протянул руку и почесал длинную шею Конгениальности, та закрыла глаза и довольно курлыкнула.

– Славное существо, – задумчиво пробормотал Тутенг, любуясь. – Выносливое, сильное, но одинокое… потому, готов спорить, она решила идти за тобой.

– Если б она ходила еще куда-то, было б великолепно, – я снова попыталась оттереть с куртки блевотину. – Я же не могу взять ее с собой в небо, правда?

Тутенг подался вперед, закрыл глаза. Конгениальность почему-то сделала то же самое. Они соприкоснулись лбами, обрубки рогов уперлись птице в голову. Губы руккокри зашевелились, произнося неслышные мне слова. Конгениальность бросила на меня долгий взгляд, а потом развернулась и зашагала вниз по склону.

Остановилась, снова глянула на меня через плечо в последний раз и растворилась в тумане.

Как уже упоминала, я уверена, Конгениальность не понимает человеческую речь. Она – птица. Дохера славная, способная выпотрошить взрослого охотничьего кота одной ногой, но все же просто птица. В ее глазах не отражается ничего, кроме голода и ее обычного дурного нрава.

Не знаю почему, но, когда Конгениальность посмотрела на меня, она показалась грустной.

– Черт, – шепнула я, когда шаги птицы стихли. – Это что вообще было?

– Я попросил ее найти тебя позже, – произнес Тутенг, одергивая плащ, и продолжил путь к вершине горы. – Она согласилась.

– Хм. – Я оглянулась на туман, за которым скрылась птица, и последовала за Тутенгом. – А какой магией, к слову, обладают звероусты?

– Видимо, магией не быть говнюком, – пожал плечами Тутенг, огибая валуны. – Птицам и зверям ведомо то, что недоступно нам. Они говорят на языке, который нам непонятен. И все равно готовы говорить с тобой. Надо только понять, как услышать.

– Что она тебе сказала?

Тутенг на мгновение остановился.

– Она обеспокоена. Думает, что на этот раз ты не вернешься.

Мне, наверное, стоило мотать на ус. Есть же все-таки старое правило приключений: если птица говорит, что дельце вот-вот примет паскудный оборот – обрати-ка внимание.

Ну, короче, или должно быть такое правило.

Но, с другой стороны, я всегда возвращалась. И Конгениальность не первый раз наблюдала, как я ухожу. И не в последний увидит, как я возвращаюсь.

Верно?

Верно.

– Ты сказал ей, что вернусь? – спросила я.

– Я им не лгу.

Я против воли усмехнулась.

– А ты забавный, Тутенг. Жаль, что не удалось провести с тобой побольше времени.

– Спасибо, – отозвался он, поднимаясь к самому пику. – Жаль, что твой народ пришел на эту землю с войной и уничтожил мою цивилизацию.

Ну, он-то, конечно, прав… но тем не менее.

Мы разбили лагерь в единственном пригодном для того месте. Горы, обрамляющие долину, тянулись так высоко, что их венцы терялись среди облаков. Каменные тираны, возвышаясь, давили на узкую тропу, что вилась между их тяготеющими махинами – единственный непокорный вызов их царству камня и кустарника. Наше крошечное плато, выходящее на эту тропу, казалось слепым пятном под их безглазым взором, но если вглядеться в облака, то создавалось впечатление, будто ты все равно привлекаешь их внимание.

Я предпочитала не поднимать взгляд и говорить тихо. Поступать иначе виделось мне плохой затеей.

– Опять двадцать пять, – вздохнул усталый голос. – Они не кусаются. Возьми яйца в кулак, хватайся за седло и держись.

Но это мнение разделяли не все.

– Так, во-первых, – Урда пригрозил пальцем Джеро, стоящему поблизости с изнуренным выражением лица, – это невероятно обидно. То, что я реалистично, справедливо и мудро обеспокоен, вовсе не означает, что мне не хватает, – он задохнулся, – яиц. И в-третьих…

Урда ткнул в огромного оякая, который над ним возвышался.

– Откуда мы знаем, что он не катался в испражнениях? Я не собираюсь садиться на птицу, чья чистоплотность под таким вопросом.

– Он вырос в доме лучшем, чем те, где любому из нас вообще светит оказаться по праву, и получал ужин богаче, чем любому из нас вообще светит отведать. – Джеро похлопал громадину по боку, отчего существо довольно заворковало. – Поверь мне на слово, Смертоклюв куда чистоплотнее любого присутствующего.

– Смерто… клюв? – сощурился Урда. – Это еще что за жалкий крик о внимании?

– Все вопросы к твоей сестре. Она дала ему такое имя.

Пока Урда, разыгрывая целый спектакль, изучал грязь между пальцами птицы, Джеро поймал мой взгляд с другой стороны плато. Свободной рукой он изобразил вокруг шеи петлю и «затянул» ее, вывалив язык и закатив глаза.

Я усмехнулась – и тут же себя за это возненавидела. Не то чтобы я не слышала шуток хуже, но она все равно была плоха. А я прожила достаточно и понимала, что если кто-то начинает хреново шутить, а ты все равно давишь лыбу…

В общем, подобное мне сейчас было совсем не нужно.

Но едрить меня через колено, если мне этого не хотелось.

Оякай не очень-то интересовался перебранкой. Как и остальные птицы. Они бродили по плато, переставляя высокие ноги и время от времени безразлично глядя в небо. Как и делали весь прошлый день.

Как Урда и Джеро весь прошлый день пререкались. Как Агне сидела на повозке, читая уже четвертый любовный роман. Как Два-Одиноких-Старика стоял посреди плато, уставившись на облака, неподвижный, безмолвный – как стоял и сейчас.

Этот налет не был самым скучным на моей памяти. Но занимал по крайней мере второе место. И веселья в ближайшее время не предвиделось.

Что, если птица Тутенга не сумела доставить Революции наше поддельное послание? Что, если они его прочитали и не поверили? Что, если Урда использовал устаревший шифр и тем самым направил корабли в совершенно иное место?

«Что, если, – думала я, – Железный Флот просто-напросто не явится?»

Я спрашивала все это – наряду с прочими более красочными, за что спасибо моей досаде, вопросами – у Двух-Одиноких-Стариков, но получала в ответ лишь загадочную улыбку и одну и ту же тихую фразу:

– Они явятся.

В первый раз я поверила. В шестой – уже нет. И знала, что после девятнадцатого ответила бы уже сама, причем жесткой силой. И поэтому демонстративно проигнорировала вольнотворца – а он меня, – направляясь к краю лагеря.

Где обнаружила ждущую Ирию. Она не ругалась, не пердела, не чесалась в неприличных местах, а просто ждала.

Потому я, по идее, должна была догадаться, что что-то не так.

– Что происходит? – поинтересовалась я, приблизившись.

– Ничего, – буркнула Ирия, вперившись взглядом в землю. – Ну, наверное, ничего.

«Наверное» относится к тем словам, чье упоминание я могу стерпеть, лишь когда не собираюсь проникнуть на флот кораблей с оружием, способным разнести нас на куски. Ирия указала на камень, и я присела рядом с ней на корточки.

Земля темнела беспорядочными рисунками, едва заметными на ее насыщенно-сером фоне. Среди трещин, обломков и узоров, на которые мне было больно смотреть, я едва-едва различила то, о чем говорила Ирия: густое черное вещество, наполовину пепел, наполовину запекшуюся кровь.

А это вещество, если тебе вдруг интересно, ты хочешь видеть лишь в, скажем, двух случаях. Нам не подходил ни один.

– Здесь кто-то был до нас, – пробормотала Ирия. Она провела пальцами по веществу, поднесла их к носу, поморщилась. – И оставил это дерьмо.

– Магия? – спросила я, хотя никогда еще такого не видела.

– Может, – ответила Ирия. – Или алхимия. Или чарография. Или кто-то тут шпехался, и все пошло капец как наперекосяк. Не знаю, блядь, но ни хера мне это не нравится. – Она вытерла пальцы о штаны, потом мрачно уставилась на горы. – След ведет на тот пригорок и дальше.

– Стоит проверить? – Я побарабанила пальцами по эфесу меча. – Не нравится мне мысль, что здесь есть кто-то еще.

– Ой да ладно, что ты говоришь, принцесса Кислохрюсло? – фыркнула Ирия. – Ты, блядь, считаешь, что я тут сижу дожидаюсь, пока хер судьбы нам в жопу постучит? Конечно, я думала проверить, но, чтобы это провернуть, нужна магия, а чтобы провернуть магию, нужна Мена. – Ирия продемонстрировала онемевшие пальцы. – А мое очко еще после наших прошлых магических штучек-дрючек только покалывать начало, так что, видать, ты, я и эта сраная стремная мазючила застряли здесь.

Это в ней, наверное, говорило напряжение. Так же как если б я сейчас насовала бы ей в грязную пасть, это на самом деле насовало бы напряжение. Но тогда вмешается Джеро, а потом, когда я насую и ему, вмешается Агне, и начнется полная катавасия, которая нам тут не нужна.

То есть проблему насилием не решить. А значит, что заниматься ей сейчас я не собиралась. Так что просто-напросто натянула палантин на лицо, поднялась на ноги и зашагала прочь.

– Нет, стой. – Ирия поймала мое запястье и вздохнула, тоже вставая. – Слушай, я просто… – Она запрокинула голову, поморщилась. – Все взаправду, понимаешь? Раньше мы только трепались за выпивкой, швыряли важнецкими словами. А теперь мы правда собрались на дело. – Взгляд Ирии скользнул к ее брату, который с воплями удирал от Смертоклюва, с любопытством следовавшего за ним по пятам. – Все мы.

Я проследила за ее взглядом. Урда рухнул на землю и съежился, птица подтолкнула его клювом.

– Он готов. – Звук, который издал затем Урда, заставил меня скорчить гримасу. – Как бы ни казалось. Ага, понимаю, – вздохнула Ирия. – Конечно, блядь, понимаю. Я просто… не знаю, сечешь? А если на этот раз что-то пойдет не так? А если на этот раз я не смогу все для него исправить? – Она сглотнула ком, жесткий и горький. – Я слышала о том, что ты для него сделала. На Вороньем рынке. Он, э-э, не слишком хорошо такое выносит. С тех пор, как мы потеряли маму.

Я кивнула.

– Из-за Революции.

– Из-за сильных людей. – Ирия не сводила с брата глаз. – Мундиры сменяются, но внутри они все, блядь, одинаковые. Сильные люди с большими штуковинами, которые издают громкие звуки. Такие, как они, срать хотели на таких, как он. – Ирия глянула на меня краем глаза. – Такие, как ты, обычно тоже. Но ты не насрала. Так что, знаешь ли, видать ты не такая уж знатная ушлепина, как я думала.

Я моргнула.

– Спасибо?..

– Просто… если меня не будет рядом, и ты… присмотри за ним, лады? Он… – Гримаса превратила татуировку на подбородке в мешанину линий. Ирия смахнула что-то с глаз. – Кроме меня у него больше никого.

Не то чтобы я ожидала, что Ирия Клеть – всего лишь бесчувственный набор пошлятины и естественных отправлений, несмотря на все истории и несмотря на личное знакомство. Однако я еще ни разу не видела, что она из тех, кто способна чувства проявлять. Настолько крепко она держала себя в узде ради брата.

При любых других обстоятельствах сейчас разыгралась бы сцена с оперным душком. Мы залились бы слезами, обнялись и отпраздновали нашу новообретенную связь песней о дружбе или еще какой хероте.

Но здесь, на вершине этой горы, под этими небесами, сцена казалась… заключительной. Словно Ирия берегла эти слова для смертного одра. И теперь раскрыла их мне.

Из-за них в зобу поселилось, прокравшись внутрь, нечто холодное. Но я не показала этого в ответ. Я сжала плечо Ирии, кивнула.

– Лады.

– Шик. – Она смахнула свой зародившийся эмоциональный рост вместе со слезами и моей рукой. – А теперь свали на хер. У меня дел до жопы.

И, возвращаясь в лагерь, тут же начала громко обкладывать брата руганью за трусость. Я дернулась было следом, как ветер вдруг переменился. И я кое-что заметила.

На ветке колючего кустарника, проросшего сквозь камень, трепетало нечто алое. Я отцепила его – обрывок ткани, красной и запятнанной. Здесь кто-то таки побывал до нас. Тот, кто носит красную ткань, пропахшую пеплом, наркотой и…

Обитель?!

Ладонь засвербела, жаждая ухватиться за оружие. Они давно убрались, если судить по подвыветрившемуся душку, но давно – это все еще слишком, мать его, близко.

– Эй! – бросилась я к остальным. – Не знаю, только ли мне кажется это странным, но я только что… я…

Мой голос умолк, сосредоточенность сошла на нет, а загривок начало покалывать. Хорошо знакомое мне чувство.

Ты тоже наверняка его знаешь. Затаенный вздох случайного свидетеля, когда не тот человек говорит что-то не то кому-то с дурными намерениями. Неподвижность зверя, прежде чем он прыгнет, выпуская когти. Ощущение чужого взгляда, впивающегося меж лопаток, за которым следует нож.

Осознание, что почему-то, хоть ты этого даже и не заметил, что-то пошло совсем не так – вот, что я ощутила. И, когда повернулась, увидела.

– Урда? – позвала я.

Чарограф сидел на корточках на краю плато, сгорбившись, широко распахнув глаза и обхватив себя руками. Он тяжело дышал, царапал рукава так, словно пытался еще больше замкнуться в себе. Его сестра стояла на коленях рядом, внимательно за ним наблюдая.

С моим приближением Ирия напряглась, но не стала возражать, когда я тоже опустилась на колени и всмотрелась в лицо Урды. На нем отпечатался ужас – не просто тревога, но отупляющий, ледяной ужас, который стоит лишь раз испытать, и он больше никогда не забудется.

Прямо как в тот раз.

– Я их слышу, – прошептал Урда. – Я их слышу, слышу, слышу.

– Слышишь что? – спросила я.

Урда поднял на меня взгляд. В его глазах дрожали слезы. Он с трудом сглотнул и хрипло, слабо выдохнул:

– Саранчу.

Палантин вдруг захлестал у меня перед лицом. Порыв холодного ветра вгрызся в меня, пронизывая сквозь куртку. Тучи закружили над головой. Джеро вскочил на ноги, бросился к краю плато; Агне, оставив чтение, ринулась следом. Тутенг напрягся, поглаживая клюв оякая. Ирия медленно помогла брату встать, нашептывая успокаивающие слова.

Все взгляды устремились на небеса.

Как и его.

– А, – негромко подал голос Два-Одиноких-Старика. – Я ведь говорил.

Развернувшись ко мне, он скупо, горько улыбнулся.

– Они здесь.

Первым был звук. Далекий гул лопастей, шепот ветра, ворчание двигателей.

А затем – сами аэробли.

Сквозь серые тучи пробилась огромная ладонь. За ней тянулась длинная, могучая рука, раздвигая небеса для корабельного носа. И прикрепленный к нему исполинский, непреклонный, суровый Великий Генерал Славной Революции Кулака и Пламени летел сквозь облака.

Всего лишь носовая фигура – человек с жесткими угловатыми чертами и еще более жесткими глазами, выкованный из металла, с вытянутой в ожесточенном жесте рукой. Но даже при этом изображение Великого Генерала стало второй самой впечатляющей вещью, которую мне довелось увидеть в тот день.

Первой был корабль, к которому он крепился.

Он взрезал тучу мгновением позже: великий левиафан из дерева и металла, кит с раздутым пузом, плывущий по облакам, словно по волнам. По обе стороны, помогая ему следовать курсу, раскинулись массивные крылья. Множество пропеллеров, приделанных к бортам, крутились под властью Реликвий-двигателей, дюжины металлических лопастей гудели железным созвучием, удерживая огромный аэробль в воздухе, заполняя небо густым стрекотанием.

Как саранча.

– Мои дорогие друзья, – прошептал Два-Одиноких-Старика. – Пора.

Я не питала к Революции особой любви – я не видела ни одной их машины, которую бы не смогла превзойти магия. Но эта… эта летучая штуковина… не постыжусь признаться, что я лишилась дара речи.

Тебя бы он тоже покинул.

Вот мрази.

Нашли способ летать.

Со скрипом дерева, гулом металла, пением двигателей флагман Железного Флота плыл по небесам с равнодушным, непринужденным апломбом. За ним виднелись остальные аэробли под знаменами Революции. Каждый был меньше, изящнее флагмана-левиафана, но все плыли с тем же неторопливым безразличием, безучастные к тому, что лежит внизу.

Или кто.

Не знаю, сколько я на них пырилась. Так долго, кажется, что успела забыть, что такое эти корабли, что мы собрались с ними сделать. Разумеется, я забыла, насколько, блядь, тупым был этот план. Но когда мое плечо сжала ладонь Джеро, я вспомнила, почему мы сюда явились.

Почему именно мы должны были это сделать.

– Отправляйтесь же, – произнес Два-Одиноких-Старика. – Я встречу вас позже, в условленном месте.

Я развернулась, увидела их. Агне, Тутенга, близнецов, сидящих верхом на оякаях. И рядом с ними – еще двух птиц.

С пустыми седлами.

Джеро, мягко улыбнувшись, вручил мне мой ремень. Я ощутила тепло Какофонии сквозь кожу его кобуры, и револьвер взглянул на меня латунными глазами, ухмыльнулся – лишь мне – самой жестокой, самой мерзкой ухмылкой, на какую только способен. И жарким, исходящим паром выдохом поинтересовался:

– Приступим?