Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 42 страниц)

53. Флагман

Кем бы она ни была, но Алое Облако – это я.

Палач. Преступник. Воин. Верный слуга Империума. Я бы не стала оспаривать ни один из этих титулов. Она заслужила их все, и нам обеим пришлось жить с этим.

Но она так же была Салазанкой ки-Иорил. Она любила оперу, любила вино, любила некоторых людей, которые отвечали ей взаимностью. Она вечно пыталась заняться живописью, но ей всегда не хватало терпения, чтобы поднатореть в этом деле. Она любила спесивых кошек и ласковых собак, и обожала противных птиц. Когда она произносила заклинание, песнь Госпожи Негоциант звучала необычайно чисто и прекрасно.

Может быть, о своей силе так думает каждый маг. Не знаю. Но мои чары, плохие и хорошие, все вместе, те, что я никогда не смогу вернуть, были песней, подобной которой я не слышала больше ни единого раза. Даже когда я просто разминала пальцы, только думала о том, чтобы использовать магию, я ее слышала. Так же ясно, как одинокий колокол среди поля перед рассветом. Нота, предназначенная для меня и только лишь для меня. Когда я слышала ее, то не ощущала себя ни могущественной, ни несущей смерть, ни иной, какой, по их мнению, должна быть Алое Облако.

Я ощущала себя близкой к небу.

Мне всегда было любопытно… когда я умру, когда я отправлюсь к черному столу, чтобы занять предписанное мне давным-давно место…

Услышу ли я вновь ее песнь? Всего один раз. Только для меня.

Я надеялась, что услышу. Когда я закрыла глаза, ожидая удара Джеро, я слышала ее. Отдаленную. Мягкую. Тихую и застенчивую, как дублерша оперной примы в свой первый вечер. Я знала эту песнь. Я засыпала под нее ночами, когда не могла перестать плакать. Я просыпалась под нее по утрам, когда не хотела больше просыпаться никогда, искала ее темными ночами, когда глас Госпожи был отнят у меня навсегда. Я знала эту песнь. Я ее любила.

Но она была не моя.

Я распахнула глаза. Клинок Джеро, мокрый от крови, застыл в дюйме от глазного яблока. Алая капля соскользнула с него и упала мне на щеку.

И это все, что произошло.

Он отпустил меня, соскользнув прочь. Не теряя времени, я бросилась к Лиетт, хотя тело разрывало от боли в ранах, и закрыла ее собой. Я все еще ждала удара.

Но его так и не последовало.

Во что он играет? И почему эта игра так долго длится? Я обернулась к Джеро, ожидая вновь увидеть уродливую ухмылку и пустые глаза. Что угодно, только не темную влагу на ресницах.

– Сэл, – тихо произнес Джеро. – Я… не заставляй меня. Иди, куда хочешь. Бери, кого хочешь. Оставь меня и всех здесь умирать, если придется. Только не… – Он тяжко сглотнул. – Не заставляй тебя убивать.

Сколько бы шрамов ты не носил, какая бы жестокость не жила в тебе, есть слова, которые все равно тебя ранят. Иногда, они заточены специально под тебя, иногда просто удачно находят слабое место. А иногда имеют значение не слова, а губы, с которых они срываются.

Как он смог? Опять показать мне это лицо? Лицо, которое я видела у костра. Доброту, скрытую под печалью. Как он смог показать мне милосердие?

Меня бесила вовсе не обычная глупая воинская гордыня. Это была желчность, наглость, крайнее высокомерие, с которым он мне это демонстрировал. Он не мог притвориться, что делает это для меня.

– Не заставлять? – Я мрачно засмеялась, чувствуя вкус собственной крови. – Я ни хера тебя не заставляла. Никто не заставляет таких, как мы, что-то делать, Джеро. Мы делаем все потому, – я зло сощурилась, – что нам это нужно.

Он не смог выдержать мой взгляд. Он скользнул глазами по Реликвии, по пустой оболочке, затем снова вниз, по мне.

– Этому миру нужно, чтобы Революция исчезла, – пробормотал он. – Исчез Империум. Пеплоусты, Обитель, вольнотворцы, все исчезли. И если эта Реликвия сможет добраться до кого-то из них… – Он снова устремил на меня ледяной взгляд. – Но тебе не обязательно умирать здесь, Сэл. Брось свисток. Уходи. Дай мне довести дело до конца.

Мне больше нечего было ему сказать. Больше никаких многозначительных взглядов. Я отпустила надежду, что он изменится, что последняя маска спадет и покажет мне человека, которого я видела в темноте.

Он тоже больше ничего не предлагал. Та личина, которую он мне показывал сейчас – неважно, будь она его очередной маской, или кем-то, кого я никогда не знала, – была пустой, за исключением холода в глазах.

Все, что у нас осталось друг для друга – сталь в руках. По нашей коже стекает кровь. И сапоги негромко стучат по железному полу.

Не его.

И не мои.

Я всматривалась в темноту кабины. Оттуда что-то появилось. У меня округлились глаза. Я ощутила, как вязкая капля крови скатилась по виску, задержалась на щеке и сорвалась на пол.

Мое сердце ухнуло вместе с ней.

54. Где-то

В моих снах у них всегда другие лица.

Иногда, они как оперные маски: слишком острый нос, очень большие глаза, рты, искривленные в гротескных улыбках. Порой они тени: черты прорисованы черным и смягчены настолько, что я даже не могу сказать, люди они или нет. Но все до последнего в моих снах они чудовища. Все. Режут ли они меня, пускают ли кровь или просто стоят и смотрят. Их лица всегда чудовищны.

Кроме ее.

В своих снах я помню ее лицо. Никогда не маска, никогда не тень, никогда не чудовище. В моих снах ее глаза запорошены солью, губы сухие, а ее дыхание – песок. Она никогда не выглядит ни извращенной, ни злобной, ни даже опечаленной.

В моих снах Дарришана выглядит… усталой.

Как той ночью.

– Эй!

В Имперских Садах в ту ночь было тихо. Огромные птицы, летавшие весь день, вернулись на свои насесты. Вечерние развлечения были коротки и унылы, да и закончились давно. Под черными глазницами затемненных окон, глядящими вниз на путаницу света и зелени, слышалось только стрекотание насекомых.

– Дарришана, – шепнула я ее тени, увидев, как она вошла. – Сюда.

Больше всего на свете мне хотелось, чтобы она ответила. Хотелось, чтобы она меня проклинала. Чтобы кричала. Хотелось, чтобы она ненавидела меня громко и яростно, как только смогла бы. Что угодно, лишь бы показала, что я все еще для нее существую. Как было до того дня, когда она ушла.

Чтобы служить щитом на Бесконечном Фронте, как я слышала. Или, иной раз, чтобы помочь снять осаду Талмассии. Или прикрывать осадников во время атаки на гору Рогоклюв. В то время в моей голове роились сотни слухов. Одни я слышала от солдат, другие придумывала сама.

Может, ее перекинули в другое подразделение, потому что в ней нуждались генералы? Или она попросила убрать ее из-за меня? Она не писала, потому что курьеры попали в засаду? Или просто у нее не было для меня слов? Все ли с ней в порядке? Или она страдала? Беспокоилась ли она за меня так, как я за нее?

Я не знала. Во всех битвах, во все дни, среди всех тел, которые преследовали меня с тех пор, как она ушла, я не находила иного. Лишь то, что она далеко, что она сражалась и не разговаривала со мной.

Со времени Бессонной прошли месяцы. Несколько месяцев, как она говорила со мной. Несколько месяцев с тех пор, как она взглянула на меня словно на чудовище. С того момента, как она произнесла имя Алого Облака со всей ненавистью и страхом, что были у моих врагов.

А то, что было у нас…

Что бы у нас ни было…

Все исчезло. Теперь я это знала. Может, даже тогда. Я отрицала, ожидала ее возвращения в мою комнату каждую ночь. И смирилась, когда увидела, что она отвела глаза. Я оплакивала ночи, проведенные вместе, я нашла другую пару рук, чтоб скользнуть в них, я обманывала себя, думая, что мне теперь все равно.

До этой ночи.

Когда я ее позвала.

И она пришла.

Силуэт Дарришаны остановился на границе видимости, аккурат под южной аркой, ведущей в сады. Мы ходили туда всю ночь, просачиваясь друг за другом, чтобы никто не заметил. В ту ночь мне дали команду не слоняться без дела. Это могло привлечь внимание Императрицы, даже если у нее не было повода сомневаться в нашей верности. Но я остановилась у южных ворот, тех, что ближе всего к дому, где она жила, и через которые, я была уверена, она проходила. Чтобы увидеться.

На мгновение она замешкалась, быть может, не знаю, сомневаясь, стоит ли выходить. Но все равно ко мне пришла. И когда она вышла из тени…

Это все еще была она. Дарришана. С мягкими руками и нежными глазами. Но это была не та женщина, которую я знала. Даже не та, что была до проведенных вместе ночей.

Героев войны не бывает. Взаправдашних. Это просто еще одна оперная уловка, которую придумали, чтобы избежать другой реальности. Той самой, что была слишком полезной для Империума, чтобы так легко ее отпустить. Нет ни завоевателей, ни торжествующих глашатаев Имперского Закона. Как в любом конфликте – лишь разные степени выживания.

Самые удачливые теряют что-то важное, но совместимое с жизнью. Их отправляют обратно, учат жить с той ценой, которую они заплатили. Менее удачливые отдают все. Но только в конце, когда тело разбито схватками, а магия обменена до крохи и оставляет от них лишь Прах, им причитается несколько торжественных слов, нерешительно произнесенных кем-то важным в красивой одежде. Но самые несчастные…

Они похожи на нее.

Это было ее тело, но плечи поникли чуть ниже. Ее лицо, но оно было пустым и осунувшимся. Ее глаза, но они оставались пусты.

Иногда… иногда она опустошает человека. Война. Давление. Просто знание того, что кто-то там, кого ты даже не знаешь, пытается тебя убить. Это прожигает тебя насквозь, пожирает по кусочкам, которые предназначались совсем для другого, принося всего тебя в жертву борьбе.

Иногда ты чувствуешь это и останавливаешься. Иногда чувствуешь – и продолжаешь. А иногда даже не замечаешь, пока ноги не становятся чужими, а глазами ты и не помнишь, как пользоваться.

– Сэл. – Нет, голос все еще ее, но только в нем больше не было смешинок. – Нам пора идти. Вракилайт сказал…

– Враки подождет, – перебила я ее, как частенько делала раньше. – Я не видела тебя целую вечность. Надеялась, смогу…

Нет, так неправильно.

– Я хотела…

И так тоже.

– Где ты была?

Не то, что я хотела сказать, не то, что было нужно сказать. Но так уж получилось. И именно это заставило ее поднять на меня запавшие глаза.

– Война, – ответила Дарришана тихо. – Я была на войне.

– Да, это… – Я поморщилась. – Было трудно.

Она ничего не ответила. Только снова опустила взгляд, уставившись в пустоту. В никуда.

Последние остатки таланта дипломатии меня покинули вместе с тяжким вздохом.

– Слушай, – заговорила я, – мне жаль, что так случилось. И как это случилось. Я не знаю, просто…

Разочарование просочилось наружу горячим дыханием сквозь стиснутые зубы.

– У меня плохо получается. Мне никогда раньше не приходилось. Я летела, я сжигала и возвращалась назад. И все было хорошо. Может, ты это имела в виду. Может, мне никогда не стоило учиться быть…

Я замолчала, разгоряченная гневом. На этом моменте она всегда брала меня за руку и помогала. Говорила что-то ободряющее, потом я вворачивала что-нибудь остроумное, и все возвращалось на круги своя. Мы так привыкли.

Наверное, какая-то часть меня считала, что так будет всегда.

Но нет. Теперь я это знаю. Она больше не была Дарришаной. Черт, да может я уже и не была Алым Облаком. Алое Облако легко решала проблемы, а когда не могла, то попросту улетала, растворялась в небе. И маленькие людишки с этими проблемами превращались в муравьев на земле.

Я могла бы так поступить. И, скорее всего, это избавило бы меня от большой боли.

Но вместо этого…

– Я не знаю, что тебе сказать, – произнесла я, и собственный голос показался мне болезненно ломким. – Я не знаю, как объяснить, или что сказать, какие правильные слова подобрать для этого. Я никогда не могла. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но ты мне нужна…

Я сглотнула что-то горькое, застрявшее в горле.

– Мне нужна твоя помощь. Что сказать, что мне сделать и сколько раз повторить, чтобы ты… – Я закрыла глаза, не в силах больше на нее смотреть. – Мне нужно, чтобы ты не питала ко мне ненависти, Дарришана.

– Во мне нет ненависти к тебе, Сэл.

Тем вечером в ее голосе было что-то печальное. Не сожалеющее, не душераздирающее, какое бывает после потери. Было… пустое, механическое, эхо того, что когда-то было живым. То, как она смотрела в никуда, когда говорила…

Мне следовало быть внимательнее.

– Не знаю, осталась ли во мне хоть капля ненависти после того, что я видела, – сказала Дарришана. – Я больше не различаю, кто мои враги, а кто мои союзники. Я не знаю, кого должна защищать, и кто те, кого мне надо убить. Эта война… этот Империум… Императрица…

Ее глаза расширились. До такой степени, что я видела остатки страха, клубящиеся у границы пустоты. Ее слова вырвались с испуганным вздохом.

– И так повсюду, – продолжала она. – Куда бы я ни пошла, везде одно и то же. Они меняются. Превращаются в тебя. В меня. Что бы я ни делала, как бы я ни пыталась им помочь, что бы ни изменяла, я не могу… не могу…

Тут должны были хлынуть слезы. Душераздирающие рыдания, которые я могла бы попробовать остановить, прижав ее к себе. Но из нее вырвался лишь самый долгий, самый усталый вздох, что я слышала.

Ничего значительного в Мене мастеров щита нет. Большинство об этом даже не думает, правда. Никаких физических изменений, как например, мастера неба не могут дышать, никаких изменений личности, как у осадников, что теряют чувства. Но потеря возможности чувствовать себя в безопасности, ходить, не беспокоясь, что кто-то крадется за тобой, смотреть на людей без осознания, насколько они уязвимы, не возвращаться домой без страха его однажды утратить…

Я как-то спрашивала себя, каково это, смотреть на мир и видеть лишь боль, которую он может причинить?

Если бы я спросила себя и той ночью, может, все сложилось бы иначе.

– Сэл, – прошептала она, – ты меня простишь?

Я отшатнулась, вопрос показался мне пощечиной.

– За что?

– За… – Дарришана с трудом сглотнула. – За все, что угодно.

Иногда я задумывалась…

Знай я, о чем она спрашивает на самом деле, знай я, что произойдет, сказала бы я то, что сказала? Взяла бы ее за руку, бережно держа, как держала, улыбалась бы ей так, как улыбалась?

– Никогда меня не бросай, – произнесла я, – и я никогда тебя не брошу.

Не знаю.

И не думаю, что когда-нибудь узнаю.

Мне хотелось, чтобы она улыбнулась. Хотелось, хоть мельком, увидеть, как все было раньше. Притвориться, что как-нибудь все вернется на круги своя.

Но она не улыбнулась. Ничего не сказала. Ничего не сделала.

Она просто… смотрела.

Пока я не выпустила ее руку. Моя улыбка увяла. Замкнувшись, она ушла в темноту, ее силуэт истаивал во мраке до тех пор, пока не исчез совсем, и я не могла его различить.

Не помню, сколько я там простояла, глядя ей вслед. Только то, что стояла, пока не услышала песнь Госпожи, пока не почувствовала, как ветер всколыхнулся за моей спиной, когда кто-то вышагнул из небытия.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Да, – соврала я, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – Она в порядке, я в порядке.

– Она – нет, – сказал он. – Она все отдала войне Императрицы. За ее сына-ноля. Теперь ничего не осталось.

Еще несколько недель назад это была наша война. Всех нас.

– Но мы сделаем мир лучше. Для нее.

Его рука оказалась на моем плече. Я склонилась к ней, вдыхая смешанный запах его пальцев, кожи эфеса и смазанного маслом металла. Он притянул меня ближе, и я ему позволила.

– Для нас, – прошептал он мне на ухо.

– Для нас, – повторила я.

Так мы и стояли, сколько смогли себе позволить. Пока одна его рука крепко не взяла мою, а вторая не легла на клинок, и он увлек меня в глубь сада.

– Нам пора, – сказал он. – Враки и остальные будут ждать.

Я кивнула. Стиснула его руку.

И последовала за Джинду.

Прочь из той ночи.

В темное место.

* * *

Она выглядела не так, как должна.

Она зажимала рану в боку. Дыхание было прерывистым, а лицо осунулось. Она гордо стояла на готовых подкоситься ногах, смотрела готовыми закрыться глазами. Она не была чудовищем из моего списка, тенью из моих снов, женщиной из моего прошлого.

Она была Дарришаной. Стоящей там. Живой. И по ее лицу катились слезы.

– И чем все закончится? – спросила она.

Джеро скривился. У меня отвисла челюсть. Никто из нас тогда не понял, что она обращается к обоим. И оба мы не могли ей ответить.

– В самом мрачном кошмаре, – продолжала она, – когда ты победишь, когда все, кто должен быть наказан, умрут, и все преследовавшие тебя проблемы исчезнут. Чем все должно закончиться?

Взгляд ее широко раскрытых, полных отчаяния глаз устремился ко мне. Я оказалась не готова к таким ее глазам. Я оказалась не готова увидеть ее такой. Я судорожно искала ответ, нащупывала один из многих снов, где все еще могла летать, где мне не было больно, и где я знала только тех, кто хотел меня там видеть.

И нашла.

И не смогла представить.

– Ты скиталец, – холодно заметил Джеро. – Ты помогаешь этим фанатикам. Я нашел доказательство твоего присутствия, но никогда не думал, что…

– ЧЕМ ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ?!

Она повысила голос, перекрикивая его, и поморщилась. Ноги ее подкосились от напряжения, и Дарришана прислонилась к стене. Мне пришлось побороть внезапно возникшее желание броситься ей на помощь. Но Лиетт, тяжело дыша, навалилась на меня, словно боялась, что я ее оставлю.

– Думаешь, все закончится Революцией? Или Империумом? – спросила Дарриш. – Вы правда считаете, что все кончится тем, что изможденные люди выползут из-под обломков и будут восхвалять вас, тех, кто их убил? – Она перевела взгляд на Джеро, дрожа и заливаясь слезами. – В самом мрачном вашем кошмаре, все это вообще заканчивается?

– Мы здесь, потому что все должно закончиться, – отрезал Джеро. – Потому что, кто-то должен показать миру. Кто-то должен их остановить.

– Ты не остановишь.

В словах Дарриш не было насмешки. Ее голос дрожал, наполненный откровенным ужасом, каждое слово сопровождалось прерывистым, отчаянным вдохом.

– Ты ничего не остановишь. Я слышала твой план. Знаю твои устремления. Ты мечтаешь о мире, где все вернется на круги своя. – Дарриш нахмурилась, и от этого на лице словно пролегли шрамы. – Но ничего не вернется.

– Они вернутся. Вернутся! – настаивал Джеро. – Выжившие…

– Возненавидят тебя, – закончила за него Дарриш. – Те, кто выживет, проведут оставшиеся дни и часы, грезя о тебе. Твоем лице, твоем голосе, твоих мечтах, и о том, как все это отнять у тебя. Они никогда не перестанут мечтать о нормальности. Но они никогда не смогут представить себе нормальным мир, где живешь ты.

Джеро съежился. Как будто она ударила его так сильно, что на его лице отпечатался весь ужас ее слов. На мгновение он ей поверил.

На мгновение.

– И это все? – Его лицо снова ожесточилось, став знакомым мне месивом теней, морщин и пустоты. – Всего лишь банальное наблюдение о круговороте ненависти? Или собираешься рассказать мне о силе дружбы, доброте и любви бога? – Джеро усмехнулся. – Ты ожидала, что я поведусь на дерьмовые нравоучения какого-то скитальца?

Она покачала головой – медленно, напряженно.

– Я не читаю тебе нравоучений. Я тебе показываю. – Она прижала окровавленную руку к груди. – Меня зовут Дарришана ки-Калтуа. Я сражалась за Империум. Я предала Империум. Я предала…

Она украдкой покосилась на меня.

– …того, кого не должна была, – проговорила Дарриш. – Хотела бы я вернуть ее тем человеком, которого я знала. Хотела бы, чтобы мы стали теми, кем мечтали стать. Я бы хотела… очень хотела, чтобы все снова стало нормальным. – Она с трудом сглотнула и указала на меня обагренной кровью рукой, тем же алым пальцем. – И то, что я сделала с ней… она сделала со всеми.

Мое сердце замерло в груди. Дыхание перехватило, а горло сдавило. Я не могла говорить. Не могла бежать. Не могла пошевелиться. Этот палец… эти глаза… я никогда не хотела увидеть их вновь. Я хотела, чтобы она смотрела на меня, как на чудовище, на убийцу, но не так…

– Прости меня, Салазанка.

Не то, как она это сказала.

– Прости за все, что я сделала с тобой, за то, что я пыталась из тебя сотворить, и за то, что ты сделала со Шрамом.

Слезы прокладывали чистые дорожки на ее грязных щеках. С каждым всхлипом ее тело содрогалось так сильно, что я мечтала прекратить эту пытку ради нас обеих.

– Прости, что я здесь, прости, что тебе снова приходится думать обо мне. Но я не могу этого допустить. Доведи свое дело до конца, – выдохнула Дарриш, поворачиваясь к Джеро, – и ты все преумножишь. Убийц, душегубов, людей, которые ненавидят, убивают и предают так же легко, как и мы. Но если ты отступишься и уйдешь…

Она прервалась, тяжело дыша.

– …уйдешь, то твои грехи останутся с тобой. Но они закончатся здесь.

Я грезила о таких мгновениях.

Мгновениях, когда Дарриш была в крови и сломлена. Слезы текли по ее лицу, и она молила о пощаде. Иногда я убивала ее быстро, иногда – медленно. Но всегда я просыпалась с пульсирующей в висках кровью, стиснутыми зубами и жаждой немедленно отправиться ее искать, найти их всех и заставить заплатить.

Но сейчас… я не ощущала ни пульсации крови, ни сжатых зубов, ни стали в руке, ни револьвера на бедре. Я была готова к ее словам. Готова к ее лжи, мольбам, проклятиям, которые, как мне казалось, она произнесет.

Я была не готова видеть ее такой…

Видеть ее боль.

Лиетт тихо застонала рядом, схватившись за ребра. Я обняла ее, помогая подняться. Джеро ударил ее сильнее, чем я думала, и ранил глубже, чем я могла от него ожидать. Возможно, слишком глубоко.

– Уйти, – повторил Джеро, тупо уставившись в пол. – Уйти. Спасти мир.

– Спасти людей, – отозвалась Дарриш. – Спасти всех, кто стал бы убийцей после.

– Уйти, – снова и снова шептал Джеро. – Уйти… уйти… пусть все развалится, пусть все закончится здесь… уйти…

Он запрокинул голову, глядя вверх.

В его глазах царила ледяная зимняя пустота.

– И пусть мой брат умрет, – он крепче сжал клинок, – ни за что.

– СЭЛ!

Джеро двинулся быстрее ее крика, быстрее моего взгляда. Он ринулся, неотрывно глядя на свисток в моей руке, целясь клинком мне в горло. В его глазах не осталось ни страха, ни раскаяния, ничего, кроме блеска свистка, жажды получить его, потребности причинить боль. Я не успевала вскинуть сталь, не успевала защититься, поддерживая Лиетт, не слышала…

Ничего. Только песнь Госпожи Негоциант.

Воздух рядом с Джеро замерцал. Невидимая стена взорвалась, отбросив его и заставив прокатиться по полу кабины. Я перевела взгляд с него на Дарриш, ее окровавленную руку и сияющие магией глаза.

– Иди! – крикнула она.

Я прижала Лиетт крепко, как смогла, и со всей доступной скоростью заковыляла к выходу. Но я уже слышала треск ткани, когда Джеро поднялся, топот ботинок, когда он бросился к нам. Мы поспешили к двери – я все еще могла отрыть ее и уйти. Все, что мне было нужно, просто выйти раньше, чем…

Рывок за шею. Джеро схватил мой палантин, с силой дернул. Я задохнулась, пытаясь его стряхнуть. Снова взвилась песнь Госпожи, между нами взорвалась еще одна стена. Джеро отшатнулся. Обернувшись, я увидела, что он хмуро смотрит на бледную фигурку перед собой.

Дарриш широко раскинула руки, изливала из себя песнь Госпожи. Джеро бросился к ней, замахиваясь ножом. Воздух замерцал, когда он обрушил удар на ее защиту, и та задрожала, словно живое существо. От каждого удара Дарриш морщилась.

– Дарришана! – крикнула я.

– Убирайся отсюда, Сэл, – ответила она, не оборачиваясь. – Спеши.

– Ты его не остановишь, – прокричала я. – Ты не воин.

– Нет, но ты – да. – Она глянула через плечо на Лиетт. – Защити ее, Сэл. Она – твой путь отсюда.

– Дарриш, я, – судорожно подыскивая слова, мешкала я. – Хочу… я хочу простить, но…

– Это не ради прощения. – Она улыбнулась мне, совсем как прежде, совсем как в моих снах. – Это ради любви.

Щит содрогнулся. За ним Джеро издал долгий, полный ненависти вопль. Дарриш поморщилась и умоляюще посмотрела. Я держала этот взгляд так долго, как осмелилась. И на краткий миг промелькнула мысль… будет ли у нее такой взгляд, когда я снова увижу ее во сне?

Лиетт снова застонала. Я покрепче прижала ее и повернулась к двери.

Я старалась не обращать внимания, что песнь Госпожи за моей спиной становилась все тише.

Я боролась с задвижкой. Не знаю, как нам удалось. Я даже не поняла, что мы выбрались, пока в лицо не ударило ветром. Он завывал так сильно, что я уже не слышала ни песнь, ни крики Джеро, ничего.

Ничего… кроме крика одинокого голоса.

Сверкнула сталь, и по контуру аэробля появилась темно-красная ткань, глубокого, словно наполненного кровью оттенка.

– ОБРАТИ НА МЕНЯ ВЗОР, О ВИДЯЩИЙ БОГ! – проорал обительщик, перелезая через перила с высоко поднятым мачете.

Этот крик был подхвачен. Эхом отозвался другой. Следом десять.

Затем сто.