Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)

Но на ее глаза навернулась влага.

Веки сомкнулись.

И она прошептала:

– Я тебя за это убью.

Она исчезла.

И возникла вновь.

На другом конце зала, далеко от меня.

Ебтыть, еще бы чуть-чуть и все. Я даже на мгновение поверила, что Веллайн оставит людей умирать, лишь бы со мной разделаться. Черт, она может даже не всех-то и спасет. Глупая у меня вышла затея. Глупая, скверная, жестокая затея, от которой в груди поселилась боль похуже ожогов и ран.

Но она сработала.

Мне хотелось сблевать. Мне хотелось расплакаться. Мне хотелось рухнуть от изнеможения и ужаса и просто лежать, пока не перестанет быть так больно.

Может, я так бы и поступила.

Но, знаешь ли.

Кругом бушевал огонь, так что…

26. Поместье юн-Атторо

Я бежала по коридору, ослепленная дымом. Новые раны боролись со старыми шрамами за право прикончить меня первыми. В легких полно чада, в голове – наркоты. Я оставляла за собой чертовски много крови, но все еще бежала, все еще дышала, все еще жила.

Я бывала в переделках и похуже.

И если бы в ближайшее время в башке перестало звенеть, наверняка бы даже вспомнила, в каких именно.

По крайней мере, я стряхнула погоню – пять минут беготни по коридорам, и все, никого не слышно. Правда, существенно мешали крики и все такое, но меня занимали проблемы посерьезнее.

Особняк нарочно выстроили просторным. Птицы ненавидят тесноту, а оякаи крупнее многих. Все, что мне было нужно – следовать по коридорам, достаточно большим, чтобы пропустить здоровенную, хмурую птицу. И если этот особняк сродни домам обычного имперского ушлепка-богатея, где-то достаточно высоко, чтобы дать птицам взлететь, должно располагаться гнездовье. Если Тутенг и Джеро надеялись забрать птиц, то направились именно туда.

Есть же смысл… да?

Мыслительный процесс давался с трудом. Я слишком изнывала от боли, слишком много крови потеряла, слишком много огневдоха нанюхалась… я уже не знала, где есть смысл, а где нет. Я не знала, зачем я здесь, когда выяснилось, что Два-Одиноких-Старика мне солгал, когда из-за меня мертвы столько людей, когда…

– Все бежишь?

Никаких криков. Никакой песни. Никакого огня. Я четко услышала ее голос.

Я увидела ее впереди, среди клубящегося дыма. Маленькую, худенькую, улыбчивую. Слишком прекрасную для этого гнусного места, и все же она смотрела на меня этими своими нежными глазами, словно не замечала обагрившую меня кровь.

– Дарриш? – прошептала я.

«Нет, – сказала я себе. – Очередной призрак. Наркота. Раны. Что-то. Она не настоящая».

Не настоящая.

Так почему я перестала бежать?

– Знакомо, да? – Дарриш зашагала ко мне, не замечая витающего в воздухе пепла, не глядя на мои запятнанные алым руки. – С огнем по пятам, с мертвыми телами за спиной, с надеждой, что, если бежать достаточно быстро, можно спастись от пожара, который сама же и учинила?

– Ты не настоящая, – прошептала я, когда она приблизилась.

– Разве?

Дарриш подняла руку, прижала к моей щеке ладонь, как делала когда-то. Когда я возвращалась, хромая, в казармы после того, как задание пошло наперекосяк. Когда я, поникнув головой, часами стояла перед ее дверью, прежде чем постучать. Когда Дарриш держала меня в объятиях, и гладила по волосам, и говорила, что все это того стоило…

Ее ладонь была такой же, как прежде. Теплой. И такой мягкой.

– Разве я не кажусь настоящей? – прошептала она, и ладонь соскользнула с моей щеки. – Разве я не была настоящей, когда ты приходила ко мне всеми теми ночами?

– Была, когда я надеялась на тебя в ту ночь, когда Враки отнял мою силу! – рявкнула я, перехватывая запястье Дарриш и отталкивая ее. – Была, когда ничего не сделала, чтобы мне помочь. А сейчас – нет.

– Может. Но может, я никогда не была для тебя настоящей, – произнесла она. – Может, я всегда была лишь приятным сном, к которому ты возвращалась, когда убегала от мертвецов, которыми усеивала поля как Алое Облако. Может, я была тем, от чего ты могла бежать, когда я в тебе нуждалась.

Ее слова ранили, но в улыбке не было злобы. Дарриш на нее неспособна. Даже ненастоящая.

Как сейчас… правда?

– Сэл Какофония, – хмыкнула она. – Скиталец. Убийца людей и чудовищ. Обладательница Наследия Безумного Императора. Но ни в одной истории не говорится о том, сколько ты убегаешь, м-м? От чего на этот раз?

– Ни от чего.

Дарриш выглянула из-за моего плеча.

– Похоже на роскошный пожар. Не твой лучший, но похоже на то.

– Я не бегу.

– Нет? Тогда что ты делаешь?

Я не должна с ней говорить. Я должна двигаться. Она не настоящая. Не настоящая.

– Птицы, – прорычала я и потащилась дальше. – Мы забираем птиц, забираем Реликвию, мы оканчиваем войну.

– Ох, Отпрыски, какие мы бескорыстные! – хихикнула Дарриш и медленно зашагала спиной вперед, чинно сложив руки сзади. – И все это ты собираешься сделать из доброты душевной? – Она склонила голову набок. – Или только чтобы меня убить?

Не говори с ней.

– Вот, ради чего все это, так? Все пожары… они просто для того, чтобы добраться до имен из твоего списка, чтобы их убить.

Двигайся дальше.

– Ведь ничего не будет нормальным, пока ты знаешь, что мы где-то есть, правда? Виски невкусный, поцелуи несладки, все неправильно. Все, кроме нашего убийства. Всех до последнего из списка.

Она не настоящая.

– Все пожары того стоят, верно? Как стоили и тогда, пока ты могла ко мне возвращаться. Ты будешь все жечь и жечь, и ничего страшного, пока ты можешь держаться на шаг впереди дыма.

Она НЕ настоящая.

– И когда закончишь, Салазанка, и последнее имя в списке окажется вычеркнуто, ты просто продолжишь бежать впереди огня? Или наконец остановишься, обернешься…

ОНА. НЕ. НАСТОЯЩАЯ.

– И увидишь пепел, который ты оставила?

Дарриш остановилась. Поняла руку, указала поверх моего плеча.

Не стоило оборачиваться.

Но я обернулась.

Пламя лизало коридор, выныривая алыми языками из черных пастей-проходов, изрыгающих дым. И я увидела там еще одну женщину – хрупкую, нежную, легкую, словно пепел на ветру.

Она уставилась на меня большими глазами за стеклами больших очков, с ужасом на лице. Протянула руку и прошептала:

– Сэл…

Я протянула руку в ответ.

И крикнула:

– Лиетт!

Пламя поглотило ее. Она исчезла. Остался только пепел.

– Огонь все горячее, Салазанка, – хмыкнула у меня за спиной Дарриш.

Я заорала, взметнула щит, готовая размозжить им ей лицо. Но когда развернулась, Дарриш пропала. На ее месте стояла обугленная шелуха, которая когда-то была человеком, вся черная, кроме широкой улыбки на впалом лице.

– Уноси-ка ты ноги.

Я моргнула.

Она исчезла. Лиетт исчезла. Обе ненастоящие.

А вот огонь – вполне. И он никуда не делся.

Я двинулась дальше. Остановка дала моему телу осознать, насколько оно устало. Каждый шаг перемежался гримасой, резью, болью, которая будет возвращаться каждое утро до конца моих дней. Если, конечно, я выберусь отсюда.

Но я продолжала идти. Со следующими по пятам огнем и дымом я шагала, пока огромный коридор не сменился таким же дверным проемом, а тот – необъятной комнатой.

Стоило шагнуть на порог, как меня хлестнуло холодным ветром, так, что кровь и пот застыли на коже. По деревянному полу разметались гнезда, насесты, игрушки, жутковатые останки крупных животных, служивших птицам обедом. Северная стена отсутствовала напрочь, ее заменяли гигантские двери, снесенные с петель. По краям мерцали сигилы.

Сигилы чарографа. Но где он сам?

– Оно на меня смотрит? Ох, Отпрыски, кажется, оно на меня смотрит.

А-а. Вот где.

Оякаи расположились на полу, ничуть не тронутые ни явным разгромом их дома, ни смертью предыдущего хозяина. Они сгрудились вокруг Тутенга, и руккокри неторопливо обходил их, прижимаясь к голове каждой рогатым лбом и нашептывая слова, которые я не могла расслышать за кое-чьими воплями.

– Я не могу! Не могу!

Урда стоял в тисках рук Джеро, а тот силился подтащить его к одной из птиц.

– Это… это опасно!

– Ты только что вошел через магическую дверь, которая из ниоткуда открылась посреди громадного особняка, который, сука, горит! – рявкнул Джеро, пытаясь совладать с чарографом. – Как, черт возьми, это опаснее?!

– Негигиенично! Что если оно меня клюнет? А поцарапает? Я могу подхватить болезнь! Например… – Урда сглотнут ком. – Перьечумка.

– Такой болезни не существует!

– Ты не знаешь наверняка! Никто не знает! Это совершенно неизведанная территория! Я отказываюсь становиться первым пациентом, умершим от…

– Блядь, шевели уже булками, майор Говнодав. – Ирия толкнула Урду к птице единственной рабочей рукой. Магия портала взяла слишком много – правая рука висела плетью, левая нога проволоклась по полу, когда Ирия шагнула за братом. – У меня рука, на хер, медным тазом накрылась, так что рулить будешь ты.

– К-как? Я никогда даже пальцем птицы не касался!

– Тутенг об этом позаботился, – отозвался Джеро. – Просто держи поводья. И давай, блядь, лезь!

– Д-должен быть другой способ! – возразил Урда. – Должен же…

Ирия молниеносно вскинула ладонь и схватила брата за воротник, заставляя посмотреть ей в лицо.

– Что я тебе сказала после смерти мамы?

Урда уставился на сестру, захлопав ресницами. Снова сглотнул ком, кивнул. Ирия кивнула в ответ, разжала пальцы. Под аккомпанемент легких похныкиваний Ирия и Джеро таки запихнули Урду в седло. Закряхтев от усилий, он помог сестре забраться следом.

– Встречаемся в условленном месте. Мы за вами. – Джеро оглянулся на руккокри. – Тутенг!

Руккокри нахмурился, встретившись взглядом с птицей. Коротко похлопал ее по клюву и что-то шепнул. Птица закрыла глаза, поднялась на длинные ноги и рванула к выбитым дверям.

– Нет-нет-нет-нет-нет-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ…

Возмущения Урды утонули в крике птицы. Оякай расправил крылья, оттолкнулся от пола и взмыл в ночь. Клубящийся дым и падающий снег расступались, словно боясь замарать такое создание. Они так и не сомкнулись, пока темные крылья оякая не растворились во мраке.

– Ладушки. – Джеро вытер пот со лба. – Теперь забираем остальных птиц… – Он развернулся. И увидел меня. – Ох черт.

Его глаза не распахнулись шире. Губы не задрожали, силясь выговорить извинения. Джеро уставился на меня, настороженно, недоверчиво. Я видела это выражение на сотнях лиц сотни людей, которые считали меня мертвой – ровно до того момента, как я протыкала их клинком.

– Сэл, – прошептал Джеро, когда я приблизилась. – Ты выбралась.

– Ага. – Я вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони. – У меня это неплохо получается, как выяснилось.

Я не узнавала этого человека, который смотрел на меня, это месиво из ран и похожих на шрамы морщинок. Я не видела в нем человека с мягким взглядом, который повстречал меня холодной ночью посреди глуши. Не могла найти того, кто с приятной улыбкой наливал мне вино, и сидел со мной, и притворялся, что мы оба нормальны. Я не представляла, где тот человек, что делился со мной – тихими словами, какими говорят лишь такие, как мы – тайнами, которые мы скрываем, как наши раны.

Этого человека – у которого натянут каждый мускул, ощетинившегося от боли и страха – я не узнавала.

Но взгляд… дикий, готовый убивать…

Этот взгляд был мне знаком.

– Слушай, – прошептал Джеро, выдыхая. – Мне нужно тебе сказать…

– Тебе нужно заткнуться, – отрезала я. – И убираться отсюда. – Я ткнула назад, откуда валил дым. – Всем нужно убираться.

Джеро открыл рот, явно желая что-то сказать. Я сощурилась, явно намекая, что делать этого не стоит. Что бы он там ни хотел выдать, я хотела это услышать, когда буду в состоянии его удушить.

В итоге Джеро слабо кивнул и указал на оякая. Потом протянул руку, чтобы помочь мне забраться в седло. Я сверлила его взглядом, пока не убрал. И не отошел на десяток шагов.

Я ухватилась за седло. Нутро обожгло болью – от наркотика, ожогов, ран. Я скрипнула зубами, сдержалась.

– Уже покидаете нас?

И ты не поверишь, тут же нашла себе еще одну боль в пятой точке.

Его голос был томным, как и походка – худощавый мужчина шагнул в гнездовье, словно покидал отменный ресторан, а не особняк, до краев заполненный пламенем. Одежда висела лоскутами, прорезанная дюжиной ран, опаленная дюжиной ожогов. Однако взгляд его, под костяной пластиной, торчащей изо лба, оставался спокойным, невозмутимым.

Далторос.

А я ведь с минуту даже верила, что выберусь оттуда без вот такого сраного нежданчика в последний момент.

– Лично я могу простить бардак, который ты учинила. – Он стряхнул с обнажившегося плеча пепел. – Нет, правда, я скорблю о потере предметов искусства куда больше, чем о знати, которую ты погубила. Однако…

Далторос сощурил глаза. Они блеснули фиолетовым светом. Поверх треска огня зазвучала песнь Госпожи Негоциант, чистая, как колокольный звон.

Он маг.

Ну конечно, он маг.

С хера ли ему им не быть?!

– Капитан придерживается мнения, что все подданные Империума, какими бы пижонистыми ни были, заслуживают ее покровительства. Это обязанность Клинка Императрицы и цель нашего пребывания здесь.

Кожа Далтороса подернулась рябью, словно вода. Раны по всему телу начали затягиваться. Покрасневшая обожженная кожа вернула здоровый розоватый цвет. За то мгновение, пока я осознавала, в какой глубокой заднице оказалась, он расправил плечи, целенький, бодренький, готовый снова сражаться.

Мастер заживления.

Сраный мастер заживления.

Он был свеж, я – в умате. Он был силен, я – истощена. Даже если бы мне удалось чудом наскрести сил и разбить ему нос, Далторос восстановился бы в мгновение ока.

Кожа, кровь, голова – все пылало. И все же почему-то внутри поселилось нечто ледяное.

– Оскорбление Империума я переживу.

Далторос зашагал ко мне.

– Оскорбление Императрицы меня не волнует.

Он поднял меч. Я взметнула щит.

– Но оскорбление капитана? – Далторос покачал головой. – Этого я не стерплю. В какого бы скитальского бога ты ни верила, советую просить у него прощения, потому как я не оставлю ничего…

Фразу он не закончил.

Ну, вернее, закончил, но не уверена, что булькающие звуки, которые он издал, когда вокруг его шеи сомкнулись пять изящных пальцев, считаются за слова.

Затем в ход пошла вторая рука, схватившая его за лодыжку. Далторос в замешательстве выпучил глаза, разинул рот, силясь закричать, когда его вздернуло вверх. Затем на лице Далтороса отразился ужас – когда он оказался нацелен в стену, словно копье.

И тут же брошен.

Его тело врубилось в камень. Раздался влажный хруст. Далторос рухнул на пол и остался лежать.

Агне, покрытая сажей и грязью, перевела взгляд с того, кого только что швырнула в стену, на меня.

– Прости, – произнесла она. – У вас тут интим намечался?

Я мигнула, уставившись на изломанную груду, которой стал Далторос, и покачала головой.

– Не, все в порядке.

– Вот и ладушки, – Агне прошла вперед, и я увидела, что на ней ни царапины. Она приблизилась к крупному оякаю с перьями глубокого лазурного цвета. – Я возьму эту птицу, если никто не против.

После этой сцены она могла бы взять хоть мою невинность, и я ни слова бы не сказала.

Мы поспешно оседлали птиц, Тутенг на своей встал впереди нашего отряда и махнул рукой. Оякаи, отвечая на странную силу, которой он обладал, взяли разбег. Одна за другой птицы взмыли в воздух. Одна за другой расправили крылья.

И мы полетели.

Дым и жар остались позади. Ночной воздух, сладкий, холодный, до боли чистый, ударил в лицо, заполнил грудь. Падающий снег таял на моей коже, и вместе с ним таяла боль. Я дышала так глубоко, что вот-вот и потеряла бы сознание и вывалилась бы из седла.

Но этого не произошло. Я летела сквозь ночь с птицами, которых мы украли, впереди пожара, который я учинила. С каждым вдохом я шептала ветру:

– Я справилась.

После всего – после всей лжи, всех ран, всех моих дерьмовых поступков, мы справились. Птицы наши. План еще в действии. Я осталась жива.

Почему-то.

Я оглянулась через плечо. Пламя поглотило особняк целиком, подсвечивая ночное небо, словно погребальный костер. И посреди него, не обращая внимания ни на пламя, ни на чернеющие вокруг его ног трупы, стояло чучело.

Его пустой взгляд был устремлен вверх. Единственный глаз, холодный, голубой, был прикован ко мне. Алое сердце билось.

Точно в такт с моим.

27. Малогорка

Страдания заставляют мир казаться совсем крошечным.

Вот первое, что Мерет усвоил, когда прибыл в Долину Борруса после великой войны, которая потрясла эту землю. Когда он столкнулся с этим всем – сломанными конечностями, которые не срастались правильно, ночными кошмарами, что не давали людям спать, временами, когда люди вдруг просто заливались слезами без причины, – все это, казалось, так… душило.

Ему иногда становилось стыдно за такие мысли. Но другого слова Мерет подобрать не мог. Страдания затягивались вокруг его шеи, словно петля. От деревни к деревне, от дома к дому, они неизменно были везде. В том или ином виде, но всегда. И всегда сжимались чуть крепче, всякий раз, как Мерет делал вдох.

Может, поэтому он и продолжал перебираться с места на место.

Ему даже не приходило в голову, до того, как он встретил женщину со шрамами и здоровенным револьвером, насколько же огромен Шрам и каких ужасов ему, Мерету, посчастливилось избежать. Он слышал истории о фанатиках Обители и их чудовищах, но считал их всего лишь… байками, далекими от его работы и тех, кто в ней нуждался. Черт, даже Империум, нынешний хозяин Долины, иногда казался чем-то мифическим – магов Мерет если и видел, то издали.

Но рассказ этой женщины… это чересчур.

Чересчур много огня, криков, смерти. Чересчур много чудовищ и слишком мало героев, способных их остановить. В нем были все войны, которых Мерет силился избежать, вся кровь, от которой он стремился уйти. А теперь все это – и женщина, которая все это разожгла – рухнули в его поселении.

Может, поэтому он встал и охнул:

– Мне нужно подышать.

Сэл глянула на него с другой стороны стола.

– Ты как, в порядке?

«Нет», – подумал Мерет.

– Да, – сказал он, слабо мотнув головой. – Да, я… я просто…

Мерет запнулся, но затем похлопал себя по ногам ладонями.

– Если долго сидеть без движения, то кровь собирается в сгустки, знаешь? От них можно умереть.

– Серьезно? – Сэл откинулась на спинку стула, почесалась. – Какая унылая смерть.

«Лучше, чем сгореть заживо».

– Точно. Унылая, – подтвердил Мерет. – Так что я пока… ну, ты поняла…

Сэл уставилась на него, с пустотой в голубых глазах, со сжатыми губами. На мгновение Мерет задумался, не уличит ли она его во лжи, не догадалась ли, что он собрался сделать. Но даже если и догадалась, Сэл ничем себя не выдала и склонила голову.

– Лады, – отозвалась она. – Я тут посижу.

Мерет снова кивнул, молча. Побрел к двери.

Он шел, пока не убедился, что его не видно из окон.

И тогда побежал.

Он рванул к подножью холма, спотыкаясь о камни и кустарники, впуская в легкие холодный воздух, и не остановился, пока усталость не перекрыла страх. Мерет согнулся пополам, упираясь ладонями в колени, глядя широко распахнутыми глазами, не мигая.

«Чудовища, – сказал он себе. – Она сражается с чудовищами. Она сжигает города. Она убивает людей. Она – скиталец, сраный магический убийца на войне, кишащей магическими убийцами. И как скоро они последуют за ней сюда? Как скоро начнется новая война?»

Мерет окинул взглядом Малогорку, ее скромные домики, которые он так хорошо изучил. Поймал себя на попытке представить, как их окутывает пламя, как поля изрыты траншеями, чтобы вместить все тела. Как скоро чары или пушка превратят дом старика Риттиша в груду дров? Как скоро Даниску и трех ее детишек раздавит нога какого-нибудь чудовища?

Как скоро, гадал Мерет, они поймут, что в этом виноват он?

«Синдра права, – сказал он себе. – Ты привел Сэл сюда. Ты позволил ей остаться. Ты виноват. Ты виноват. Ты виноват. Ты…»

– Мерет?

До его ушей донесся хриплый голос, который обычно сопровождали жалобы на больные суставы и плохую погоду. Поблизости стоял Родик, весь угловатый и седоволосый, рядом с отжившей свой век птицей, запряженной в еще раньше отжившую свой век повозку, полную пожитков.

– Ты в порядке, юноша? – Родик покинул имперскую территорию много лет назад, но акцент не поблек ни с годами, ни с расстоянием. – Вид такой, будто сейчас стошнит.

А ведь Мерет даже не думал, что его тошнит, пока Родик это не упомянул. Так что ограничился коротким ответом, булькнув:

– Порядок. – Он глянул на телегу, взгроможденные на нее пожитки. – Вы… уезжаете?

Родик ужасно помрачнел.

– Не по своей воле. Я держал этот дом сорок лет и вырастил в нем шесть детей. Я бы предпочел его не оставлять. – Он указал куда-то вниз по дороге. – Но не хочу видеть, как с ним случится такое.

Дом госпожи Калавин. Шикарный, строгий, даже в руинах. Револьвер Сэл снес крышу полностью, а обломки досок второго этажа превратились в зубцы его короны. Этот дом выдержал шесть бандитских налетов, как свидетельствовали местные предания. Больше сотни человек с сотней оружий.

И Сэл разрушила его единственным выстрелом.

– Многие уходят, – продолжил Родик. – Кроме Синдры. Я думал, что пережду здесь с ней, но она… – Он вздохнул, с усталых губ сорвалось облачко пара. – Синдра сказала, что этот скиталец не знает милосердия.

«Она права, – сказал Мерет себе. – Она всегда права».

– Родик, – произнес он, – я не хотел…

– Ты не виноват, – Родик поднял руку, прерывая его извинения. – И ты слишком много помогал Малогорке, чтобы я упрекал тебя в желании сделать чуть больше. Но, Мерет… – Родик взглянул на вершину холма и содрогнулся, будто ожидал, что Сэл в любую минуту вылетит наружу и снова примется стрелять. – Она того не стоит.

Мерет сглотнул.

– Не стоит чего?

– Этого поселения, усилий, того, через что ты проходишь, чтобы ей помочь. – Родик сощурился. – Ты когда-нибудь видел дело рук скитальца, Мерет?

– Я видел следы войны в округе и…

– Тогда ты видел дело рук цивилизованных людей, доведенных до предела. Но скитальцы… – Губы Родика сжались, дыхание стало прерывистым. – Я возвращался из Гнутоели, доставлял туда древесину, шесть лет назад. Спустя полдня вспомнил, что не получил подпись на доверенной бумаге. Я вернулся и…

Голос умолк, затерялся среди холодных снежинок, опускающихся на землю с неба.

– И что? – подтолкнул Родика Мерет.

– И… ничего, – прошептал тот. – Города не стало. Он был разрушен до основания. Людей разметало, они висели, насаженные на обломки своих домов, лежали, размозженные о камни улиц. Больше шести сотен человек. Исчезли за половину дня. Позже я узнал, что это дело рук небесника, ее звали Ванта Зефир, или что-то вроде. Она ни черта у них не взяла. Ничего не требовала. У нее не было никаких причин. Она просто заявилась и…

Родик содрогнулся, глубоко вздохнул.

– Война делает из людей зверей, Мерет, но рано или поздно они опять становятся людьми. Скитальцы же… Скитальцы даже не звери. У тех есть причина убивать. – Родик оглянулся на дом Мерета. – Слушай… в повозке еще есть место. А старушка, – он указал на свою птицу, – еще крепкая. Доставит нас в ближайший город к восходу солнца. Давай со мной, Мерет. Ты не захочешь оставаться, когда здесь случится то же самое, что и с Гнутоелью.

– Родик, я не…

– Что тебя беспокоит? Гордость? Храбрость? Даже самый смелый мертвец – все еще мертвец, юноша, а признательность этого скитальца кончится ровно в тот момент, как ей понадобится через тебя переступить. – Родик вздохнул, опустил на плечо Мерета ладонь, ободрительно сжал. – Послушай. Нам не обязательно продолжать разговор. Можем на этом навсегда разойтись. Сейчас я иду в дом, забрать еще кое-какие вещи, а потом отправляюсь. Если к тому моменту ты будешь сидеть в повозке, я не скажу ни слова. Но я буду рядом. И у тебя будет новое поселение. Лады?

Мерет попытался найти, что сказать, но сумел только слабо кивнуть. Родик с кряхтением ответил тем же, затем побрел в свой дом и захлопнул дверь, оставив Мерета в худшем положении, в каком только может очутиться разумный человек.

Наедине со своими мыслями.

Они звенели внутри черепа: тревога боролась со страхом, страх задыхался под ужасом, ужас пырнула и утаскивала в темный переулок вина. Мысли карабкались друг на друга, стремясь быть услышанными, каждая тараторила так быстро и так неистово, что выхватывала лишь долю мгновения.

Тебе здесь не место.

Ты им нужен.

Кому ты поможешь, если умрешь?

Кто им поможет, если тебя не станет?

И все такое.

Так было всегда. Мерет занимал себя странствиями, исцелением, а еще беспокойством о странствиях и исцелении, как раз для того, чтобы не иметь дело со своими мыслями. Одни мысли приводили к другим, а потом к третьим, они все копились и заполняли голову такой тяжестью, что в конце концов тянули его к земле, где он оставался лежать, парализованный, пока не уставал настолько, что больше не мог их удерживать.

Но стоило коленям задрожать, как сквозь хаос пробился шепот ни на что не похожего голоса. Более напористого, чем другие.

Беги.

Страшного. Холодного. Глубинного.

Убегай. Далеко. Быстро. Не умирай здесь.

Разумного.

Прошу.

Мерет уставился на повозку, на манящее пустое местечко между кухонной утварью и лесорубным топором. Как раз достаточно для него, Мерета, как нарочно осталось. Не придется ничего делать, не придется объясняться, не придется даже думать об уходе. Просто забраться в повозку.

Так он и поступил.

Вернее, попытался. С каждым шагом дыхание давалось все труднее, ноги все сильнее тряслись, пока Мерету не начало казаться, что он рухнет, так и не успев дойти.

– Уезжаешь?

Но как-то нехорошо хлопаться в обморок от страха перед дамой, правда?

Под холодным серым небом ее синяки ярко выделялись на коже. Лиетт стояла в считаных шести футах от Мерета, сложив руки за спиной, и глядела на падающий снег. И все же он как будто… огибал ее, кружил вокруг, но не опускался на плечи. Даже ветер, взметающий снежинки, не касался ни единого волоска на ее голове. Лиетт стояла как будто отдельно от мира, отстраненная, холоднее самой зимы.

– Закономерно, если да.

Мерет моргнул, вдруг осознав, что она обращается к нему.

– Тебе, э-э, не стоит гулять… – произнес он. – С такими-то травмами.

– Я не гуляю.

– В смысле, ходить, и правда, лучше не нужно…

– Ты уезжаешь?

Лиетт смотрела на Мерета. Он не заметил, как она шелохнулась, но теперь ее взгляд устремился на него. Сквозь него. Словно темный нож. Мерет замешкался, пытаясь сообразить, что соврать, как оправдаться, но стоило только что-нибудь придумать – и глаза Лиетт самую чуточку сощуривались, словно она видела, как слова зреют у него на губах, и заранее знала, что это ложь.

– Ага.

И поэтому сорвалась правда.

– Да, уезжаю. – Мерет сглотнул холодную слюну, облизнул потрескавшиеся губы. – Я не хочу больше тут оставаться. Не хочу быть тут, когда начнутся бои. Или когда закончатся.

Лиетт продолжила глядеть на падающий снег, не обращая ни капли внимания на то, как странно он от нее отлетает – словно стремится убраться с дороги, чтобы она рассмотрела нечто далеко за пределами серой облачной пелены над головой.

– Они же грядут? – спросил Мерет. – Бои? Убийства?

– По всей вероятности.

– Из-за нее.

Лиетт закрыла глаза.

– По всей вероятности.

– Она принесет этому поселению погибель. – Слова, горячие и пылкие, вылились с холодным выдохом и рухнули на землю к снегу и слякоти. – И это я привел ее сюда. Я мог бы ее прогнать. Мог бы отказать. Но я привел ее в поселение, и теперь все мы…

– Нет.

Единственное слово. Краткое, пусть и произнесенное без особой злобы – и все же Мерет его скорее ощутил, чем услышал. Единственное слово с множеством ножек, что проползло у него по венам.

– Нет?

– Нет.

– Нет, она не принесет этому поселению погибель, или нет, это не моя вина?

– Это неважно.

Мерет моргнул, окинул Малогорку взглядом.

– Ладно, звучит мудро и все дела, но раз речь идет все-таки про разрушение поселения, не могла бы ты разъяснить чуть подробнее?

Он сам не знал, почему чуть не подпрыгнул, когда Лиетт шевельнулась. И почему вздохнул с облегчением, когда она сняла очки и принялась их протирать.

– Если мы оставим в стороне мириады прочих законов, обозримый мир измеряется решениями и последствиями, – проговорила Лиетт. – Первое запускает цепочку событий, второе служит мерой влияния событий, что в свою очередь обусловливает следующее решение, и так далее. Все в природе, в конце концов, циклично.

– Хорошо, так что…

– Почему ты привел нас сюда?

– Что?

– Ты не был обязан. Мы с тобой друг другу чужие, и скорее всего больше никогда не встретимся. А она… – Лиетт подняла взгляд, указала в сторону руин дома госпожи Калавин. – Что ж, сам видел. Ты заслуживал бы похвал по любым меркам, этическим ли, здравомыслящим ли, если бы пренебрег нами обеими. Но ты не отвернулся.

Мерет потер шею, начиная думать, что эта девушка нравилась ему куда больше без сознания.

– Я не отвернулся… – произнес он. – Потому что вы нуждались в помощи.

– Мы могли бы найти ее где-нибудь еще.

– Но…

– Или умерли бы. В любом итоге в твоей помощи не было необходимости.

– Я знаю, но…

– Твое присутствие могло быть несущественно, с учетом всех обстоятельств.

– Да ради, блядь, всего святого, вам нужна была помощь, и я был рядом! – вдруг сорвался Мерет. – Если б я ничего не сделал, то никто бы ничего не сделал.

На лице Лиетт прорезалась невыносимо самодовольная ухмылка. Мерет слабо понимал, как она умудрялась раздражать его еще сильнее, чем Сэл. Наверное, потому они и держались вместе. Птицы одного говнистого полета, как гласила давняя мудрость, которую он только что выдумал.

– Следовательно, получаем последствия. – Лиетт водрузила очки обратно на нос и окинула взглядом Малогорку. Ухмылка исчезла, оставив позади нечто глубоко печальное. – Очередное поселение разрушено. Больше тел в земле. Больше крови. Больше смертей. – Она закрыла глаза. – Ты этого боишься.

– А ты нет?

– Боюсь, – ответила Лиетт. – Но по другим причинам.

– Но чего тогда? – прошептал Мерет в отчаянии. – Чего ты боишься?

– Я боюсь… – Она повернулась и посмотрела на его дом. – Того, что с ней случится.

– Ты о том, что она сделает? Она убийца, губительница…

– Еб твою, недоумок, ты думаешь, я этого не осознаю?! – рявкнула Лиетт. – Она убийца, да. Это и есть последствие. Шрамов, которые она носит, дара, который она потеряла, той… дряни, которая разъезжает у нее на бедре. И у того, что Сэл сделает дальше, тоже будет свое последствие, которое повлечет следующее, и следующее, и так, пока она не сожжет дотла весь мир.

Поднялась буря. Холодный ветер пронесся по улочкам, пронизывая сквозь одежду, заставляя сумку Мерета захлопать. Он обхватил себя руками, отвернулся от шквала снежинок.

Лиетт не сдвинулась ни на дюйм, на ее голове не шелохнулся ни один волосок.

– Единственный способ положить циклу конец, – прошептала Лиетт, – это внедрить новое решение. – Она поправила очки. – Следовательно, не имеет значения, твоя это вина или нет. Есть последствие. Мы живы из-за тебя. И что бы ни произошло из-за нее, произойдет из-за тебя.