Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 42 страниц)

– Надо идти, – сказала Лиетт, поворачиваясь к Реликвии. – Мы заберем тебя отсюда, Старейший.

Лицо Лиетт исказилось от понимания, тут же придавленного отчаянием, когда она осознала тяжесть задачи.

– Только я не знаю как…

– Позволь мне.

В Реликвии образовалась трещина. Нет, не трещина, никакой зазубренности естественного разрыва. Линия – идеально ровная, охватывающая дикую геометрию Реликвии. Я заслонила Лиетт, когда единственная полоса раскрылась паутиной. Рубку наполнил древний звук скрежещущих друг о друга камней. Куски медленно отделились. Наружу хлынул туман, пахнущий давно оплаканными вещами и покинутыми местами. Сначала с шипением. Потом с воем.

Я притянула Лиетт ближе, накинув на нас палантин. Туман заскользил по полу, клубясь и извиваясь, как живое существо, он бежал к трещинам и щелям, прорываясь наружу. Если он и был ядовитым, то нас не убил. Пока. Но это быстро стало наименьшей из проблем.

Когда я опустила палантин, Реликвия уже открылась. Ее жуткие углы сложились сами в себя, обнажая внутренность, которая блестела, словно открытая рана, туман рассеялся, явив… явив…

– Охереть не встать, – прошептала я.

Что почти помогло.

Я не знала, как это описать. Он? Они? Я даже не знала, на что, мать его, смотрю. Плоть, перекрученная и узловатая, цвета давно усохшего дерева, крепко цеплялась за дрожащую внутренность Реликвии. Она пульсировала, дрожала, дышала жизнью, казавшейся древней и неестественной. Она извивалась бесчисленное количество раз, и в складках плоти я видела… разное.

Крылья, насекомообразные, дрожащие. Лица, закрытые глаза, распахнутые в древнем оцепенении рты. Женскую руку, длинную и нежную. Ногу ребенка, пухлую и формирующуюся. Глазное яблоко, бешено вращающееся в глазнице. Органы, что не принадлежали ни одному монстру, которого я видела, не говоря уже о человеке.

Огромная опухолеподобная масса… из всего. Как будто все, что зародилось в этой оболочке, только что начало расти. И когда огромная масса кожи, сухожилий и костей потянулась вверх, я увидела, что ее венчает. Вернее, из чего она растет.

Старейший. Кем бы этот херов Старейший ни был. Левая половина тела его исчезла под растущей массой, но из нее появилась андрогинная форма, кожа сияла, гладкая, как бронза в лучах заката, вырезанная чем-то, что мне казалось очень близким к совершенству. А лицо…

Неземной? Древний? Ангельский? Пугающий? Все слова были правдой.

И все же… слова казались слишком ограниченными и мелкими. Они не могли охватить то, что смотрело на нас из Реликвии. Живое. И осознающее.

– Ты мог… – Лиетт подошла к Старейшему с почтением, которого раньше никогда ни к чему не проявляла. – Ты мог так сделать в любой момент?

– Нет, – вне оболочки Реликвии голос Старейшего проникал в меня глубже; каждое слово походило на пощипывание жилы, словно струны арфы. – До этого момента не мог.

– Почему?

– Потому что в этот момент… мне бы понадобилась ты.

– Ага, э-э, – я шагнула вперед, с отвращением разглядывая опухолевую массу, сколько могла выдержать. – Я не уверена, как это… – я махнула рукой, обводя все это то-чего-не-должно-быть, – поможет нам вытащить тебя отсюда. Ты не стал меньше, просто теперь ты более мягкий.

– Тело – всего лишь оболочка. Мне оно необходимо не больше, чем тебе одежда.

Я постаралась на этом не зацикливаться.

– Все, что требуется – вот оно.

Смотреть не хотелось, но я не могла отвернуться. Одной рукой, которая не была частью кожи, Старейший потянулся к груди. Кожа пошла рябью, жидкая, бессмысленная, и пальцы проникли внутрь. Огромная масса вздрогнула, напряглась, словно затаив дыхание. Медленно он вытащил руку и протянул ее Лиетт, разжимая пальцы. Она изучала всего мгновение, потом сложила вместе ладони, и в них что-то упало.

Это было прекрасно.

Свет. Сияющий всеми красками, что я видела в своих самых глубоких кошмарах. Они кружили друг над другом, многоголосием яркого света, который боролся, жил, умирал, сменяя сотню жизней за считаные секунды.

– Это… – голос Лиетт дрогнул, все слова казались слишком грязными. – Это твое сердце?

– Если тебе так угодно, – раздался из сгустка света голос Старейшего. – Это все, чем я когда-либо был. Все, чем я буду. Все, что я когда-либо хотел… и то, чего мне никогда не удавалось достичь.

Пальцы Лиетт дрогнули, когда она обхватила свет. Постепенно, его сияние смягчалось, просаживаясь сквозь них, пока не обрело идеальную форму сферы: преломляющую свет, отполированную и крошечную.

– Ты… – вытек оттуда голос Старейшего, – простишь меня… однажды…

И он замолчал.

Огромный узел плоти и сухожилий, который был телом Старейшего, напрягся, застывая в гримасе ужаса. Масса становилась все темнее, ее сверкающая дрожь с каждым мгновением слабела, сменялась трескучим звуком отвердевания.

Звук расползался по всей оболочке. Вслед за ним каждая конечность, каждый глаз, каждый стебель и крыло, каждый палец застывали в камне. Неземной красоты лицо Старейшего безвольно сползло на шею, и за секунду до этого мне почудилось на нем выражение печали.

Я наконец выдохнула. И Старейший просто стал еще одной древней вещью, как все они: ушел без ответов, оставив нам слишком много вопросов и слишком мало времени, чтобы в них разбираться.

Что имел в виду Старейший? Кто придет? Чего ему не удалось достичь? Что за сраный ужас там был, если даже гребучий Скрат его боялся?

Может я, конечно, перегибаю палку, ожидая, что древний кошмар, еще пару часов назад бывший летающим дерьмом, способен выдать нечто осмысленное, но все же…

– Хм. Значит все было по-настоящему.

Голос. Глухой от усталости и давно притупившейся боли. Идеальное сочетание для человека, который встретился со мной взглядом, когда я обернулась с револьвером наготове и увидела его стоящим на нижнем уровне.

Джеро Минувший, с массивным ножом в руке, с окровавленным лицом, смотрел мимо меня, мимо Лиетт на окаменевшую оболочку Старейшего.

– Я понятия не имел, – произнес он.

52. Флагман

– Джеро, – прошептала я.

Опустила револьвер, позволив ему провиснуть в пальцах – убрать с глаз, но держать близко.

Я почти чувствовала, как у отступающей назад Лиетт на губах вскипает вопрос. За мгновение, как она поняла ответ, я намеренно встала перед ней, крепче сжимая клинок.

– Как он сюда попал? – зашептала Лиетт.

– Ты знала, что Революция делает аварийные люки для командных центров? В ставках, гарнизонных постах, кабинах аэроблей, – Джеро отрешенно улыбнулся. – Они всегда оставляют себе лазейку для побега. Даже приказывая солдатам за них умирать.

– Как ты выжил? – спросила я.

– Так же, как и ты, – ответил Джеро и, прихрамывая, широко шагнул вперед. – Я не мог умереть, не добравшись сюда. – Он не отводил взгляда от Реликвии. – Чтоб меня семеро, мы с этим действительно можем устроить что-нибудь магическое, да?

– Ради этого и добирались.

– Добирались ради того, чтобы сокрушить империи, – согласился Джеро. – С помощью Реликвии очень бы хорошо вышло, да? Предмет невообразимой силы и неизвестного происхождения, которым смог бы пользоваться только Два-Одиноких-Старика? Тот, что может строить мосты и менять миры? – Он мертвенно усмехнулся. – Лучший оперный сюжет.

Я ощутила боль в мышцах, не успев еще толком понять, насколько в напряжении себя держу с момента, как его увидела. Каждое его движение, каждое направление взгляда, заставляло меня крепче сжимать клинок. То ли из-за крови, раскрашивавшей его лицо, или пустоты в глазах, или уродливого изгиба усмешки, или всего этого вместе…

Я его не узнавала.

– Так это все было ложью, – тихо произнесла я. – Весь заговор, все это дерьмо – просто ложь, чтобы сюда добраться.

– Немножко, да, – отозвался Джеро. – Ну, или мы так думали. У Двух-Одиноких-Стариков было несколько зацепок, но мы считали, что это просто революционная пропаганда. – Он хмыкнул. – Твою ж мать, если б он только мог видеть все это, интересно, что бы тогда сказал? – Его улыбка словно растворилась. – Или ему вообще наплевать? В любом случае, Реликвия никогда не была конечной целью.

– А что было?

Джеро повернулся ко мне с улыбкой. Той самой, что я видела темными ночами. Той самой, которой он меня приветствовал.

И внутри словно умерла частичка.

– То, что я и сказал, – повторил он просто. – Сокрушить империи. Показать миру, сколько крови из них вытекает.

Его здесь не было, человека, которого я встретила столько ночей назад. Тот человек, смеющийся человек, скрывавший боль в темных уголках морщинок от улыбки, исчез. Вместо него остался лишь этот убийца. Все его многочисленные личины опали, не оставив ничего. Тот Джеро исчез, сказала я себе. Из него выбили всю доброту, или он просто ее отпустил, чтобы крепче стиснуть оружие. Это не Джеро, сказала я себе.

И почти поверила.

Хотела б я сказать тебе, что не узнавала этого человека. С пустыми глазами, которые так много повидали, с клинком, лежавшим в руке словно влитой.

Хотела бы я сказать, что это был не он. Кто-то другой, а не человек, с которым я делила боль, тот, кто так же изранен, как и я, кто был слишком умен, слишком весел, слишком хорош, чтобы стать таким.

Но вся горькая правда состояла в том, что это… был он. Тот, кем он всегда был. Смех, мягкий голос, нежные руки – все это было представлением. Под всеми личинами и улыбками – он всегда был таким.

Как и я.

– Месть, – пробормотала я, – за Последнесвет. Его драгоценный разрушенный город.

– Да, это мне тоже казалось сшитым белыми нитками, – кивнул Джеро. – Он мог просто построить еще один. Он величайший вольнотворец, которого знал мир. – Он слегка кивнул Лиетт. – Без обид.

Она прянула прочь. Я крепче прижала ее к себе. Она знала такое выражение лица и глаз слишком хорошо, чтобы оставаться спокойной. Слишком часто видела его у меня.

– Но потом он сказал нечто очень значимое для меня.

Джеро сделал еще один шаг вперед. Мы же на шаг отступили.

– Он объяснил мне, что город, это не просто камень, вода и дерево. Город – это воображение, идеи, мечты. Ты вкладываешь в него себя, все, что у тебя есть, и вы становитесь едины.

Он поднялся еще на ступеньку. Мой пульс зачастил, в груди сдавило. Какофония вскипел.

– Он научил меня, что любой город может быть разрушен и любой город может быть восстановлен. Но когда он возрождается, это уже нечто иное. И когда он умирает… он умирает навсегда. Все эти мечты, все воспоминания, всё, что его создавало… просто умирает.

Джеро поднялся на второй этаж. Я старалась не отпускать его взгляд. А он у него был отсутствующий, он был где-то очень далеко, там, где когда-то был счастлив, цеплялся за что-то, выскальзывающее из пальцев.

– Даже если построить новый, все это никогда не вернется. Как человек. Ребенок. Мать.

Остался только этот мужчина. Только клинок. И больше ничего.

– Брат.

В уголке его рта, в морщинах у глаз что-то дрожало. Последняя судорога хорошего человека, который умер рядом со своим братом.

– Они отнимают, Сэл. Вот все, что делают это фанатики. Они отнимают у тебя рассудок, отнимают у тебя тело, отнимают у тебя… – Губы Джеро сжались. Глаза повлажнели. – Они забрали его у меня. Он был для меня всем, а они забрали его по частям, по кусочкам. Забрали его сердце, его голос, вырезали, как шматы мяса. И когда он совсем пропал, когда от него ничего не осталось, они послали его сожрать пулю, чтобы самим успеть удрать.

Влага замерзла на его лице, растворилась, оставив после себя холодную, густую тень.

– Его не похоронили. Для этого от него слишком мало осталось. Значит, это будет его могилой. Этот аэробль. Эта Реликвия. Весь гребаный Шрам.

Я прищурилась.

– Убийством его не вернуть, Джеро.

– Не упрекай меня, блядь, дешевой оперной риторикой, Сэл. Меня не волнует, что это его не вернет, – Джеро ухмыльнулся. – Или убивать можно, только если у тебя есть татуировки и шикарный револьвер?

– Они-то у меня есть. – Я оттянула ворот рубашки, обнажая узловатый язык длинного извивающегося шрама. – А еще есть вот это. Убийство не заставило это исчезнуть.

– Я зна…

– Да ни хера ты не знаешь. Я говорю, что убийство ничего не остановит. Я залила кровью весь Шрам, и все равно, каждое утро просыпаюсь с адской болью, шрамы все еще болят от холода, а когда я смотрю в зеркало, я все равно не Алое Облако. Больше нет, – я покачала головой. – Мы убиваем. Убивая, мы иногда приносим пользу. Но это никогда не сделает нас счастливыми.

– М-да, дерьмовато, Сэл, – протянул Джеро, ухмыляясь. – Ты не за то, мать его, ремесло взялась, если ищешь счастья, а? Все ушло. Вместе с Последнесветом, Джанди и Алым Облаком. Они все мертвы. Я знаю, что нам не уменьшить боль и нам не вернуть их обратно…

Джеро поднял клинок, направляя кончик выше наших голов к иллюминатору.

– Но мы можем забрать их с собой.

Я обернулась. И когда разошлись облака, я увидела. Далеко-далеко, такие крошечные, что можно было представить их игрушечными, я видела. Фермы, дома, поселки и деревни, раскинувшиеся на обширной равнине. Благодать. Клочок земли, который, по всеобщему мнению, стоил убийства множества людей во время Войны Борруса много лет назад.

Люди. Тысячи людей. Дочери, и отцы, и деды, и пьяницы, и фермеры. Совсем крошечные с такой высоты, как насекомые, которых того и гляди раздавят ногой.

И мы направлялись прямиком к ним.

– Она была права. – Слова ледяными комками застряли у меня в горле, казалось, произнеси я их, они разорвут мне рот. – Веллайн была права. Мы направляемся к землям Империума.

Я прищурилась, когда осознание пронзило меня ударом тока.

– Потому что им кто-то об этом сказал.

– Если честно, я удивлен, что они повелись на наживку, – произнес Джеро. – Но что такое имперец, как не революционер, просто направленный в противоположную сторону? Фанатик он и в Шраме фанатик, независимо от цвета одежды.

Я резко повернулась к Джеро, стискивая зубы и чувствуя, как закипает кровь.

– Значит, таков был план, – выплюнула я. – Настоящий план. Перебросить Железный Флот на Благодать, заставить Империум напасть, и затем… затем…

Меня поразила мысль, ледяная и жестокая, как рассвет после битвы. Сигилы в нутре корабля. Командные сигилы. Вычерченные на Реликвии. На корпусе. На бомбах.

– Бомбы, – прошептала я. – Вот, что делают сигилы. Они сбросят бомбы.

Улыбка Джеро была мрачной, печальной и пугающей.

– Этот мир так привык к сапогу фанатика на шее, что перестал даже его замечать, Сэл. Мы тоже часть этого, понимаешь? Скитальцы, преступники, убийцы… кто-то должен им показать. Кто-то должен что-то сделать.

Он полез в сумку. Я напружинилась, пытаясь вытащить револьвер. И остановилась, почувствовав, как ладонь Лиетт обхватила мое запястье. Медленно, так нежно и осторожно, что я едва чувствовала, как она открыла барабан Какофонии.

Я была готова увидеть оружие. Но оказалась не готова к крошечному жестяному свистку, испещренному надписями, который извлек Джеро.

– Свисток Урды, – выдохнула я, узнав вещицу по Вороньему рынку таких, казалось теперь, давних времен.

– Не совсем. Урда слишком ранимый, чтобы раскрыть ему то, что мы должны здесь провернуть, но принцип тот же. Два-Одиноких-Старика привязал командные сигилы к звуку свистка точно так же, как Урда привязал магию сестры к своему. Понятия не имею, с чего наш покровитель решил остановиться на свистке… может, из уважения?

Я смотрела ему в глаза, заставляя его не отводить свои, удерживая тело полностью неподвижно. Я не могла дать ему заметить Лиетт или ее руку, скользнувшую в мою сумку.

– Два-Одиноких-Старика сказал, что не может этого понять, – прорычала я.

– Сначала не мог. Но он величайший вольнотворец из всех, которых знал Шрам. Он разобрался. Лично я не видел в этом особой необходимости. Если в чем-то и можно положиться на Революцию, так это в умении убивать без причины. Все, что требовалось – расставить декорации, а остальное поручить им. – Джеро вздохнул. – Но ни он, ни я не хотели ничего оставлять на волю случая.

– То есть, это все, да? Все это дерьмо про строительство нового мира? Про свободу людей от Империума и Революции? Все это было ложью?

– Ничего не было ложью. Во всяком случае, чтобы называться так. Этот мир родится заново. Прекрасный и свободный от болезней, которые его терзают сегодня. Просто все пройдет немного грязнее, чем мы предполагали.

Я почувствовала, как пальцы Лиетт нашарили патрон в моей сумке. Медленно и незаметно, она начала вытаскивать его, второй рукой придерживая Какофонию за моей спиной.

– Но все будет оправдано, Сэл, – продолжал Джеро. – Я знаю, что не похоже… сначала мне тоже было трудно поверить. Когда мы нанесем удар по Империуму, по Революции, по всем фанатикам мира. Когда мы закопаем их так глубоко, что они не смогут вернуться, мы сможем начать все заново. Как только мы покажем миру, как…

– Нет.

Джеро осекся. Слова рухнули, срезанные, как цветы, истекающие кровью.

– Ты собираешься убить тысячи, Джеро, – произнесла я. – В чем нет никакого грандиозного плана, никаких возвышенных идеалов, никакого волшебного способа все уладить. Ты собираешься убить тысячи людей. По единственной причине: ты хочешь, чтобы им было так же больно, как и тебе. – Я мрачно сощурилась. – Если ты вознамерился их убить, то, мать твою, имей достоинство признаться, почему.

Я хотела услышать остроумный ответ. Я хотела услышать пафосную речь. Я хотела в нем ошибаться. Блядь, как мне это было нужно. Я всем естеством хотела, чтобы он приготовил пару значимых слов, чтобы заставить меня усомниться, показать, что я ошибаюсь. Доказать, что все не просто так.

Но, глядя в эти пустые глаза, без следов влаги или боли, без всего, кроме холода и мрака, я знала, что права.

Знал и он.

Джеро бросил взгляд на иллюминаторы. Горная цепь начала истончаться, уступая место деревням на склонах холмов. Мы на месте.

– Ты права, Сэл, – прошептал он. – Ты совершенно, блядь, права. Ты заслуживаешь честности, как и они.

Он поднес свисток к губам. Лиетт вставила в Какофонию патрон.

– Так поверь мне, когда я говорю, – едва слышно произнес Джеро.

Знаки на свистке начали наливаться светом. Барабан Какофонии захлопнулся.

– Мне очень жаль.

– Ага.

Я вскинула руку.

– Мне тоже.

И выстрелила.

Взрыв дыма. Обжигающий жар. Стена звука. К Джеро устремилась Руина. Он увидел, как я вытянула руку, встряхнул запястье, раскрывая выдвижной щит. Он действовал быстро. Слишком быстро.

Но в том и фишка Какофонии. Ты можешь быть самым быстрым, самым умным, самым безжалостным. Это не имеет значения. Он с легкостью проломит все.

Руина раскатилась взрывом звука. Иллюминаторы покрылись трещинами, тела и оборудование повалились, как игрушки от вспышки детского гнева. Щит Джеро закрыл его достаточно, чтобы он только покатился, но не отлетел. Но и это стало для него неожиданностью.

Он выронил свисток.

Я рванулась к нему, не обращая внимания на мучительный вопль собственного тела. Любая боль, любое измождение, любой страх – все это я успею прочувствовать потом, если останусь жива. Потому что, если остановлюсь сейчас, точно не останусь. Никого не останется.

Джеро вскочил на ноги быстрее, чем мне бы хотелось. Его собственные раны, казалось, совсем его не беспокоили, когда он бросился к свистку. Он прыгнул. Я прыгнула. Упали мы одновременно. Он на меня.

А я на свисток.

– Джеро, не…

Он не дал мне закончить, кулаком пробивая мне в бок. Больше никаких слов, никаких проволочек. Единственным звуком стал мой вскрик, когда он ударил. Я свернулась над свистком, но Джеро даже не потрудился до него дотянуться. Он продолжал бить, и каждый удар был больнее предыдущего. Он знал, что я ранена, знал, где у меня шрамы. Знал, куда бить, чтобы было больнее всего.

– СЛЕЗЬ С НЕЕ!

Два крика. Один гнева, другой боли. И оба не мои.

Лиетт вскочила Джеро на спину, держа в руке заостренное перо. Воткнула перо ему в шею, пытаясь попасть в яремную вену. Но мы слишком ожесточенно бились, и все, что ей удалось, это сделать глубокий надрез от челюсти до плеча. Уродливый, но не смертельный.

А жаль.

Будь Лиетт немного хладнокровнее, терпеливее, она могла бы сотворить какое-нибудь заклинание. Парализовать Джеро, не знаю, заставить взорваться. Но она этого не сделала. Страх за меня оказался громче гласа разума.

Только тогда, захлебываясь горечью и кровью, я осознала, о чем до этого момента только догадывалась.

Хех. Ну, может быть, жизнь таки похожа на оперу.

Иногда.

С рычанием Джеро двинул Лиетт локтем по ребрам. Он ударил туда, куда нужно. Я услышала влажный хруст, ее болезненный вскрик. Услышала, как тело упало на пол.

Я взревела, пытаясь повернуться к нему, разбить лицо, выцарапать глаза. Отыскать хоть одну часть, которую можно ранить. Пальцы нащупали его рану, впились в нее, разорвали плоть. Он вскрикнул и ответил кулаком в лицо. И еще раз. И еще. Пока мой голос не затих, дыхание не прервалось, а в глазах не потемнело…

Я свалилась обмякшим кулем.

Джеро ухватил меня за воротник, вздернул и уставился пустыми глазами. Никакой жалости. Никакого раскаяния. Ничего, кроме боли. И отражение стали, когда он вытащил клинок, направив его на меня. Он застыл на долгое, бесконечное и бездыханное мгновение.

– Ну бля, – буркнула я, пытаясь отдышаться. – Теперь вдруг хочешь поговорить?

– Нет, – ответил он. – Мы оба знаем, чем все закончится. Я просто хотел тебе сказать, что все должно было быть не так. Какова бы ни была причина, каковы бы ни были методы, это будет новый мир. Лучший мир. Ты могла бы стать его частью. Мы оба могли бы.

Он щелкнул рукоятью, высоко занося клинок, готовясь ударить.

– Просто знай, Сэл, – оно того стоило.

– Да, – мои веки опустились.

Все вокруг начало темнеть. Но я радовалась, что у меня оставалось немного сил увидеть его лицо, когда я продолжила:

– Я передам это Джанди, когда доберусь до него за черным столом. Держу пари, он поймет.

Каждая его морщинка, шрам и рана исказились от гнева. Прошла секунда, за ней другая, оставляя за собой лишь пустоту. Но на мгновение, на один крошечный миг он осознал, каким чудовищем ему суждено стать, и что это будет преследовать его вечно.

Самое слабое, мать его, утешение в мире.

По крайней мере, на него можно было рассчитывать.

Когда его хватка стала крепче.

Когда я закрыла глаза.

И нож опустился.