Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 42 страниц)

31. «Отбитая жаба»

– Частенько мы этим занимаемся, м-м? – поинтересовалась Агне.

– Ты о чем? – отозвалась я, продвигаясь вместе с ней по коридору.

– Не уверена. – Агне задумчиво хмыкнула под плеск жидкости. – Мне, как и любому верноподданному магу, наверное, не хотелось уходить в скитальцы, но признаюсь, молва доходила весьма соблазнительная.

– Продолжай.

Мы, пятясь, спустились по ступенькам.

– Обещай, что не посчитаешь оскорблением, если я скажу, что истории о тебе не входят в число моих любимых, – проговорила Агне, пока мы обходили стылую кухню.

– Обещаю, – соврала я.

– Не то чтобы в них не было своей привлекательности… в особенности в эротических, не побоюсь сказать, однако они все столь… гнетущие.

Мы прошли общую комнату, убедившись, что залили как можно больше пола.

– Я обожала рассказы о том, как скитальцы путешествовали в одиночку, упивались свободой Шрама и его просторами, ковали судьбу для самих себя, а не для Империума.

– Ожидания не оправдались, ха? – хмыкнула я. – Само собой.

– Ну, думаю, у меня хватало и взлетов, и падений. – Агне вздохнула, мы пропятились на выход и вылили остаток масла на крыльцо. – Наверное, мне просто казалось, что будет меньше…

– Сожжений?

– Предательств.

– А-а. – Я вытряхнула последние капли из жестянки, забросила ее обратно вглубь таверны. – Ну, к ним не сразу, но привыкаешь.

Я развернулась. Урда стоял рядом с остальными, под сыплющим с неба снегом. Чарограф шагнул ко мне и с улыбкой на лице протянул зимнюю куртку.

– Снегопад только начался, – произнес Урда. – Подумал, тебе пригодится что-нибудь чуть более теплое и чуть менее… – Он скользнул взглядом по раздолью моей покрытой шрамами кожи, и его передернуло. – …открытое.

Я натянула куртку и оказалась вынуждена признать, что она довольно, мать ее, неплоха. Промасленная кожа, обрамленная мехом или чем-то таким же мягким у ворота и манжет – не давала щеголять татуировками, но, наверное, это простить можно. Мне уже давным-сука-давно не было так тепло.

– Где ты ее взял вообще? – Я застегнула пояс куртки, натянула палантин на нижнюю половину лица.

– Выдалась свободная минутка вчера вечером, и я подумал, раз уж скитальцы вечно так… – Урда заметно сдержал дрожь – …оголяются, то там, куда мы отправляемся, тебе все-таки что-то понадобится. Поэтому достал свою иголку и взялся за дело.

Я моргнула.

– Серьезно?

– Я никогда не шучу о потере тепла.

– За одну ночь. Потрясающе. – Я вытянула руку, полюбовалась. – Хотя что я удивляюсь, после того фокуса, который ты провернул на Вороньем рынке.

– Неплохо, да? – Урда просиял и распушил хвост. – Надо признать, исполнять такое мы можем нечасто – на такой свисток, да будет тебе известно, уходит крайне солидное количество Праха и сигил, однако с тех пор, как мы заключили договор с нашим нанимателем, недостатка мы не испытывали. И тем не менее хватило только, чтобы изготовить свисток для него.

– Для его игрушечки, – буркнула я.

– Верно… погоди, игрушки? Нет, для…

– Так это, – перебила я. – Почему не меч или что-то более полезное? Оружие, которое открывает порталы, сподручнее свистка.

– Ну, да, но дело в принципе обратной пропорциональности материала, – ответил Урда, как будто я понимала, о чем он толкует. – Такое заурядное действие, как заставить меч вспыхнуть пламенем, сделать легко, но чем сложнее задача – скажем, достичь гармонии с магией моей сестры, чтобы мы могли использовать ее чаще, – тем на меньший объект можно воздействовать. Именно поэтому не часто увидишь зачарованные дома.

– Хм. Логично. Но почему свисток?

Урда моргнул.

– Я люблю свистки.

– Ага. Точно. – Моя улыбка продержалась еще мгновение, прежде чем сердце кольнуло чем-то холодным. Я вздохнула, подошла ближе. – Слушай, то, что я сказала… и сделала… и думала. Прости. Не стоило.

Урда поднял ладонь, останавливая меня.

– Не бойся, друг, и не вини себя. У всех нас бывают мгновения, когда мы становимся малость… – чарограф слегка поморщился. – …на взводе. Я все понимаю и полностью тебя прощаю.

– А я, блядь, нет, – выплюнула его сестра, протопав мимо с ящиком в руках. – Ей-то не пришлось иметь дело с тобой, жопа, пока ты всю сраную ночь канючил про нужную нитку для твоего моднючего проекта.

– Кетгут просто необходим, чтобы швы не расползлись! – Урда поспешил ей помочь, и вдвоем они загрузили ящик в повозку. – В конце концов, негодной работе нет оправданий.

– Я тут хожу и жопной дырки не чувствую, потому что он заставил меня порталом бегать за сраной ниткой для твоей поганой куртки, а все потому что ты слишком, сука, тупая, чтобы носить рубаху. – Ирия мрачно воззрилась на меня и фыркнула. – А дырка у меня одна, знаешь ли. Так что ты, леди Моднопопец, все еще в моем дерьмосписке.

Ирия убрела проверить что-то на повозке. Я нахмурилась вслед.

– Не беспокойся насчет нее, – шепнул мне Урда. – Она тоже не в обиде. Просто всегда становится сварливой, когда чувствительность возвращается. – Урда кашлянул. – Как знаешь, магия требует от дверников жертвовать чувствительностью тела. Если использовать слишком много. Перегнешь – и лишишься навсегда.

– Если ты знаешь, что я знаю, то почему тогда рассказываешь…

– Но! Моя сестра, при всем ее скверном характере, уникальна. Она способна отойти от онемения быстрее большинства. Сама говорит, это потому что она так осторожна с магией. – Урда подался ближе, заговорщицки зашептал: – Но лично мое мнение – это потому, что она такая заноза в жопе, что даже Госпожа Негоциант ее не остановит.

– ЭЙ!!! – заорала Ирия. – Вы там чо, жопу мою обсуждаете?!

Урда улыбнулся мне, а потом поспешил угомонить сестру. Я следила, как он уходит, как уходят они, с куда большей завистью, чем была готова признать. Вчера я разбила их на куски. Сегодня они стянули все раны так крепко, что даже не видно трещин.

Но, может, они делали это всю жизнь.

Я завидовала. Мои трещины были так глубоко, что им не срастись.

Мы, согласно плану, ни свет ни заря собрались на площади. Тутенг давным-давно отбыл позаботиться об оякаях. Агне старательно разнимала близнецов: Ирия, по всей видимости, пришла в ярость, потому что ее брат что-то не то говорил, делал или дышал, и гонялась за съежившимся Урдой. Два-Одиноких-Старика тихо переговаривался с мадам Кулак, пока та запрягала в повозку пару хмурых рабочих птичек. Моя Конгениальность и еще парочка ездовых болтались поблизости.

Приглядывающий за ними Джеро изо всех сил старался не высовываться.

Но для меня он выделялся, как слишком темная тень весной.

Мы не разговаривали с тех пор, как вернулись. Во время сегодняшнего путешествия я надеялась продолжать в том же духе. Не пойми меня неправильно – мне не надо, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония не профессионал. Я способна работать с кем-то, кто мне не нравится, даже если по милости этого кого-то меня чуть не прикончили и в итоге полегло куда больше народу, чем было необходимо, потому что этот кто-то не подумал, что я достойна важных сведений.

Но мне не надо, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония взяла и не вбила зубы в черепушку тому, кто упорно продолжал пороть херню.

Я надеялась, что сумела передать это все мрачной рожей, когда Джеро мельком глянул в мою сторону и сразу отвел глаза, но ежели вдруг он не догадался, я всегда могла выдать ему зуботычину попозже.

– Наше пребывание здесь подходит к концу. – Два-Одиноких-Старика, в слишком уж тонкой для такого холода куртке, что его как-то не слишком уж заботило, неторопливо приблизился к двери трактира. – Подумать только, в этих скромных стенах был сделан важнейший шаг в истории Шрама. Настал час проститься с «Отбитой Жабой». С признательностью.

– Я вас сюда не за признательность впускала, – съязвила мадам Кулак, встав рядом с вольнотворцем. – И эту херню провернуть позволю не за признательность.

– Разумеется, – Два-Одиноких-Старика извлек из-за пазухи плотную пачку свитков. – Все необходимые меры приняты, переправа оплачена, размещение запланировано. Надеюсь, вы останетесь довольны возвращением в столицу, мадам.

Я знала мадам Кулак и как мастера интимных искусств, и как брюзгливую говнючилу, которая терпела придурков только за кучу денег. Так что увидеть, как она уставилась на свитки, словно те были мертвым ребенком, вернувшимся из могилы, как слезы катятся к уголкам приоткрытых в потрясении губ…

Интересно, которая из них настоящая.

– Что-то не так, мадам? – уточнил Два-Одиноких-Старика.

– Нет, просто… – Она перевела взгляд на трактир. – После моего изгнания прошли годы. Я управляла этим трактиром так долго, не знаю, смогу ли…

– Нам нельзя оставлять следы. Слишком многое сказано в этих стенах, – голос вольнотворца стал жестким, лицо помрачнело. – Что было согласовано. Для переговоров уже поздно. Слишком поздно.

Мадам слегка съежилась.

– Да. Вы правы. Разумеется. – Она фыркнула. – Это, в конце концов, лишь паршивый трактир. С радостью от него избавлюсь.

Лицо Двух-Одиноких-Стариков снова посветлело, он улыбнулся. Снова сунув руку в карман куртки, вольнотворец извлек лучинку.

– Не окажете ли честь?

Мадам кивнула. Взяв лучинку, чиркнула ей по каблуку – и бросила на крыльцо.

Трактир медленно разгорелся, огонь лениво пробежал по нашему масляному следу. Мы намеренно оставили его так, чтобы пожар не привлек внимание, пока мы не уберемся подальше.

Два-Одиноких-Старика повернулся к нам; за его спиной взметнулось пламя.

– Вы все получили указания, – произнес он. – Вы все получили маршруты. Избегайте обнаружения. Никаких лишних остановок. Не отвечать ни на чьи вопросы. Не оставлять следов. Через четыре дня мы воссоединимся в условленном месте.

– Да, да. – Ирия, сидя на повозке рядом с Урдой, взялась за поводья. – Вся эта сраная театральщина заставляет жалеть, что мне когда-то было совсем плевать на оперу.

– Дорога дальняя, – услужливо отозвался Урда. – Я тебя просвещу!

Ирия вымучила широченную притворную улыбку.

– Восхитительно! Просвети заодно, как сделать сраную петлю, чтоб удавиться. – Она оскалилась на брата, щелкнула поводьями. – Ну, погнали, уродцы, пока я не надралась и в сознании рулить.

Птицы щебетнули и тронулись с места, утянув за собой задребезжавшую по мостовым Терассуса повозку. Агне, верхом на массивном, крепко сбитом охеренном камнеглоте, остановила его и протянула руку вольнотворцу.

– Позвольте, милорд?

– Вы оказываете мне честь, миледи, – усмехнулся Два-Одиноких-Старика, принимая помощь. Агне с легкостью втащила его на свою птицу. Он глянул сверху вниз на меня. – Ради всего святого, Какофония, надеюсь, в дороге ты сдержишь себя в руках.

– Было б легче, если б я отправилась одна, – отозвалась я.

– И рискованней в случае засады, – парировал вольнотворец. – Нельзя потерпеть крах. Мы слишком близко к цели.

Я заворчала, но его, видимо, такой ответ устроил. Два-Одиноких-Старика кивнул. Агне пришпорила птицу. Та тронулась, переставляя ноги высотой с мой рост, оставляя меня с пожаром, отменной курткой и…

– Готова?

Ко мне подошел Джеро с поводьями Конгениальности в одной руке и своей птицы в другой. Не говоря ни слова, даже не глядя на него, я забрала повод и запрыгнула на свою девочку. Было приятно вернуться в седло, даже если придется ехать бок о бок с ушлепком.

– Скучала по мне, принцесса? – заворковала я, поглаживая длинную, уродливую шею Конгениальности. – Скучала по лучшей подружке?

Конгениальность издала низкий, мерзкий звук и от всей души серанула. Так что… да, наверное?

– Как она, бед не натворила? – поинтересовалась я у мадам Кулак.

Та не ответила. Она стояла перед трактиром, ее трактиром и наблюдала, как расползается пламя.

– Мадам, – негромко позвал Джеро.

– А? – оглянулась она.

– Вы будете в порядке?

– Ох. Да. Я просто… – Мадам вновь повернулась к огню. – Ничего. Не беспокойтесь обо мне. Благодарствую.

Джеро задержал на ней взгляд, потом перевел его на меня. Кивнул. Мы пришпорили птиц, отправляясь под треск вздымающегося за спиной пожара.

Мы покинули Терассус тем утром. Из-за нас остались разрушенные дома. Из-за нас погибли люди. Из-за нас чьи-то жизни разлетелись на осколки.

К полудню мы должны были стать призраками.

И люди, потерявшие в ту ночь все, никогда не узнают наших имен.

32. Долина

Я не имею привычки знать слишком много, однако в трех сферах я все-таки считаю себя знатоком: опера, как причинять людям боль и что делает виски годным.

В редких случаях, как в ту ночь, все три сплелись в поистине чудесной гармонии.

Все началось с того, что мы подслушали пару торговцев, которые остановили повозки посреди дороги, чтобы, собственно, поторговаться, но дело, видно, так не заладилось, что они принялись хаять друг друга по поводу вкуса в опере. Два-Одиноких-Старика отдал распоряжение не привлекать внимания в пути, и мы правда собирались проехать мимо без единого слова, но я посчитала своим долгом вмешаться.

Понимаешь, один выдал, дескать, «Окопная серенада» Валкаллена превосходит «Селанию» Арисидона. И что мне оставалось делать? Молчать?!

В общем, к тому времени, как я уладила спор, я заприметила в повозке ящик виски. Если учесть, что спиртное, которое мы пили у мадам Кулак, сгорело вместе с таверной, я подумала, а почему б не уговорить торговца продать мне бутылочку. И после того, как пригрозила сделать с его пальцами то, что Ванкаллен сделал с театром, он соблаговолил.

Место, где я таки смогла бы насладиться добычей, мы нашли только спустя несколько часов.

Я приложила горлышко к губам и, несмотря на желание осушить все до дна, ограничилась легким глотком. «Толлмил и Толмилл», пусть и не такой крепкий, как «Эвонин», не предназначен, чтобы им заливаться. В каждой капле должна быть симфония земляных ноток, что сопровождалась едва ли не медовым рефреном и умеренным жжением, которое лишь слегка шибало в нос.

Я сделала еще глоток. Потом еще один, побольше. Потом хлебнула.

Причмокнула. Шмыгнула носом. Вздохнула.

Не дело.

Во рту все еще стоял вкус пепла.

Я заткнула бутылку пробкой, развернулась и пошла по тропинке. В таких недрах Долины леса боролись с горами за титул самого жопного места для путешествий. Камни и деревья, усыпающие склоны этой земли, словно стрелы, считались древними, еще когда люди только начинали заглядывать в Шрам на огонек. В далекой дали от городов с их бедами, они стояли, безмолвные и беспристрастные, а я все пробиралась меж ними.

Не то чтобы мне это помогало.

Холодный горный воздух донимал меня, лез под куртку, но все, что я ощущала – это запах дыма. Во рту держался вкус виски, но я до сих пор чувствовала горечь пепла. Между мной и Терассусом лежали два дня и восемьдесят миль…

И все равно как будто недостаточно много.

Может, так теперь будет всегда. Может, любого расстояния будет мало. Может, я вечно буду ощущать вкус пепла и запах дыма, что бы ни пила. Может, вот, во что теперь превращались шрамы – не просто раны, но воспоминания, места…

– Эй.

Люди.

Когда я вернулась в лагерь, скромную полянку сухой земли, укрытую от снега нависающими ветвями, солнце успело полностью скрыться. Поблизости стояла наша убогая палатка, еще чуть в стороне были привязаны птицы. Конгениальность вела битву – и, разумеется, побеждала – с птицей Джеро за последний ошметок корма. А Джеро…

Просто стоял. Торчал посреди лагеря, словно воткнутый нож.

– Тебя долго не было, – произнес он. – Уже думал, что придется искать.

Какие бы твари и бандиты тут ни обитали, шансов их хорошенько отделать было больше у девицы с магическим револьвером и дрянным настроением, чем у ушлепка с ножом и красивой улыбкой.

Я могла бы все это ему сказать. Но тогда пришлось бы с ним разговаривать.

Благо, он счел достаточным ответом уже то, что я молча прошла мимо и уселась у костра. Джеро добавил в огонь хвороста и устроился напротив меня. Я по-прежнему намеревалась довести наше общее дело до конца, а для этого совсем не обязательно с ним разговаривать. Черт, да так даже лучше.

– Прохладно сегодня.

Не то чтобы он был согласен.

– Те торговцы говорили, что такие бури бушуют неделями. – Джеро понаблюдал за падающим снегом, жуя что-то из запасов. – Дурное предзнаменование для них, а для нас самое то. Чем плотнее тучи, тем больше укрытия, когда будем высаживаться на борт аэробля.

А еще за следующие две ночи жопы отморозим. Чем выше мы забирались, тем более тонкой казалась куртка, которую мне вручил Урда. Ветер тут был резче, холод – злее. Из-за последнего труднее всего приходилось моим шрамам – они ныли под одеждой с той же силой, как в день, когда я их получила.

– Это, честно говоря, может стать причиной, провернем ли мы дело или же расшибемся насмерть, – продолжал размышлять Джеро, почесывая щеку. – У Железного Флота самые большие орудия всей Революции. В ясный день они бы нас перестреляли. Разумеется, даже если мы высадимся, мы не представляем, сколько сил окажется на борту. Пространство на аэроблях ограничено, и тем не менее там может расположиться дюжина подвижных доспехов, Хранитель Реликвии и хрен знает сколько рядовых революционеров.

Джеро на миг помрачнел, глядя в костер, на лице заплясали тени.

– Каждый первый – сраный фанатик, – горько прошептал он. – Все их мысли отданы этому их Великому, сука, Генералу, каждый первый готов делать все, что он только скажет, или сдохнуть в процессе.

Молчание скажет о человеке больше, чем слова. Люди способны плести любую мудреную ложь – и Джеро лучше многих, – но, сталкиваясь с молчанием, они начинают выдавать то, что у них на уме.

А Джеро явно что-то тяготило.

Морщинки очертились слишком резко, глаза стали слишком холодными, тело – слишком напряженным. Его чувства по поводу Революции уходили корнями куда глубже слов, глубже даже мертвых братьев. Спросила б, если бы не ненавидела его.

– Так, а у тебя… э-э… есть мысли по поводу?

Но я ненавидела, так что не спросила.

Джеро выжидающе уставился. Я от души глотнула из бутылки.

– Как бы, – он кашлянул, – у нас вот-вот начнется борьба не на жизнь, а на смерть. Было бы полезно узнать, что ты думаешь по…

– У нас есть два выхода.

Джеро стих. Я повернулась к нему, не моргая.

– Либо ты продолжаешь трепаться и довольствоваться моим молчанием, – произнесла я, – либо продолжаешь трепаться с полным ртом выбитых зубов, и тогда я тоже пообщаюсь.

Он сжал губы. Отвернулся. Чего я и ожидала, так что перевела взгляд на костер.

– Ладно.

А вот этого не ожидала.

– Чо?

– Я сказал: ладно. – Джеро встал, заложил руки за спину и вскинул подбородок. – Бей. Сколько нужно бей. – Когда я сощурилась, он вздохнул. – Я знаю о твоем прошлом, знаю, для чего тебя использовали, и сам поступил точно так же. Но чтобы все – в смысле, вообще все – сработало, нам нужно друг с другом говорить, – Джеро приблизился на шаг, указал на свое лицо. – Так что если ты выбьешь мне зубы и это произойдет, то валяй.

Я долго его разглядывала, пытаясь понять, какой такой фортель он пытается выкинуть. Ничего не сообразив, я поднялась на ноги и подошла. Когда Джеро не сбежал и не дрогнул, я стиснула бутылку как можно крепче, замахнулась и…

Надо было его ударить.

А так я, довольствуясь малым, торопливо двинула ему бутылкой в живот – вроде как передала.

– Держи, – вздохнула я. – Моя ненависть к тебе поуменьшится, если напьемся оба.

Не стану оскорблять тебя попытками убедить, что он этого не заслуживал, или молоть чушь про высшее благо. Не стану винить, если ты возненавидишь меня за то, что я не заставила его ощутить ту боль, которую он причинил другим. Но…

Не знаю. Наверное, я была не готова добавлять в свой список еще одно имя.

Да и для ненависти как-то чертовски холодно. Так, что я стянула палантин, встряхнула его обеими руками – и он стал плащом. Закутавшись, я съежилась в нем, словно маленькая злобная кукуха в маленьком гнезде ярости, и уставилась в огонь.

– Полезные у твоего палантина, однако, чары, – заметил Джеро, прилично отхлебнув из бутылки. – Что, раздобыла в…

– Нет. – Я усмехнулась. – Кончай давай.

– Что кончать?

– Шуточки шутить. И никаких добродушных разговорчиков. А если только попробуешь подстебнуть – я тебя пырну.

– Ладно, то есть… – Джеро уселся обратно на полено, глотнул из бутылки еще раз. – Мы возвращаемся к молчанке?

Я вздохнула, запахнула плащ поплотнее.

– Не знаю… а ты знаешь какую-нибудь алкогольную забаву?

Джеро поскреб подбородок.

– В Революции у нас была игра под названием «насест». – Он усмехнулся. – Выпивку, конечно, истины Великого Генерала запрещают, но к нам в руки время от времени попадало вино или виски из конфискованных грузов. Тогда мы забирались на дерево, представляешь? И передавали по кругу бутылку. Кто последний упадет, тот победил.

Джеро повернулся ко мне с широченной улыбкой. Я уставилась в ответ с видом, который, я очень уж постаралась, говорил «ну и какого ж хера я не разбила тебе морду, пока была возможность».

– А еще иногда мы играли в «трибунал».

Я заворчала, предлагая развить мысль. Эта игра, по крайней мере, не так явно предполагала, что один из нас в итоге окажется в кровище.

– Когда один человек – свидетель, а остальные – трибунал, – пояснил Джеро. – Свидетель заявляет о том, что он никогда не делал, и если за кем-то из трибунала водился такой грешок, тот пьет.

– Ой, да ладно, – фыркнула я. – Это ж «лжец госпожи». Мы в Катаме все время в него резались. Я впервые сыграла-то в него еще в четырнадцать.

Джеро бросил на меня взгляд.

– То есть ты не хочешь играть?

– А я что, мать твою, разве так сказала?

Я откинулась спиной на полено, которое служило мне импровизированным стулом, и задумчиво хмыкнула. Джеро сплетал красивые слова так же, как пауки сплетают паутину, что не прибавляло надежности ни ему, ни им. Однако ничто не способно извлечь из человека правду быстрее бутылки – то есть мне выпала отличная возможность разузнать, насколько Джеро лжец.

А еще мы застряли посреди глуши, и тут было чертовски, мать его, скучно, так что…

– Ладно, придумала кое-что, – произнесла я, почесывая шрам. – Я никогда не, – я уставилась на Джеро, пристально и с любопытством, – бросала друга умирать во время побега.

Не стоило удивляться тому, как быстро он хлебнул виски. Но я удивилась. И, должно быть, выдала себя выражением лица, потому как Джеро шмыгнул, кашлянул и вытер губы.

– Когда сражался за Революцию, – пояснил он. – Кажется, то была… битва за Переправу Ордро?

– Никогда о такой не слышала.

– А никто не слышал. Паршивый городишко с паршивой крошечной ставкой – нас едва хватало, чтобы поддерживать порядок на улицах, что уж говорить про отпор маршировавшим на захват этого городишки имперцам. Но командование приказало нам остаться и дать бой, пока сами они удирали. Дескать, наш долг перед будущим – обеспечить, чтобы лучшие мыслители Революции выжили.

– Ага, звучит правдиво.

– Ага. – На лице Джеро вновь отразилось горькое спокойствие. – Они все в это верили, разумеется. Все в моей ставке верили каждой сраной лжи, которую потоком лила пропаганда. Они просто стояли на передовой аки красивые птички, распевая революционные песни… пока имперцы не похоронили их под волной камня и пепла.

Джеро глотнул еще, перебросил вискарь мне. Я поймала, сунула его под плащ – стекло было теплым. Джеро крепко его стискивал.

– Что до меня, так я не видел в этом логики.

– И просто бросил их там?

– После безуспешных попыток заставить их понять всю глупость гибели ради тех, кто ради нас никогда и пальцем не пошевелит – ага. – Джеро покосился на меня. – Я более чем уверен, что слышал истории, как ты тоже бросала людей. С которыми ты работала.

– Это другое дело.

– Почему?

– Они были ушлепками. А не друзьями. – Я приподняла подбородок. – Твоя очередь.

Джеро сощурился на огонь, подкинул еще поленце.

– Ладно, придумал. Я никогда не занимался любовью с тем, кто однажды пытался меня убить.

Я вскинула бровь, открыла рот для вопроса, но передумала и от души хлебнула вискаря.

– Чего? – распахнул глаза Джеро. – Серьезно?

– Ну, не знаю, можно ли было назвать это «занятием любовью», но… – Я замерла, так и не вытерев губы. – Погоди, а ты имел в виду спать с ними до или после попытки убийства?

– Э-э, после, наверное.

Я заворчала и хлебнула снова. Джеро не сводил с меня взгляда, и я б сказала, что потрясение на его лице не заставило меня испытать ужасную гордость. Но это я б соврала.

– Чего? – Я растянула губы в улыбке и перебросила бутылку обратно. – Не то, на что ты надеялся?

– Я просто… – Джеро поймал бутылку, покачал головой. – Как? В Шраме и без того полно убийц, а чтобы их еще и в постель звать… Как ты в такой опасности… ну, знаешь… справилась?

– Как справляюсь и со всем остальным. – Я снова откинулась на полено, чувствуя, как меня окутывает теплом костра. – Блестяще. – Я пожала плечами. – Не знаю. То был еще один скиталец, мы перегрызлись из-за наживы, а там одно за другим, туда-сюда.

– Тут надо бы пояснить. Потому что, по моему опыту, неудавшаяся попытка убийства ведешь лишь к новой, но уже с ножом побольше.

На языке оставался вкус пепла и виски, а вот слова не шли. Рука сама собой выскользнула из-под плаща, провела по пересекающему глаз шраму. Касание отозвалось болью.

– Не знаю, как будто… – Я цокнула языком. – Когда знакомишься с кем-то за бокалом вина или действительно смешной шуткой – это, собственно, и все, что вы в действительности разделяете. Как только вино кончается, или ты слышишь эту шутку второй раз, начинаешь задумываться, что, может, больше ничего-то у вас и не было. Но когда ты с кем-то сражаешься, вы делите боль, жар, гнев. Это тяжело, и вообще глупо даже пытаться, но они с тобой остаются. – Я подняла голову. – Понимаешь, о чем я?

Джеро уставился на меня, потом глянул на бутылку.

– Ну, готов поспорить, что понял бы, если б надрался гораздо сильнее.

– Поди-ка ты на хер! – Ругательство сорвалось вместе со смехом – роскошью, которой я не намеревалась с ним делиться. – Может, иногда… просто приятно побыть с тем, кто живет с той же болью.

Джеро не нашел что сказать. Очень кстати – я все равно бы ничего не услышала. Чем дольше я пялилась в огонь, тем сильнее тени, которые он отбрасывал, сплетались силуэтом знакомого человека. Чем дольше я слушала его тихий смех, тем больше он напоминал слова. Голос, который я знала.

«Ты заставляешь меня чувствовать себя гребаной дурой, знаешь? – сказала она. – Ведь даже понимая все это, я никуда бы не делась. Я все равно осталась бы с тобой. Если бы ты только сказала, что однажды это кончится».

Вот, как это звучало у меня в голове.

«Сэл».

Холодные, четкие слова, как в тот день, когда она их произнесла.

«Прошу».

Осязаемые, как любой шрам.

– Едрить меня через колено. – Я потрясла головой. – Ты чего такой жаркий костер растопил?

Джеро небрежно глянул на меня, потом снова уставился на пламя.

– Когда холодно, у тебя болят шрамы, верно? – Он, должно быть, заметил мелькнувшую у меня на лице ярость. – Ты, с тех пор как вернулась, все время их чешешь. Мне даже рассказывать не надо. – Джеро мягко улыбнулся пламени. – Мои тоже болят.

Я не знала, что ответить. И это меня беспокоило.

– Твоя очередь, – заметил Джеро.

Я снова откинулась на полено, демонстративно не трогая шрам, и на долгое мгновение задумалась. Как правило я соображала быстрее, но виски путал мысли, мешал сосредоточиться на чем-либо, кроме жара, что растекался от костра и оглаживал мои щеки, мешал думать о чем-либо, кроме того, как давно я в последний раз себя так чувствовала.

Однако на кону стояла моя честь. Мне совершенно не нужно, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония позволила какому-то революционному говнючиле уделать ее в алкогольной игре.

Да меня ж на смех поднимут.

– Есть. – Я криво ухмыльнулась. – Я никогда не пробовала салудийсский карри.

Джеро уставился на меня, моргнул; бутылка повисла в его пальцах.

– Ты чо не пьешь? – прорычала я, сощурившись.

– Потому что нужно пить, только если ты это делал? – Джеро пожал плечами. – Я тоже никогда не пробовал салудийсский карри.

– Брешешь.

Он хмыкнул, всмотрелся в огонь.

– Ты относишься к этой игре со всей серьезностью, да?

– Я отношусь к карри со всей серьезностью, потому что оно божественно, тупой ты мудила. Революция занимала Салуду десять лет. Сам говорил, что был там, так?

Джеро кивнул.

– Провел там два года службы. И что?

– Там дают миску размером с младенца за две медяшки, вот что. Каким хером ты умудрился так долго проторчать в Салуде и не попробовать?!

– Не знаю, просто… не пробовал. – Джеро пожал плечами. – Они там во все кладут чеснок.

– Так попросил меньше чеснока.

– О, ого, охренеть идея. Если б только я, который разработал, мать его, налет на аэробли, об этом подумал. – Джеро фыркнул. – Я не ем чеснок. Вообще.

Я изначально отправлялась в это путешествие с твердой верой, что вполне вероятно в итоге со злости его прикончу. С тех пор эта вера сошла на нет, однако теперь я серьезно прикидывала, не убить ли его из сострадания. Но, правда, почему бы сперва не поинтересоваться.

– А с хера ли нет? – Я усмехнулась. – Неужто от него обсираешься? Потому что есть алхимия, которая это дело быстро попра…

– Джанди любил чеснок.

Смешок застрял в горле. Тепло сошло на нет. Как бы ни пылал костер, я не могла избавиться от холода.

– Когда мы были маленькими, когда отец оставил нас одних… – Джеро не смотрел на меня. Он бормотал так тихо, что вполне мог вообще забыть, что я рядом. А может, и правда забыл. – Нам приходилось красть еду. Мы всегда работали вдвоем. Он отвлекал фермеров, я воровал съестное.

На его лице забрезжила, словно самое холодное, самое мрачное зимнее утро, слабая улыбка.

– Однажды, – продолжил Джеро, – мы увидели, как фермер тащит огроменный мешок, и решили, что там наверняка что-то невероятное. Мы даже не удосужились его отвлечь. Просто подбежали, срезали мешок и дали деру. Фермер гнался за нами, кажется, целую вечность, но мы оторвались. А когда открыли мешок, там не оказалось ничего, кроме чесночных головок.

Джеро больше не смотрел на пламя. Он словно вообще перенесся отсюда в другое место. В его глазах не отражалось ничего, кроме той темноты, далекой, беспросветной, где он растворился.

Я знала этот взгляд.

И знала эту темноту.

– Но приближалась зима, есть было больше нечего, поэтому четыре месяца мы… – Джеро покачал головой. – Я возненавидел эту штуку с первого же кусочка, а вот Джанди вкус понравился. Он покупал чеснок везде, где мы бывали, менял на него провизию, всякий раз, как удавалось немного раздобыть, благодарил Великого Генерала. Все в нашей ставке жаловались на запах. Прикрывали носы, когда разговаривали с Джанди. – Джеро рассмеялся, горько, глухо. – От него прямо несло этой дрянью, а он всегда говорил, мол, это исходит революционный пыл. Всегда находил какую-нибудь глупую отговорку. И так улыбался, и всякий раз, как я чувствовал запах чеснока, я…