Текст книги "Десять железных стрел"

Автор книги: Сэмюел Сайкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 42 страниц)

Джеро умолк. Его глаза потемнели. Куда бы он ни отправился, в какие темные дебри памяти ни забрался, там не было места смеху, словам. Туда я не могла отправиться следом.

Такую тьму каждый должен проходить сам.

Так что я ничего не сказала. Я сидела рядом. И я смотрела в огонь. Позволяя Джеро остаться с той тьмой наедине.

– Прости. – Он моргнул, прочистил горло, словно очнувшись ото сна. – Прости. Я не хотел вываливать все эти… – Он обвел свои глаза невнятным жестом. – Ага. Прости.

– Да ничего.

И я сказала это искренне.

Я гадала, кто Джеро такой, с мгновения нашей встречи – лихой разбойник прямиком из оперы, неоперившийся бандит, что самодовольно лыбится и скулит о глотке вина, смертоносный грабитель, который лжет и убивает как дышит. А может, все и сразу. Однако под всем этим скрывалось вот что.

Всего лишь изломанный человек, сидящий рядом с другим изломанным человеком.

Я подняла лицо к небу. Листва шелестела на завывающем ветру. Снегопад из приятной пелены стал завихрениями теней. Конгениальность и птица Джеро свернулись бок о бок, во сне переваривая мертвечину, которой только что лакомились, не обращая ни капли внимания на снег.

– Оно и к лучшему, наверное. – Я поднялась, морщась от холода, вновь просочившегося к шрамам. – Нам нужно быть в условленном месте к завтрашнему вечеру, так? А мне вообще не нужно, чтобы люди трепались, дескать, Сэл Какофония не явилась, потому что избавлялась от похмелья путем блевоты.

Мне прошлого раза хватило.

Я сдвинула полог палатки, как вдруг поняла, что Джеро не пошел за мной. Я оглянулась, увидела, что он все еще у костра. Ощутив мой взгляд, он поднял голову. Пустота в его глазах сменилась неловкой робостью, которую я против воли нашла весьма очаровательной.

Ну, или нашла бы, если б не сраная холодина.

– Идешь? – осведомилась я.

– О, э-э… – Он кашлянул. – Просто… палатка маленькая, и я думал, ты, возможно, все еще… в смысле, после происшествия в особняке я думал, ты, возможно, предпочтешь, чтобы я поспал снаружи… ну, ты поняла, вместо…

– Давай-ка договоримся, – перебила я. – Я разделю с тобой палатку, если перестанешь, сука, трындеть. – Я глянула на его руки. – И если захватишь вискарь.

Джеро улыбнулся. И кивнул. И, подойдя ко мне, шепнул:

– Спасибо.

– Да ничего.

И я сказала это искренне.

33. Долина

Большинство ночей я держусь молодцом.

Нахожу себе укромное местечко в Шраме, которое не кишит бандитами или зверями и не славится особенно дурной погодой – иногда там есть постель, иногда нет. Убеждаюсь в том, чтобы не проснусь от того, что меня кто-нибудь пыряет, грызет или пытается пристрелить – и промашек пока было всего четыре. Засыпаю, временами с помощью наркотиков, алкоголя или крайней усталости – и, если повезет, не вижу снов.

Большинство ночей я держусь молодцом.

Но бывают ночи, когда нет.

Тело болело, кожу покалывало от холода несмотря на одеяло, шрамы умоляли меня закрыть глаза и дать им отдохнуть. Вискарь так и не помог приглушить мысли, да и его тепло выветрилось где-то с час назад.

Я лежала под грубым одеялом, снаружи задумчиво бормотал ветер, в палатку просачивался холод.

Рядом со мной лежал он.

Я знала, что Джеро не спит. Я знала, как дышат спящие, и потому понимала, что он лишь притворяется. Вплоть до той ночи я думала, что знала, кто он такой.

Преступник. Убийца. Какой-нибудь ушлепок с клинком и нуждой, как любой из тех бесчисленных бандитов, их главарей и скитальцев, которых я уложила в могилу. С виду он был на моей стороне, но это вовсе не значило, что он не подонок.

Или, по крайней мере, таковым он был до той ночи.

Все не так, как ты думаешь. У нас тут не дешевая опера – он не угрюмый герой, который не осмеливается показать свою уязвимость из страха, что ему причинят боль, а я, ясен хер, не какая-нибудь млеющая мамзель, которая падает и, сидя в куче своих юбок, заливается слезами, пока мужик открывает ей душу. Опера, особенно дешевая – штука увлекательная, веселая, доставляющая удовольствие.

А это – нет.

Мы все еще оставались подонками, и он, и я. Преступниками. Убийцами. Мы – не хорошие люди. Черт, да мы даже не порядочные.

И ни один не мог отпустить прошлое.

Мы оба носили шрамы, уходящие глубже кожи. Мы оба хранили внутри темноту.

Мы оба были изломаны.

– Как он умер?

Я наполовину прошептала, наполовину понадеялась, что Джеро не услышал. Он лежал, тянулась тишина. Когда он заговорил, голос прозвучал мягко, слабо.

– Он бросился в атаку на врага. – Прежде чем Джеро продолжил, прошел долгий миг. Его голос дрогнул. – Имперцы. Превосходили нас по силам в пять раз. Он взял оружие, закричал, бросился на них и… умер.

Я уставилась в стену палатки.

– Чтобы защитить тебя?

– Иногда я об этом думаю.

– И?

– И мне кажется, что нет.

Я больше не спрашивала. Я не засыпала. Я слушала темноту, а он перекатился ко мне и зашептал:

– Ты когда-нибудь любила Империум?

– А?

– Он был твоим домом?

– Я там родилась.

– Но был ли он твоим домом?

Я задумалась.

– Нет.

– Ты бы за него умерла?

Я и умерла.

– Нет.

– За что бы ты умерла?

Я знала.

– Не знаю.

Воцарилась тишина, но не такая, как раньше. Не как тишина, когда нечего сказать, но когда пытаешься не говорить. О том, что знаю я. О том, что знает он.

Как я упомянула, у нас тут не дешевая опера. И даже не хорошая. Тут счастливой концовки не будет. Да мы и все равно не поняли бы, что с ней делать – мы же не герои. Мы просто два человека.

Изломанных.

Я чуяла – шрамами чуяла, – что эта дорога ведет вниз. Как чуяла, в какую темноту не ступать и что кто-то попытается всадить в меня нож. Такой миг, который тянется, долго и мучительно, когда все становится чуть темнее, чуть тише, и заканчивается, когда ты либо уходишь, либо вытворяешь какую-нибудь глупость.

И так же, как я понимала, что ничем хорошим все это не кончится, я понимала и то, что сделаю.

В палатку просочился ветер. Меня передернуло под одеялом. Джеро сдвинулся, подобрался еще ближе.

– Раны болят? – спросил он.

– Нет.

– Врешь.

– Вру.

– Векаин не всегда вычищается как надо. Если остаются следы, может начаться воспаление.

Его рука скользнула к краю моего одеяла. Джеро помедлил, пальцы зависли над тонкой тканью.

– Можно?

Я закрыла глаза. Кивнула.

Джеро потянул одеяло. Покусывавший меня холод вонзил разом все зубы, Джеро потянулся к моей куртке. Подцепил край парой пальцев, снова замер. Я ощутила затылком его взгляд, ждущий подтверждения.

Я снова кивнула.

– Да, – шепнула я.

Джеро задрал мне куртку. По коже от внезапного холода пробежали мурашки. Живот поджался, дыхание перехватило. Я стиснула край одеяла, чтобы сдержать дрожь.

Ладонь нашла мой бок. Прошлась по рубцу. Пальцы заблуждали по коже, оставляя за собой мурашки, продвигаясь по телу от раны до бедра.

Он был теплым. Таким теплым.

Ладонь на мгновение задержалась.

– Все нормально, – произнес Джеро. – Ты в порядке.

И его ладонь соскользнула.

А моя потянулась ее остановить.

Я прижала его ладонь к своей коже, не желая лишаться того тепла, касания… чувства.

Не-изломанности. Хотя бы на краткий срок.

Я перекатилась на простынях – грубая ткань царапнула спину, – подняла взгляд на Джеро. Его лицо окутывали тени, словно зыбкий сон, что длится еще несколько минут после пробуждения, прежде чем исчезнуть. В темноте я не видела морщинок от притворного смеха и лукавых улыбок.

Я видела лишь контур щеки – и ощутила, как Джеро едва не вздрогнул, когда я его коснулась. Я видела лишь очертания губ – и ощутила дыхание, скользнула по ним большим пальцем. Я видела лишь глаза.

И то, каким взглядом он на меня смотрел.

– Сэл, – шепнул Джеро. – Насчет того… мне жаль.

Я улыбнулась. Не знаю, разглядел он или нет.

– Если этого недостаточно, не чувствуй, что…

Я обхватила его щеку пальцами, заставила податься ближе. Прижалась к его лбу своим. Теплый.

– Не трынди, – предупредила я, – в кои-то веки.

Я втащила Джеро на себя, обвила руками, впитывая тепло. Его ладони скользнули под мою куртку, легонько пересчитали ребра, большие пальцы скользнули по краям шрама вниз по животу, пока Джеро не взял меня за бедра.

Он подцепил край моих штанов, расстегнул ремень. По ногам прокатился холод, заколол кожу. Я обхватила Джеро обнажившимися ногами, потянулась к его ремню, рванула пряжку, потянула вниз штаны.

– Ох!

Джеро поморщился. Я замерла, подняла взгляд. Джеро улыбнулся, покачал головой.

– Прости. Нога. Старый шрам.

Я кивнула.

– Мне лучше…

– Ага. – Джеро отвел глаза, улыбка померкла. – Просто… давай не будем торопиться, ладно?

– Ладно.

Я освободила его от штанов. Мои ладони скользнули по его спине, обвели контуры мышц, и я притянула его к себе. Его губы коснулись моей шеи, пробуя на вкус каждый дюйм, пока зубы не прихватили кожу под ухом – и у меня сбилось дыхание.

Я ощутила, как он вжался в меня, ощутила тепло его ног, когда обхватила его своими ногами, тепло его рук на моей обнаженной спине, когда он притянул меня на колени, на себя.

И мы медленно начали.

Я чувствовала его лишь мгновениями, мимолетными ощущениями – царапающей мой голый живот курткой, прядями его волос в моем кулаке, гортанным рычанием, когда я вновь притянула его к моей шее. Глаза видели только сплетение наших теней, нос улавливал только запах Джеро, уши слышали только дыхание, медленное, горячее и то, как мы сдерживали боль.

Все остальное во мне упивалось теплом.

Оно затапливало меня с головой. Всякий раз, как я покачивалась на бедрах Джеро. Всякий раз, как его губы находили то место. Всякий раз, как мы находили новое место – шрам, ссадину, старый рубец из прежней жизни и сна – и ощущали все, что сделало нас теми, кем мы стали под кончиками пальцев друг друга.

Иногда эти старые рубцы отзывались болью.

Но я не останавливалась. Мы не останавливались. Не могли. Он в этом нуждался так же, как нуждалась я, как желала этого я. Так мы не стали бы менее изломанными, не изменили бы то, что натворили, не избавились бы от боли.

Но иногда…

Иногда и правда очень приятно просто побыть с тем, кто мучим той же болью.

Я не испытывала этого с тех пор, как…

Лиетт.

Мысль пришла непрошенной. Глаза не желали открываться. И все равно открылись.

И я ее увидела. Ее тень снаружи палатки, нарисованную лунным светом. А рядом с ней – Дарриш Кремень, и Касса Печаль, и Югол Предвестник, и все те призраки, что следовали за мной по пятам. Они окружили палатку темным венцом, ожидая ответа.

Который я не дала.

Я закрыла глаза. Притянула Джеро ближе. Ощутила, как снова накатило тепло, когда он качнул подо мной бедрами, когда я вдохнула его запах, когда он обвел мои шрамы кончиками пальцев.

Когда тени растворились.

Медленно.

Пока не осталась только темнота.

И мы.

34. Малогорка

Мерет мало что помнил о своей жизни до того, как стал аптекарем.

Не в силу травмы, сожаления или чего-то столь же сурового, а скорее потому как попросту было почти не о чем рассказывать. Родился у отца и матери, которые с большим трудом пытались содержать его и остальных своих детей. Мерет усердно работал и в конце концов попал в ученики к своему мастеру, а теперь, годы спустя, оказался здесь.

Однако Мерет помнил своего дядюшку.

Или, если точнее, дядюшкины истории. Не то чтобы тот был бардом – хотя он был пьяницей, так что ушел недалеко, – однако много путешествовал, повидал не только свою деревню, встречал совсем не похожих на него людей, вел беседы, о которых даже не думал.

Все это, конечно, хорошо, но больше всего Мерету нравились истории о скитальцах.

В те времена он был слишком юн, чтобы уловить во множестве баек про этих опасных, магических безумцев предостережение. Разумеется, он был и слишком взрослым, чтобы его очень уж впечатлили взрывы, броские наряды и бесчинства, которые так очаровывали остальных детей. Честное слово, до этого мгновения в стылом доме, в Малогорке, он даже не понимал, что именно так любил в тех историях.

Скитальцы имели вес.

Каким бы жестоким ни был Шрам, в нем полным-полно трусов, навроде Мерета. Фермеры страшились Революции, добровольно отдавали урожай, лишь бы их не призвали в армии. Торговцы страшились Империума, осыпали магов лестью и богатствами, лишь бы избежать их гнева. Даже бароны фригольдов, могущественные и набитые деньгами, становились таковыми только потому, что качественно отлизывали задницы тех, кто еще могущественнее, и им разрешали цепляться за насиженное место.

Но не скитальцы. Скитальцы плевать хотели на границы, тяжеловесные философии, чванливые морали. Никто не мог указывать им куда идти, с кем говорить, что они могут или не могут делать. Что имперцы и революционеры, что Пеплоусты и обительщики, все ступали с чуть большей осторожностью, когда рядом хотя бы звучало имя скитальца.

Вот, что значит власть. Вот, что значит значимость. Вот, что значит иметь вес.

Ну, или так думал Мерет.

Однажды он даже проклял родителей за то, что родился без магии и не может уйти в скитальцы сам – Мер Поветрие, как ему казалось, стало бы отличным именем. Позже, разумеется, как только он осознал, с каким количеством крови придется иметь дело, Мерет быстро извинился перед матерью и отцом, но так и не перестал верить, что жизнь скитальца – это жизнь самосозидания.

До сегодняшнего дня.

– Каково это?

Стоило Мерету выпалить вопрос, как Сэл подняла лицо. И вместо ехидной усмешки удивленно распахнула глаза. Она окинула Мерета взглядом с головы до ног, рассматривая его с некоторым недоверием, а потом прочистила горло.

– Э-э. Ладно, ого. Я-то думала, ты уже и сам знаешь, но ничего. – Сэл с серьезным видом подалась ближе. – Ну лады, в общем, перед самым началом убедись, что вы оба этого хотите, ага? Поговорите, не спеша так, убедись, что ты не просто готов, но готов именно для этого человека, а тот готов для тебя. А вот потом уже иногда неплохо начать с поцелуя в шею или…

– НЕТ! – Вообще-то Мерет не собирался кричать. Или вскакивать со стула. Он кашлянул, уселся обратно. – Э-э, я не… то есть, я уже того… э-э, еще в Горьковетке я встретил… – Он изобразил задумчивый жест. – Нет, я спрашивал не о том. То есть… каково это? Быть с кем-то, когда ты скиталец?

Сэл нахмурилась.

– Слушай, не знаю, что тебе там нарассказывали, но мы не то чтобы огнем из причиндалов стреляли. – Она умолкла, прикинула. – Большинство из нас, по крайней мере.

– В смысле… о таком нет историй.

– Ну, мне льстит, что ты думаешь, будто они должны быть, но мы не настолько хороши. – Она снова умолкла, прикинула. – Большинство, по крайней мере.

– Наверное, я просто никогда не задумывался, что у скитальцев такое бывает, – потупил взор Мерет. – Что они занимаются любовью, чувствуют все это… – Он поднял взгляд на Сэл. – Скитальцы вообще влюбляются?

Опять выпалил глупый вопрос, упрекнул себя Мерет. За который Сэл его, несомненно, поднимет на смех. И судя по широкой ухмылке, растянувшейся, словно змея в брачный период, она как раз готовилась это проделать.

Прошел миг. И ухмылка увяла. Потом исчезла. На лице Сэл отразилось беспокойство, словно у нее на языке вертелся ответ, который она не хотела давать. Или который даже не знала.

– Не знаю, – произнесла Сэл. – Не думаю.

– Но ты же сама только что говорила, с Джеро…

– То не была любовь, – перебила Сэл со свирепым взглядом, которого Мерет не заметил.

– Значит, просто секс?

– Я этого не говорила. Я не занимаюсь «просто сексом». Я…

– Тогда что? Животная похоть? Порыв? Это было…

– Для парня со столь миленьким личиком, ты определенно, мать твою, слишком уж часто напрашиваешься на зуботычину, – предупредила Сэл. – Нет, ничего такого. – Она почесала шрам на щеке. – Но и не без такого тоже. Это было… не знаю.

Мерет открыл рот, чтобы предложить помощь. Потом вспомнил, что Сэл сказала про зуботычину, и предпочел посидеть тихонько. Она откинулась на спинку стула, поискала на столе виски, которого там не оказалось, побарабанила пальцами так, словно от этого он бы появился, а когда ничего не произошло, сжала кулак и врезала им по столешнице.

– Просто… усталость. От беготни, охоты, от… – Сэл обвела себя неопределенным жестом. – Этого. Всего этого. – Она уставилась на свисающую с потолка лампу, вздохнула. – Секс… штука приятная, время от времени. Не для всех, но для меня. Он дает мне почувствовать… – Сэл сощурилась. – Будто кто-то может смотреть на все эти шрамы и кровь и думать, что со мной все в порядке.

– Но этого недостаточно, – продолжила она. – Едва ли. Нельзя просто цепляться за те ночи, когда все идет хорошо. Начинаешь нуждаться в днях, когда просыпаешься с болью, а кто-то идет и готовит для тебя кофе. Начинаешь нуждаться в шутках, плохих ровно настолько, насколько надо, и в человеке, которому будет плевать, что ты не всегда подбираешь правильные слова. Нуждаться… нуждаться…

Сэл развела руки. И вся пустота между ними стала тем ответом, который она не хотела произнести, но единственным, который у нее был.

– В большем. А этого скиталец дать не может.

Мерет мигнул.

– Из-за вашего кодекса?

– Нет, кретин, из-за наших имен.

В голосе Сэл сквозила злость, даже ненависть. Но не пылающее пламя, не надменный яд, которые по привычке ожидал Мерет. Злость была скорее усталой, огнем, что горел слишком долго, но никак не мог погаснуть и потому пожирал уже пепел.

Сэл снова откинулась на спинку стула – со вздохом столь глубоким, что, казалось, его источили ее шрамы, раны. Может, прежде она слишком горделиво держалась или свет был слишком тусклым, но Мерет лишь сейчас разглядел весь масштаб ее повреждений. Старые шрамы, новые раны, которым только предстояло стать рубцами, что размечали ее кожу, как зазубренные линии на карте.

Вся эта боль. Вся эта кровь. А глаза по-прежнему полны огня. Сэл по-прежнему пылала.

Еще долго после того, как ничего не осталось.

– Как будто… – Сэл снова развела руками, пытаясь объяснить и все никак. – Ты становишься скитальцем, нарушаешь клятву, наносишь на кожу рисунок, берешь броское имя и думаешь, что на этом все. А вот и не все. Ни после первого ограбленного каравана, ни после первого сожженного поселения, ни после первого убитого человека. Имя все ширится. Ты сперва этого не осознаешь. Оно становится чем-то нечестивым, тем, что произносят шепотом, чем пугают детей. Когда его произносят, оно имеет вес. И этот вес оседает тяжестью на всем, чем ты обладаешь. Сталь у тебя на бедре тянет к земле сильнее. Раны, которые ты наносишь, становятся глубже. Трупов становится все больше, пламя взметается выше. Пока не…

Сэл вытянула перед собой руки.

– Пока не станет так тяжело, что ты больше ничего не вывезешь. Ничего и никого. И все, что у тебя останется – это имя.

Мерет уставился на ее руки. На шрамы, что вились по ладоням, словно розоватые реки. На мозоли и следы ожогов от того жуткого оружия у нее на бедре. На пустоту.

Несмотря на то, что ее руки покрыты кровью и страданиями, они все равно оставались пусты.

– Но она все еще случается? – спросил Мерет, не поднимая глаз. – Любовь? Как у тебя и Лиетт…

– У нас есть нечто, – перебила Сэл. – И оно куда меньше, чем я должна быть способна ей дать. Я могу подарить ей хорошие дни, хорошие ночи, некоторые – настолько, что мы можем притвориться, будто так будет всегда. Но она заслуживает большего. Она заслуживает того, кто всегда возвращается домой, кто не заставляет ее проливать столько слез.

Сэл уставилась на свои лежащие на столе руки, словно чего-то от них ожидала.

– А этого я ей дать не могу, – прошептала она. – Эту ношу мне даже не удержать.

– И что же? Держать меч или держать чью-то руку?

– В общем и целом.

Мерет нахмурился, воззрился на собственные ладони. Они казались ему слишком мягкими. Несколько мозолей тут и там, пятно – когда-то смешал не ту настойку. Мерет ненавидел свои руки, слишком маленькие, чтобы удержать клинок, чтобы сделать что-то значимое.

Но если они должны быть такими, чтобы прижимать кого-то к себе… если они должны быть такими, чтобы он оставался самим собой…

– А как насчет ее желаний? – спросил Мерет.

– А? – Сэл недоуменно подняла взгляд.

– Что, если она согласна разделить с тобой ношу? Или кто-то еще?

Сэл покачала головой.

– О таком нельзя никого просить.

– Почему?

Она нахмурилась.

– Почему нельзя просить ждать у двери ночь за ночью и гадать, не в последний ли раз ты шагнул за порог, не в последний ли раз вы виделись? Почему нельзя просить не выпускать тебя из объятий по ночам, потому что во снах тебе раз за разом являются лица мертвецов? – Сэл фыркнула, уставилась на Мерета. – Смог бы?

А смог бы он?

В мечтах все было так просто: взял меч и кроши себе злодеев. Не то чтобы Мерет не рассматривал плохие концовки – он, в конце концов, не идиот. Но как-то не раздумывал, что все это коснется не только одного его.

Но с другой стороны… что бы он ни делал, тяготы никуда не исчезали, верно? Он мог лечить раны, сшивать их, вычищать. А воскрешать мертвых – нет. Как не мог и остановить войны.

Возьмешь в руки клинок, и кто-то умрет.

Не тронешь его, и кто-то все равно умрет.

Даже она – Сэл, мать ее, Какофония – не знала, как решить эту проблему.

А он-то на что надеялся?

– Я думаю… – начал Мерет.

Его прервал звук.

Легкое дребезжание. Ничего особенно настораживающего. Мерет поднял взгляд и увидел, как задрожали чашки на полке. Где-то далеко что-то огромное ударило в землю.

Они с Сэл оба молчали.

И наблюдали за полкой.

Пока она не задребезжала снова.

– Мерет.

Он перевел взгляд на Сэл. Та наклонилась над столом. И протягивала Мерету руку. С чем-то на ладони.

Одинокое перо. Окрашенное алым.

– Расскажи-ка, что ты помнишь из нашей беседы, – произнесла Сэл, – а конкретнее – из части о Вороньем рынке.

– Вороний рынок… – Мерет моргнул, напрягая память. – А, Пеплоусты, вольнотворец, еще один маг… Руду? Руду Булава?

– Батог, – поправила его Сэл. – Руду Батог. Это его Алый дар. Помнишь, что это?

– Да, но…

– Знаешь, где Клефов Плач? На восток в сторону…

– Края Долины. День пути отсюда. – Глаза Мерета широко распахнулись за стеклами очков. – Сэл, ты просишь…

– Нет, – перебила она. – Я не прошу. Я тебе говорю. – Сэл облизнула губы. – Говорю, что Лиетт не заслуживает того, что вот-вот случится. Говорю, что, если отнесешь это перо Руду, он о ней позаботится. Говорю, что… – Она закрыла глаза, судорожно вдохнула. – Говорю, что у меня есть немногое. Я даже не знаю, выйду ли из этого поселения живой. Я мало что могу тебе предложить, но…

Сэл с трудом сглотнула, открыла глаза.

Они не горели. Они поблескивали.

– Лиетт, – произнесла Сэл, – должна отсюда выбраться. Вот, что я тебе говорю. И говорю, что ты должен это обеспечить.

Мерет уставился на перо. Такое маленькое и простое. Всего лишь перо с каплей краски. А Сэл протягивала его, словно клинок, словно даже хуже клинка. Она его оплакивала. Скиталец сделает ради него все, что угодно. А поселение… поселение…

– Сэл, – шепнул Мерет. – Малогорка в опасности?

Она помедлила, потом кивнула.

– Из-за тебя?

Опять кивок.

Мерет знал это и раньше. А теперь поверил. Все, что говорила Синдра – правда. Все, что он здесь сделал, вело к тому, что Малогорка сгорит.

Мерет покинет это поселение, пепел и золу, в которые оно превратится. И если возьмет перо – вот и все, что у него отсюда останется.

Все ради нее. Ради Лиетт. Ради них обеих.

Мерет нахмурился. И глубоко вздохнул. И посмотрел Сэл в глаза.

– Давай сразу проясним, – сказал он, схватив с ладони Сэл перо, – если ты все-таки отсюда выйдешь, ты ее найдешь. И меня. Потому что ты будешь должна мне куда больше, чем сраное перо.

* * *

– Ты что делаешь?

Голос Синдры так сочился презрением, что заглушил стон осей и заледеневших колес повозки. Мерет решил ее с этим поздравить – но потом, когда не будет весь обливаться потом.

– А на что похоже? – прохрипел он, с силой дергая хомут.

Колеса слабо, но упрямо скрипнули в ответ.

– Ты, судя по всему, пытаешься выкатить старую повозку Родика из амбара, – проговорила Синдра. – А выглядит, будто занимаешься, мать твою, дурью.

– Ладно, ладно, – проворчал Мерет, морщась от усилий. – Лишь бы хоть один из нас был в курсе событий.

Синдра наблюдала, скрестив руки на груди.

– Тут или один, или другой. Или ты, блядь, не заметил, что кроме нас никого не осталось?

Мерет замер, глянул на Синдру исподлобья.

– Они нормально выбрались?

– Я… – Гнев ее самую малость поутих. – Да. Всем пожилым и детям нашлось место на повозках. Остальные пешие. Еды, воды и тепла им хватит, чтобы добраться куда они там идут. Об этом я позаботилась.

Мерет кивнул.

– Спасибо, Синдра. За все.

И вернулся к попыткам сдвинуть повозку.

– После всего, что я для тебя сделала, я заслужила бо́льшую благодарность, чем несколько пустых слов, мальчик.

– Все, что осталось в моем доме – твое.

Лицо Синдры вытянулось.

– Ты и правда уходишь? Покидаешь Малогорку?

– Сюда идут солдаты. Ты сама говорила.

– И ты мне не верил. Что изменилось? Это она тебе сказала, что будет?

Мерет закряхтел, толкая повозку.

– Сказала.

– Значит, повозка для нее, поэтому ты не сам по себе.

Мерет стиснул зубы. Колеса заскрипели.

– Для нее.

– Кретин, – прорычала Синдра. – Сраный кретин. Ты знаешь, что это за баба? Знаешь, что она сотворила? С поселением?

На этот раз Мерет не потрудился ответить. Синдра все равно не заметила.

– Малогорка была их домом, Мерет. Нашим домом. А эта баба свалилась с неба и его разрушила. И ради чего? Другой бабы?

– Она важна.

– Никто не важен настолько.

– Наверное.

Синдра нахмурилась.

– Тогда почему ты все это делаешь? Почему…

– Потому что я, блядь, не знаю, что еще делать! – рявкнул Мерет. Соленый пот попал в глаза, обжег, но Мерет не моргнул. Он заставил себя смотреть на Синдру, заставил себя толкать хомут. – Я аптекарь. Я смешиваю травы и вправляю кости, а люди все равно умирают. Ты боец, у тебя есть меч. Но люди все равно умирают.

– Люди всегда будут умирать, Мерет. Ничего не поделаешь.

– Да. Не поделаю. И помощь ей тоже ничего не поделает. – Он горячо выдохнул. – Не знаю, что поделает. И поделает ли хоть что-то вообще. Но знаю, что не могу просто смотреть. – Мерет закряхтел, как следует уперся пятками, зажмурился и снова толкнул. – Поэтому вот. Еще потом скажут, что я не делал все, что мог.

Мерет налег на хомут изо всех сил. Колеса и не подумали шелохнуться. Наверное, воображение разыгралось, но не стали ли эти колеса еще упрямей, чем мгновение назад?

Он открыл глаза. Все-таки не воображение. А Синдра, которая уперлась в хомут с другой стороны.

– Нет, – заявила она.

– Нет? – переспросил Мерет, не двигаясь.

– Нет, я не дам тебе сломать себе жизнь, – Синдра толкнула хомут. – Нет, я не дам тебе загубить себя ради этой бабы. И нет, я не собираюсь смотреть, как еще один хороший человек умирает за херовые идеи из уважения к тем, кто этого не достоин.

– Ты меня не остановишь! – заорал Мерет, наваливаясь на хомут.

Колеса скрипнули.

– Я укладывала на лопатки мужиков в шесть раз больше тебя, мальчик. Я тебя остановлю. – Синдра навалилась со своей стороны.

Колеса скрипнули натужнее.

– Людей в шесть раз больше меня не бывает! С дороги, Синдра!

Мерет налег сильнее. Колеса заскрежетали.

– Черт побери, нет! Хочешь уехать, давай уедем. Но так, чтобы с хорошим шансом. Образумься уже, блядь.

Синдра тоже налегла. Колеса взвизгнули.

– Нет! – заорал Мерет.

– Вот кретин, ты же не можешь всерьез…

– Я серьезен. – Мерет зажмурился, толкнул изо всех сил. – Я серьезен, и я здесь, и я могу что-то сделать, и я, блядь, сделаю!

Раздался свист протеза, Синдра гневно пнула повозку.

– Не с этим куском сраного…

Колеса хрустнули.

Со спиц и осей отвалились грязь и лед, повозка вдруг покатилась. На земляной пол шлепнулось что-то тяжелое. Под сотрясший амбар вопль повозка прогрохотала наружу.

Мерет не открывал глаз, пока не ощутил на лице холодный воздух. А когда открыл, Синдры рядом не оказалось.

– Сраный кусок бесполезного, мать его…

Он повернулся на ругань и увидел, что Синдра растянулась на полу амбара. Она, неловко двигаясь, силилась встать на ноги. Мерет не сразу понял, что произошло.

«Поршни, – подумал он, глянув на безвольно свисающий от колена металл. – Поршни протеза. Они откололись. А я говорил не тянуть так долго, а найти того, кто в них смыслит. Мне нужно…»

Осекшись, Мерет уставился на Синдру.

«Нужно что? Ей помочь? Чтобы она встала и тебя остановила? Остановила все это? – Он сглотнул горечь, встретившись с Синдрой глазами. – Нет. Нельзя опять бездействовать. Нельзя просто уйти».

Мерет закрыл глаза. И снова налег на повозку.

«С ней все будет в порядке. Она знает, как починить протез».

Снегопад усилился. Холодный ветер взметнул волосы Мерета.

«Она разберется, как встать. Из-за холода поболят суставы, но она крепкая. Она справится».

Мороз пробрал до костей. Тихо застонал ветер.

«Она солдат. С ней все будет в порядке».

Мерет продолжал толкать повозку. Пока не остановился.

– Да твою-то ж мать, – вздохнул он.

Синдра привалилась к дверному косяку и лупила кулаком протез, будто избиение помогло бы ему заработать. С ее губ изливался поток ругани, каждая злей, отчаянней предыдущей.

– Давай, ну давай уже, тупой ты кусок говна. – Голос Синдры стал хриплым, в глазах блестели слезы. – Сраная магия. Ну почему ты не двигаешься? Почему просто не…

Она умолкла, лишь когда Мерет приблизился. Отвернулась, когда он уставился на протез.

– Я могу помочь? – спросил Мерет.

Синдра встретилась с ним взглядом, плотно сжимая губы, отказываясь проронить хоть слово. Через некоторое время она кивнула столь быстро и сухо, что Мерет, если б моргнул, то не заметил бы. Он кивнул в ответ – так же кратко.

Мерет опустился на колени, вытащил из сумки инструмент, принялся заталкивать поршни обратно в гнезда.

– Это ничего не меняет, – буркнула Синдра. – Ты кретин.

– А ты пытаешься меня спасти, и кем это делает тебя?

– Такой же кретинкой.

– Да уж, – тихо произнес Мерет. – Иначе оба бы нашли себе город побольше, чем дыра вроде Малогорки.

Синдра окинула взглядом поселение, исчезающие под снегом домишки.

– Ага, та еще куча дерьма. – Синдра помолчала. – Но не без очарования.

– Да, – согласился Мерет. – И не без хороших людей.

– А еще кретинов, которые выстроили ее в такой глуши.

– Что объясняет, почему здесь остались еще два кретина, м-м? – Мерет вернул поршень на место. – И почему эти два кретина должны вместе уйти?

Синдра задержала на Мерете взгляд, хмуро скривив губы. Но уже, по крайней мере, не скалилась.

– Ты все-таки не передумал.

Мерет покачал головой.

– Ты все-таки будешь пытаться им помочь.

Мерет кивнул.

– Даже если они того не заслуживают.

– Я… – Он вздохнул, защелкнул последний поршень. – Я не собираюсь никого бросать, Синдра. Ни их. Ни тебя.

Она уставилась на протез, перекатила лодыжку из стороны в сторону. Сигилы слабо оживились. Металл обнадеживающе скрежетнул.