Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 42 страниц)

Я распахнула глаза. Дыхание застряло в горле и кончилось.

Осознания хлынули одно за другим, словно река стылой крови: вот ужас, приходящий с этим голосом, вот пустота его взгляда, вот жуткое ощущение чего-то знакомого, которое охватывало меня при его виде. Я знала, что это. Я с ним сражалась. Эта дрянь чуть меня не убила. Дважды.

Я вскинула руку, схватила Лиетт за плечо. Рывком оттащила ее назад, – она вскрикнула, – сама встала между ней и склянкой. Лиетт бросила на меня полный ярости взгляд, но это я переживу. Куда спокойнее, по крайней мере, чем если ее разорвет на части эта дрянь.

– Сэл! – рявкнула Лиетт. – Ты что творишь?!

– Защищаю тебя, – отозвалась я. – Беги отсюда, пока оно не шелохнулось.

– Это излишне, – подал голос Старейший.

– Вполне согласна, – добавила Лиетт. – Что ты думаешь…

– Да ни хера я не думаю, – ощерилась я, развернувшись к ней. – Я знаю, что он такое. – Я ткнула в Старейшего пальцем. – Пусть и самый мелкий, кого я видела, но сраного Скрата уж точно отличу.

Я почувствовала, как Лиетт позади меня съежилась. Услышала, как иссякло ее дыхание. Поняла, что какие бы возражения Лиетт ни успела надумать, они канули в небытие.

Потому что когда дело касается Скратов, слишком бурной реакции просто-напросто не бывает.

Мы знали немного: они являлись откуда-то, извращали действительность одним своим неправильным, неестественным вдохом, носили людей как одежду и столь же быстро сбрасывали. То есть все, что мы узнавали, изучая оставшиеся после них части тел.

Мы знали, что их способен призывать в наш мир лишь узкий круг избранных – и он стал еще у́же, когда я прикончила Враки. Мы знали, что Скраты способны существовать только в теле носителя-человека. Их нельзя остановить, убить, заключить, увещевать, подкупить, соблазнить или сделать еще что-то, что не приведет к разрыванию всего на их пути.

Теперь, наверное, мы знали еще и то, что они умеют… что там, мать его, сейчас делает Старейший.

– Это правда? – прошептала Лиетт. – Старейший, вы…

Глаз на мгновение дрогнул.

– Да.

– Вот, поняла? – Я потянулась к банке. – Мы в который раз могли сэкономить драгоценные время и силы, если бы ты просто дала мне вышибить из него всю дурь с самого начала. Приоткрой окошко, а?

– И нет, – вдруг вмешался Старейший. – Для ваших глаз мы не разнородны. И все же между мной и тем, что являлось ранее, прослеживается различие.

Хорошее замечание. Однако я уже так завелась мыслью уничтожить дрянь, а потому…

– Погоди, – Лиетт, очаровательная маленькая заноза в моей заднице, схватила меня за руку. – Что вы имеете в виду?

– Ваши сердца бьются, гонят по венам кровь, толкают вас к действию. Так же, как у любого зверя. И все же вы не одно с птицей или кошкой, верно? – Старейший казался самодовольным, если глаз на такое вообще способен. – Здесь тот же принцип. У нас и Скратов общее происхождение. Мы не полнородные братья.

– Но если Скраты приходят только по зову, – зашептала Лиетт, – как сюда попали вы?

– Лиетт, не говори с ним, – предупредила я.

– Все просто. Меня изгнали.

– Что? Кто?

– Это не имеет значения, Лиетт, – прорычала я.

– Семья, как сказали бы вы. Движимая завистью. Или обидой. Я не знаю. И годы, проведенные внутри той тюрьмы – вы зовете ее Реликвией, – поумерили мое любопытство относительно их мотивов. Теперь мои помыслы лишь об одном.

– Невероятно, – прошептала Лиетт, проталкиваясь мимо меня ближе. – Как вы освободили себя из Реликвии? Есть ли там кто-то еще? Чего вы хотите?

– Я… хочу…

Глаз Старейшего раскрылся шире. Имя Лиетт сорвалось с моих губ криком. Я оттолкнула ее назад. А существо произнесло единственное слово.

– СВОБОДУ.

Боль. Не страх. Не тревога. При звуке его голоса меня охватила боль, пронзая кости, жилы…

Шрамы.

Я прижала руки к груди, хватая воздух ртом. Боль затопила все: перед глазами стало темно, тело онемело, в ушах стоял звон, вой, скрежещущий диссонанс, доставший до самого черепа. Я не могла думать, дышать, слышать…

– Сэл.

Ничего, только один голос.

– Нет, нет, нет. Стой, не нужно.

Шепот. Взволнованный. Перепуганный.

– Я была так близка.

И боли стало меньше.

Чуточку.

Первыми вернулись тактильные ощущения – ее ладони на моих щеках, и за кончиками ее пальцев последовало все остальное. Вновь донесся гул аэробля. Подо мной обнаружилась щербатая палуба… когда я успела упасть? Последним прояснилось зрение.

Надо мной стояла Лиетт.

– Ты в порядке? – шепнула она. – Он заговорил, и ты вдруг…

– Ага, – буркнула я, с немалым трудом поднимаясь на ноги. – И я вдруг. Поэтому нам нужно его уничтожить.

– Я… я не… – Лиетт перевела взгляд на Старейшего – на Скрата, – и на ее лице отразилось сомнение. – Это же… так…

– Лиетт, – с усилием процедила я сквозь зубы. – Это – Скрат. Ты знаешь, на что они способны. Ты видела.

– Да, – отозвалась она, старательно не встречаясь со мной взглядом. – Но никогда не видела, чтобы они разговаривали. Не вот так.

– Да твою ж налево через колено, – чуть не взвыла я. – Ты слишком умна, чтобы не понимать, что противоестественная машина для убийства, которая вешает лапшу на уши – это все еще противоестественная машина для убийства. Избавься от него, Лиетт.

Она закрыла глаза. Сглотнула горький ком.

– Не могу. Второй закон. Старейший мне помог. Я не могу от него отвернуться.

– Да ну на хер. Тогда отойди, я избавлюсь.

– И этого я не могу. – Когда Лиетт наконец сумела поднять на меня глаза, в них стояла боль. – Сэл, кем бы он ни был – Скратом или нет, – он способен творить то, что мы считали невозможным. Он исцеляет болезни, создает материю, меняет ход самого времени. Только представь, что нам откроется.

– Я и представляю, – ответила я. – Какие болезни он вызовет, материю разрушит, и какое это безумие – пытаться менять ход времени. Ты могла бы сотворить с ним удивительное, я не сомневаюсь. – Я протянула руку и постучала по голове Лиетт костяшкой. – Теперь подумай о всех ужасах, которые он может сотворить с тобой.

Она шлепнула меня по руке, отмахиваясь.

– Я думаю непрерывно. Я учла все, и любое непредвиденное обстоятельство, которое может возникнуть, будет рассмотрено как подобает моему…

– О, да послушай, мать твою, себя. Какой бы на хер умной ты ни была, эта дрянь – Скрат. Ты не можешь найти с ним общий язык. Ты не можешь его перехитрить. Ты не можешь его использовать.

– Не смей, блядь, говорить мне, чего я не могу! – рявкнула Лиетт, и дрожащие кулаки выдали ее потерянное самообладание. – Я – Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе. Я рушила города единственной формулой и убивала баронов единственной фразой. Если его и можно использовать во благо и хоть кто-то в мире на это способен, то это я! А посему если ты окажешься так любезна и вспомнишь, что говоришь с, мать твою, гением, буду безмерно благодарна.

– Он же ЧУДОВИЩЕ! – заорала я.

– КАК И ТЫ! – заорала она в ответ.

Я отшатнулась. Уставилась. Даже разинула рот.

Меня резали. Меня ранили пулей. Душили, били, таранили, грызли, жгли, швыряли и ломали.

И я лучше бы терпела все это вместе взятое каждый свой день на этой черной земле, чем слышала от нее эти слова.

На лице Лиетт отразился шок. А еще – боль. Но не было извинения. Тут не за что извиняться. Мы обе знали, чем я заслужила так называться. Мы обе знали, что сделанного не воротишь.

– Сэл, – прошептала Лиетт, – я…

– Нет. – Я покачала головой. – Хватит слов.

Это я скорее для себя, чем для нее. Если бы я сказала что-то еще, если бы просто рот раскрыла, ну…

Мне не нужно, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофония разрыдалась.

Я зря последовала сюда за Лиетт. Зря опять смотрела ей в глаза. Зря думала, что сейчас что-то иначе, а не как обычно, где мне нужно положить кучу людей, чтобы мы украли то, что позволит убить еще больше народа. Теперь я это понимала. А может, понимала всегда.

Я подтянула палантин, спрятала под ним половину лица. Направилась к двери. Не обращая внимания на взгляд Лиетт, на слова, готовые вот-вот сорваться с ее губ, пока она искала то самое, идеальное, которое все исправит. Моя ладонь задержалась на дверной ручке, словно я ждала, когда же это произойдет.

Но Лиетт – самый умный человек в Шраме. Она прекрасно, мать ее, знала, что такого слова не существует.

Так что я приготовилась снова уйти. Может, найду ближайший отряд революционеров, начну стрелять в надежде на лучшее. Или пойду к краю палубы, сброшусь вниз. В любом случае, я оставлю Лиетт здесь.

«Лиетт, – подумала я, оглянувшись, – и этот сраный кусок…»

Я осеклась.

Старейший следил за мной из своей банки. Следил и… улыбался.

Ртом, которой вдруг отрастил.

Как отрастил? А он изначально так мог? Почему именно сейчас? Разум затопило вопросами, но как только я уставилась в глаз Старейшего и увидела жадную пустоту зрачка, пришел ответ.

Как раз в тот миг, когда дверь взорвалась.

Грохот, дым. В нос ударила едкая вонь севериумного заряда. Дерево раскололось, отлетели металлические петли, пуля пробила дверь и попала мне прямиком в живот.

Лиетт закричала, меня отбросило назад. Воздух выбило из легких. Тело вспыхнуло болью. Оно осталось живо – сигилы на палантине ярко вспыхнули и погасли, чары удачи помогли мне пережить выстрел.

Я покатилась по полу. Сквозь севериумный дым ко мне ринулся человек. Я выдернула из ножен меч, стремясь ударить противника. Второй клинок оказался быстрее, он отбил мой и врезался эфесом мне в челюсть.

Я рухнула обратно на пол. На запястье с силой опустился ботинок. Меч уколол горло. Голос, шероховатый и острый, словно грубо отесанный кинжал, резанул по ушам.

– Сэл Какофония, – ощерилась женщина. – Именем Великого Генерала и Славной Революции Кулака и Пламени я приговариваю тебя к смерти.

Я уставилась снизу вверх в темные глаза, такие же взбешенные, как и в день нашего знакомства. День, когда они приговорили меня к смерти в первый раз.

– Третта Суровая, – я кашлянула кровью. – Знала бы, что ты тут, хоть цветочков бы прихватила.

43. Железный флот

Короче говоря.

Налет на аэробли пошел не по плану. Это плохо.

Реликвия, за которой мы охотились, оказалась мутной клеткой для сверхъестественной хреновины, способной менять действительность. Это очень плохо.

Сверхъестественная хреновина оказалась сущностью невообразимого ужаса и неудержимой силы, и она хочет свободу. Это капец как плохо.

Прощу, если решишь, что было несколько недальновидно считать, что хуже, чем постоянно сталкиваться с бывшими любовниками, в тот день ничего уже не случится.

– Я месяцами ждала шанса тебя убить, Какофония.

Но надеюсь, что ты поймешь, с чего я это взяла.

Правда, Третта Суровая – женщина, которая меня захватила в плен и собиралась казнить, но я успела сбежать, подпалив ее город – не совсем любовница. Но сейчас она меня связывала. Так что, знаешь ли, где-то около.

– В каждом мгновении дня, в каждом сне я вижу твое лицо.

Ну, а я о чем.

Она бросала резкие фразы между шелестом пеньки, которой стягивала мне руки за спиной.

– Единственное, что меня поддерживало все эти месяцы – представлять твое лицо и то, как я всажу в него пулю.

Как-то даже жаль, что она собиралась меня убить, потому что, за исключением последней части, звучало весьма мило.

– Ну, бля, что ж ты адресок не оставила, я б черкнула пару строк, – отозвалась я, тайком проверяя на прочность путы. Как выяснилось, между всеми своими мечтаниями о моем убийстве, Третта находила время и поднатаскаться в вязании узлов. – Я-то его забыла, после… ну, знаешь.

Пара мощных рук схватила меня за плечи, развернула и вжала в стену коридора. Воздух резко вылетел из легких, а сколько его там осталось, застряло в горле, на которое легло предплечье. Я, конечно, в последнее время ловила полные ненависти взгляды от множества людей, но у Третты Суровой он казался особенным.

Когда я встретила ее в тот роковой день моей казни, Третта была отточенным лезвием: уравновешенная, прилизанная, ни волосок не выбивался. А здесь, в недрах аэробля, я узнавала лишь гнев в ее глазах. Черные волосы отросли, болтались нечесаными прядями. Углы мрачного лица стали не столько отшлифованы, сколько вытесаны, сточенные слишком частыми хмурыми гримасами и слишком редкими улыбками. А мундир, когда-то предмет для гордости, увешанный орденами воен-губернатора, теперь стал…

Дерьмом.

Дерьмом он стал.

– После твоего побега, – продолжила Третта, – после того, как мне не удалось не дать тебе удрать и убивать, и жечь все на твоем пути. После того, как меня понизили, отправили на самую меньшую, мерзкую развалину в Железном Флоте нянчить контрреволюционных вольнотворцев. После того, как из-за тебя я потеряла все.

Ее рука все еще прижимала мое горло, но остатков воздуха таки хватило на одну фразу.

– Херово… быть… тобой…

Вот и зачем ты это все делаешь, Сэл?

– Я должна тебя прикончить.

Третта надавила сильнее, меня охватил холод, последние крохи воздуха в легких казались кусками льда.

– За всех, кого ты убила после побега, за всех, кого мне не удалось защитить, за всех, кто льет слезы, заслышав твое имя.

Обычно после таких речей следует «но не стану этого делать», однако Третта определенно не спешила.

Когда она все же смилостивилась и убрала руку, я уже не могла стоять. Я рухнула на колени, потом завалилась на бок, хватая ртом воздух. Правда, успела вдохнуть примерно два раза, прежде чем на грудь с размаху опустился ботинок.

– Все эти месяцы, Сэл, – шепот Третты был холодным и жестким, как металл подо мной, – мне не давал спать вопрос – а задумывалась ли ты хоть раз о том, что натворила. О городах, которые сожгла? О людях, которых убила?

О да.

Задумывалась.

По утрам, когда шрамы ныли, а я не могла найти причину встать. Случалось по-всякому, когда лучше, когда хуже – иногда я просто стряхивала эти мысли, а иногда они становились такими тяжелыми, что сил оставалось разве что на вдох. И я изо дня в день никак не могла взять в толк, что же заставляет меня подняться – может, список, может, револьвер, может…

Может, кто-то еще.

Хера с два, впрочем, я собиралась рассказывать это Третте.

– И что, какие выводы? – поинтересовалась я.

Третта уставилась на меня на мгновение.

– Выводы, – отрывисто ответила она, – что глупо спрашивать огонь, почему он горит. Его нужно просто погасить.

Ботинок перестал давить мне на грудь, ладонь красноречиво легла на эфес широкого клинка, притороченного к поясу.

– Если бы не одно «но», я бы именно так и поступила.

Я спросила бы, мол, это потому что я так прекрасна, но как-то не захотелось, чтобы из меня третий раз за день дерьмо выбивали. Просто знай, что я таки могла ввернуть остроумную фразочку.

– Забрела бы ты в какой-нибудь город или фригольд, я убила бы тебя на месте и глазом бы не моргнула, – продолжила Третта. – Но ты посреди Железного Флота. Гордости Революции. Ты что-то задумала. Ты наверняка знала, что мы пройдем этим курсом. И нашла способ проникнуть на корабли. Я не убью тебя, пока не узнаю, как тебе это удалось.

– Ах, Третта, – протянула я, – неужто избавление от бремени командования сделало тебя сентиментальной?

Как только я это сказала, она пнула меня в ребра, так что, думаю, не сделало.

– Я тебя не убью. – Она схватила меня за руку, когда я со стоном перекатилась на живот. – Клинком, кровью, пинками я выбью из тебя все ответы. Хочешь, не хочешь, а последним, что ты сделаешь на этой черной земле – это поможешь людям.

Третта вздернула меня на ноги, наклонилась так близко, что мне на щеку прилетели брызги слюны.

– Лишь когда удостоверюсь, что я остановила тебя, Сэл Какофония, лишь тогда я, так уж и быть, разрешу тебе уйти к черному столу.

Я сцепила зубы, сдерживая мучительную боль, что пронзала меня с каждым ударом сердца. Я заставила себя смотреть твердо, со сталью во взгляде, сжала губы. Стон – последнее, что я выдам.

Судя по бесчисленным нападениям, которые я пережила, нападающий может быть или целеустремленным, или умным, но никак не тем и другим одновременно. И, судя по многочисленным ударам, которыми Третта меня осыпала, она относилась к первым.

Она ничего не сказала про Джеро и остальных.

Она ничего не сказала про Лиетт.

И, что самое главное, она ничего не сказала про неземной ужас в банке.

«Она не знает, – задумалась я. – Ничего не знает или продолжала бы трепаться».

То есть и я не собиралась ей ничего выдавать. Неважно, говорил ли Старейший правду, или он и в самом деле просто очередной Скрат, он все равно обладал невиданной доселе силой. А такая сила не должна находиться в руках армии фанатиков с кучей оружия.

Если о Старейшем пока знала только Лиетт…

Ну, лучше уж я, чем она.

– Сержант!

По коридору затопал маленький отряд со штык-ружьями в руках. Солдаты резко остановились и сбивчиво, тяжело дыша от спешки, отсалютовали Третте.

– Мы обыскали корабль, как приказано, – выпалил молодой человек с рожей, которую явно отлюбили не одним кулаком. – Обнаружили следы стычки, но больше никаких посторонних.

Никаких посторонних? Как так? Джеро, может, и способен так ловко скрыться, а вот Агне и близнецы, ясен хер, нет.

– Никаких посторонних? – переспросила Третта. – Или следов посторонних?

Солдаты нервно переглянулись, но затем вперед шагнула женщина средних лет.

– Сержант, мы обнаружили нарисованный мелом пустой квадрат в трюме. Не назвала бы это необычным, но…

– Но была бы умнее, знала бы, как пользуются магией дверники, – пробормотала Третта. – Здесь были посторонние. И даже если сейчас их нет, они могут скоро вернуться. – Она глянула на парня. – Связаться с остальными аэроблями. Сообщить, что у нас прорыв, и необходимо подкрепление. – Затем перевела взгляд, вновь закипающий презрением, на меня. – И пошлите за допросчиком. Моя пленница что-то знает.

Молодой человек резво отдал честь и бросился выполнять приказ. Остальные остались стоять, вытянувшись по струнке под взглядом Третты.

– Возвращайтесь в трюм, – произнесла она. – Не сводить глаз с квадрата. Как только сквозь портал что-то шагнет – застрелить.

– Убить, сержант? – уточнила женщина.

– Убить, схватить, обезглавить и выбросить за борт, если придется, – жестким как сталь голосом проговорила Третта. – Эта дрянь не отнимет у нас больше ни одного солдата. – Она отдала честь. – Десять тысяч лет.

– Десять тысяч лет! – гаркнули солдаты в ответ и тоже шустро скрылись из виду.

Дело плохо.

Знаю, из уст той, кто истекает столькими жизненно важными жидкостями, это не то чтобы новость, но я не думала, что кто-то будет в претензии по этому поводу. Учитывая в целом, знаешь ли, направление, в котором катилось наше дело, а именно – к чертовой матери.

Я столь же высокого мнения о догадливости революционеров, как фанатиков с промытыми мозгами, однако даже они могли бы обнаружить Джеро, или близнецов, или хотя бы Агне. На корабле не так уж много пространства для маневра. Если нет ни следа, значит они ушли.

А это в свою очередь значило, что я осталась на корабле, кишащем людьми, которые от души желали меня убить, в руках упомянутых жаждущих моей погибели людей, и со Скратом, способным менять действительность и жаждущем оказаться на свободе посреди всего этого. Одна.

Сердце тяжело заколотилось о ребра. Воздуха перестало хватать. Паника сдавила горло похлеще любой веревки. Мне нужно было соображать, найти способ удрать, убраться с этого корабля, вытащить отсюда Лиетт, прежде чем поднимется занавес этой пылающей, полной криков говно-оперы, к которой стремительно катилась вся ситуация.

Но я не могла думать. Все это было… слишком. Утекло слишком много крови, слишком много врагов против меня, слишком много друзей меня оставили. Я не видела выхода, не могла выродить план, не могла даже выдать остроумную, мать ее, фразочку.

И, когда Третта впилась пальцами мне в руку и волоком потащила меня по коридору, я пришла к выводу, что все это не имеет значения.

Раз уж меня все равно запытают и убьют.

* * *

«Плен – это еще не так плохо, – однажды сказал мне старый скиталец, Веррим Кинжал, вроде бы его звали? Или Кин Вигилия? В общем, как-то глупо. – Тебе могут сковать руки, заткнуть рот, выколоть глаза. Но никогда не посадят под замок твой разум, не свяжут инстинкты. А пока они при тебе, ни одна тюрьма не стоит того металла, из которого ее возвели».

Хорошие, крепкие слова. На такие можно опереться в тяжелые времена, такие станут лопатой, которой можно откопаться из любой ямы. Я их вспоминала всякий раз, как оказывалась настолько глупа, пьяна или невезуча, чтобы угодить кому-то в лапы.

Кроме этого.

На этот раз я могла только вспомнить, что спустя, ну, дня два после того, как он сказал мне эти слова, его казнили. Обезглавили. Грязная, мать ее, смерть. Башкой потом из пушки выстрелили.

Когда захлопнулась дверь камеры, когда узкое, давящее пространство карцера проглотило ее эхо, я начала думать, что, может, иногда неважно, какие у тебя там в загашнике мудрые изречения, потому как сейчас ты просто-напросто в жопе.

Ну, по крайней мере, я была именно в ней.

Третта молча закрыла камеру на замок, и только потом отобрала у меня оружие, нарочито брезгливо держа Какофонию двумя пальцами. Прежде чем он вместе с клинком скрылся в мешке, я успела уловить злобный взгляд латунных глаз.

Без оружия. Без ничего. Никак не отвертеться от казни, никак не спасти Лиетт.

«Успокойся, – приказала я себе. – Ты выпутывалась из переделок похуже… погоди, да?.. Неважно. Думай. – Я с прищуром глянула на Третту, вздернувшую мешок. – Она вспыльчивая. Разговори ее. Привлеки внимание».

– Эй, – подала я голос, – красотка?

«Да еб ж твою…»

– Нет! – рявкнула Третта, не глядя на меня. – Никакой лжи, оскорблений, скользкой игры словами. Встречай смерть с хотя бы подобием достоинства. – Она все-таки бросила беглый взгляд. – Или Сэл Какофония не знает как это?

– Сэл Какофония, – отозвалась я скупо, – не встречает смерть. Смерть боится заглянуть к ней на огонек.

«Етить меня через колено, как звучит-то. Ну и почему ты вечно выдашь такие фразочки, когда вот-вот сдохнешь?»

– Бессмысленная риторика, что и требовалось доказать, – заключила Третта. – Не стоило надеяться, что ты не осквернишь память своих жертв столь бесполезной позой. Лишь ради них я держу революционную ярость в узде, иначе ты присоединилась бы к ним в…

– Ой, да кому ты чешешь.

Никто не может полностью собой владеть, что бы ни любил рассказывать. А у тех, кто на вид крепче всех, самые большие слабости. Все, что нужно – найти их и хорошенько, прицельно ткнуть.

Как только Третта проявила ко мне интерес, ее холодная, профессиональная уравновешенность посыпалась, как пепел и сухая грязь.

– Знаю, прошли месяцы, Третта, но ты что, правда забыла, что я не дебилка? – поинтересовалась я, прижимаясь к решетке. – Серьезно ждешь, что я поверю, будто ты все это делаешь ради жертв? Ради людей, которых ты никогда не знала и на которых плевать хотела, пока я не возникла на горизонте и не унизила тебя?

Третта поджала губы, прищурилась.

– Революция защищает всех, – механически проговорила она. – Угнетенных, притесненных, всех, кто изнемогает под каблуком упадничества, развращенности…

– Женщина, твоя Революция положила больше народу, чем я в самых смехотворных россказнях обо мне. – Я навалилась на дверь, свесила руки, просунув их сквозь решетку – дерзко, небрежно. – Да ты срать на них хотела, так же как тебе срать на тех, кого ты думаешь, что я убила. Когда ты думаешь обо мне, ты видишь не их. Ты видишь себя.

Третта не шевелилась. Она ничего не говорила. Но и не уходила. Я облизнула губы, подалась вперед. Оставалось лишь подманить ее достаточно близко.

– Ты видишь, как отхватила по щщам, когда я освободилась, – прошептала я тихо, чтобы вынудить ее еще подойти. – Ты видишь себя, закованную в цепи и использованную в качестве щита, когда я выбралась из твоей дерьмовой тюряжки и удрала из твоего дерьмового городишки. Ты видишь себя, Третту Суровую, такую преданную и исполненную долга, которую переиграл, заткнул за пояс, размазал жалкий скиталец, которого ты презираешь.

Ее лицо исказилось сдерживаемым гневом. Хорошо. Третта придвинулась на шаг. Еще лучше.

– Валяй, говори себе, мол, это во имя жертв, – произнесла я с усмешкой, широкой, ленивой, умоляющей врезать. – Или во имя Революции. Или иной лжи, какую ты там себе выдумаешь. Случившегося это не изменит. Я все равно тебя переиграла. Ты все равно меня упустила. – Я подалась как можно ближе, предлагая попробовать ударить. – И буду переигрывать снова и снова.

Ее тело под мундиром содрогнулось.

Да.

Ее ладонь скользнула к мечу на бедре.

Дава-а-ай.

Ее пальцы стиснули эфес крепче.

Ну давай уже, блядь.

– Ты права.

Стоп, что?

Ее хватка ослабла. Голова опустилась с тяжелым вздохом.

– Ты права, – повторила Третта. – Я и в самом деле жажду мести. За унижение. За все, что ты сделала. За все, что ты могла сделать, ведь моя жизнь была в твоих руках. – Она подняла на меня взгляд – без холода, без тепла, лишь с болью. – Ты опозорила меня. Мой чин. Мою ставку. Я отдала бы что угодно, только бы ты поплатилась за это жизнью.

– М-да? – хмыкнула я, продолжая дразнить. – У тебя столько не хватит.

– Не хватит.

Еб твою ж, сколько мне еще изгаляться?

– Но мне и не нужно. – Третта напряглась, заложила руки за спину, смерила меня прохладным взглядом. – Через час явятся все наши допросчики со всеми инструментами, необходимыми, чтобы разорвать тебя на куски. Ты расскажешь все, что мы хотим знать, а потом умрешь.

Она развернулась на пятках, подхватила мешок и направилась на выход. Я врезала по решетке, ощерилась.

– М-да? И не от твоей руки! – заорала я, и в мой голос закралось отчаяние. – Ты будешь случайным наблюдателем, свидетелем собственного провала, опять! Все узнают, что Третта Суровая не сумела убить Сэл Какофонию, даже когда закрыла ее в клетке уже второй раз!

– Никто не узнает, – Третта остановилась, глянула через плечо. – Мы сожжем твое тело и развеем пепел по ветру. С каждым годом, что ветер будет его кружить, люди все меньше будут о тебе помнить, пока ты не превратишься в дурной сон. Со временем и он тоже сотрется.

– Но тебе не поиметь такую честь! Удовольствие! Ты не… эй! ЭЙ!

А ведь почти получилось. Могла бы просто ее схватить, использовать, найти способ выбраться. Но со всеми этими остроумными подначками есть одна проблемка – на захлопнувшуюся дверь они не очень-то действуют.

Я проорала массу очень не менее остроумных и очень красочных ругательств вслед покидающей карцер Третте. Я грохотала решеткой, я пинала стены – она не вернулась, и мой гнев не иссяк. Так что, за неимением иных мишеней, я развернулась и с рычанием пнула приютившееся в углу камеры ведро.

И мигом получила полугаллонное объяснение, почему эта идея была плоха.

Я злилась настолько, что была готова убивать, рыдать, но ни то, ни другое бы не помогло. То, что я умру в день, в который оказалась по уши в дерьме дважды, беспокоил меня куда меньше, чем правота Третты.

Я здесь умру. Я умру без причины – и ничего не изменю, никого не спасу. Люди меня забудут. Уже забыли. И я не про тупых дурней, которые перепахивают поля и друг друга, как будто это их работа. Я про…

Лиетт меня не простила.

Она хочет жить в мире без меня.

И она его построит.

И это было больно. Куда больнее, чем дерьмо. Чем раны. Чем что угодно.

– Хотела ее придушить?

Почти чем угодно.

Видать, та жестокая, изворотливая фантазия, что творит оперу судьбы, таки сочла необходимым удостоить меня последним оскорблением. И оно стояло, усталое, изломанное, в дверях.

– Дарришана, – пробормотала я.

– Теперь я зовусь Дарриш, – отозвалась та. – Дарриш Кремень. – Она свела брови. – Но ты и так знаешь, верно? Я в твоем списке.

Я фыркнула.

– Лиетт рассказала.

– Я о нем слышала. Ходит молва. Но… да. Она рассказывала. Много раз.

Не знаю, зачем я спросила. Не знаю, зачем хотела больше боли.

– Вы с Лиетт, – произнесла я. – Вы…

Холодный взгляд, призрак хмурой гримасы.

– Что, если да?

Я не смогла ответить. Она права. Не мое дело.

– Но… нет.

Коротко. И немного печально.

– Мы… пытались, одной ночью. – Дарриш поморщилась, неспособная поднять на меня взгляд. – Мы начали говорить, всплыло твое имя и…

– Ладно, ладно. – Я вздохнула, отошла к одинокой скамейке, скрашивающей мою камеру, и шлепнулась на нее. – Дерьма хватает и без твоих рассказов, что мое имя намертво убивает настрой.

– Я не говорила, что намертво, – заметила Дарриш. – Но кровь пустило определенно.

– Ты не смешная.

– Я пришла сюда не для смеха.

– М-да? Ну, ты пришла и не для зуботычины, иначе стояла бы поближе. Так что придется подождать, пока я соскребу это дерьмишко обратно в ведерко, чтобы запустить им в…

– Я пришла попросить прощения, Сэл.

Она твердо стояла, стискивая кулаки. Ее губы кривились, дрожали. Я не знала, какая боль ее терзала, какое воспоминание Госпожа Негоциант не давала ей забыть. Но знала, что она смотрит, не мигая, прямо на меня.

И что в ее глазах плещется лишь боль.

– За? – поинтересовалась я.

Ее взгляд малость опустился, брови надломились.

– Я… не знаю.

– И ты спустилась ажно сюда, чтобы сказать вот это? – Я в притворном шоке коснулась груди. – Ох, батюшки-светы, ну тогда-то все прощено. Разве не глупышка я, блядь, затаила зло на то, что ты бросила меня умирать на полу?

Дарриш вздрогнула.

– Я это заслужила.

– Ты заслуживаешь худшего.

– И это тоже. – Она закрыла глаза, поджала губы. – Все эти годы, все это время я не могу думать ни о чем другом. Целыми днями представляю, что могла бы сделать, как могла бы поступить…

– Да еб же твою, ты считаешь, от этого лучше?

Я сорвалась со скамейки, вцепилась в решетку, как если б могла разозлиться настолько, чтобы согнуть прутья и добраться до Дарриш. Но что бы там ни трепались, одной злости недостаточно. Со сталью, с пламенем она становится ужасающей, великой.

Но сама по себе злость – лишь то, к чему ты прибегаешь, когда не остается слез.

– Что думала? У нас тут хреновая опера? Что мне просто нужно достаточно замысловатое извинение? Что можешь спеть милую песенку о том, как тебе плохо, и я тебя прощу?

Дарриш ничего не ответила. Я врезала кулаками по решетке, и лязг отразился в ее молчании эхом.

– ЧТО?!

– Нет! – крикнула Дарриш. – Я так не думала! Я не… я не думала о том… о…

– О чем?! – взревела я. – О том, что вы у меня отняли? Вот о чем?! – Я ткнула в бегущий по моему телу шрам. – Это была моя магия, Дарришана. Часть меня. А ты просто стояла и смотрела, как ее забирают. Ты не говорила ни слова. Ты даже в глаза мне посмотреть не могла.

Так же, как не могла и сейчас. Как она обхватила себя руками, будто хотела исчезнуть. Как я считала это очаровательным, как жила ради ее счастья. И как теперь при виде этого я отчасти жалела, что в руке нет меча.

– Она была моей, – прорычала я. – И вы ее у меня отняли. Вы отняли у меня небо. Я была Алым Облаком, и вы это у меня отобрали. Почему, Дарриш?